Текст книги "Граница вечности"

Автор книги: Кен Фоллетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 51 (всего у книги 75 страниц)

Валли вовсе не любил Бип больше всех на свете. Она ему очень нравилась – она была красива, забавна и великолепна в постели. Они подходили друг другу, но она не подходила на роль единственной девушки в мире. Валли не стал бы спать с ней, если бы мог предположить, что это приведет к развалу группы. Но он не думал о последствиях, он жил сиюминутной жизнью, как и должны жить люди. Особенно легко поддаваться таким порывам, когда ты накурился до одури.

Она все не приходила в себя, после того как Дейв бросил ее. Возможно, поэтому ей и Валли было хорошо вместе: она потеряла Дейва, а он потерял Каролин.

Валли был поглощен своими мыслями и вернулся к реальности, только когда объявили Бобби Кеннеди.

Бобби оказался ниже ростом, чем его представлял себе Валли, и держался не очень уверенно. Он подошел к трибуне, слегка улыбаясь и робко помахав рукой. Он положил руку в карман пиджака, и Валли вспомнил, что президент Кеннеди делал точно так же.

Кто-то сразу же поднял плакаты. Валли увидел, что на некоторых было написано: «Поцелуи меня, Бобби!» и «Бобби клевый парень». Бип тоже достала из брючины скрученный в рулон лист бумаги с простой надписью «Предатель» и вместе с Валли подняла его над головой.

Бобби начал свою речь, изредка бросая взгляд то на одну, то на другую картотечную карточку, пачку которых он достал из внутреннего кармана.

– Позвольте мне сначала принести извинение, – сказал он. – Я имел отношение ко многим принятым ранее решениям по Вьетнаму, решениям, приведшим нас на нынешний путь.

– Повинную голову меч не сечет! – выкрикнула Бип, и люди вокруг нее засмеялись.

Бобби продолжал со своим бостонским акцентом:

– Я хочу нести свою долю ответственности. Прошлые ошибки не имеют срока давности в силу своих последствий. Трагедия – это способ для живущих обрести мудрость. «Не в позор ошибка, это общий всех людей удел, – писал древнегреческий драматург Софокл. – Но раз ошибся человек, не будет он ни безумным, ни бессчастным, если путь к исцеленью из беды найдет. Убожества примета – гордый нрав».

Публике это понравилось, и она зааплодировала. В этот момент Бобби взглянул на свои записи, и Валли отметил, что он делает театральную ошибку. Должен происходить двусторонний обмен. Толпа хотела, чтобы ее герой посмотрел на людей и признал их похвалу. Казалось, что Бобби приведен ими в замешательство. Как понял Валли, политический митинг такого рода давался ему нелегко.

Бобби продолжал высказываться о Вьетнаме, но, несмотря на успех его начального признания, ему не удавалось произвести желаемого эффекта. Он говорил неуверенно, запинался и повторялся. Он стоял без движения, словно одеревенев; казалось, ему лень пошевелиться или сделать жест рукой.

Некоторые из недоброжелателей перебивали его, но Валли и Бип не последовали их примеру. В этом они не видели необходимости. Бобби убивал себя без вмешательства со стороны.

Во время одной из заминок заплакал ребенок. Краем глаза Валли заметил, что встала какая-то женщина и стала продвигаться к выходу. Бобби остановился на полуслове и сказал:

– Пожалуйста, не уходите, мэм.

В зале захихикали. Женщина остановилась в проходе и посмотрела на Бобби.

– Я привык, когда плачут дети, – проговорил он.

Послышался смех: все знали, что у него десять детей,

– Кроме того, – добавил он, – если вы уйдете, газеты напишут, что я безжалостно выставил мать с ребенком из зала.

Собравшиеся отреагировали на это восторженными возгласами: многие молодые люди не любили прессу за предвзятое освещение демонстраций.

Женщина улыбнулась и вернулась на место.

Бобби взглянул на свои записи. В какой-то момент он произвел впечатление добросердечного человека и мог бы расположить к себе толпу. Но у него это не получилось, потому что он снова обратился к приготовленной речи. Валли подумал, что он упустил свой шанс.

Потом Бобби, видимо, сам понял это. Он вскинул голову и сказал:

– Мне здесь холодно. А вам?

– Они взревели в знак согласия.

– Хлопайте, – выкрикнул он. – Давайте, это согреет вас.

Он захлопал, и публика, засмеявшись, стала делать то же самое.

Через минуту он перестал хлопать и сказал:

– Теперь я чувствую себя лучше. А вы?

Они дружно ответили согласием.

– Я хочу поговорить о приличии, – возобновил он свою речь, но теперь уже не обращался к своим записям. – Некоторые полагают, что носить длинные волосы неприлично, а также ходить босиком и курить в паркет. Скажу, что я думаю. – Он повысил голос. – Неприлична бедность. – отозвался одобрительными возгласами. – Неприлична неграмотность. – Они снова зааплодировали. – И я заявляю здесь, в Калифорнии, что неприлично мужчине в поте лица работать в поле без надежды послать своего сына в колледж.

Никто в зале не сомневался в искренности Бобби. Он убрал карточки в карман. Он заговорил страстно, размахивал руками, стучал кулаком по трибуне, и слушатели реагировали на силу его эмоций, шумно одобряя каждую его фразу. Валли взглянул на их лица и узнал выражения на лицах, которые он видел, когда сам стоял на сцене: юноши и девушки тогда с восторгом и обожанием смотрели на него горящими глазами, открыв рот.

Никто никогда так не смотрел на Джина Маккарти.

В какой-то момент до сознания Валли дошло, что он и Бип тихо опустили свой плакат со словом «предатель» и бросили его на пол.

Бобби говорил о бедности.

– В дельте Миссисипи я видел детей с раздутыми животами и болячками на лице от голода. – Он снова повысил голос. – Я считаю, это недопустимо. Индейцы, живущие на тощих землях в резервациях, питают так мало надежд на будущее, что самая распространенная причина смерти среди юношества – это самоубийство. Я считаю, что они заслуживают лучшей доли.

Люди в черных гетто слышат много обещаний равенства и справедливости, в то время как их дети ходят в те же самые разрушающиеся школы и ютятся в грязных жилищах, кишащих крысами. Я уверен, что Америка может дать им больше, чем это.

Валли почувствовал, что он приближается к кульминации.

– Я пришел сюда сегодня, чтобы обратиться к вам за помощью, которая понадобится мне через несколько месяцев, – сказал Бобби. – Если вы тоже считаете, что бедность неприлична, окажите мне вашу помощь.

Они закричали, что сделают это.

– Если вы тоже считаете, что дети не должны голодать в нашей стране, примите участие в моей кампании.

Они поддержали его громкими возгласами.

– Считаете ли вы, что Америка станет лучше?

– Да! – закричали они.

– Тогда присоединяйтесь ко мне, и Америка станет лучше! Он отошел от трибуны, толпа пришла в бешеный восторг. Валли посмотрел на Бип. Он понял, что она испытывает такие же чувства, как и он.

– Как ты думаешь, он победит? – спросил Валли.

– Да, – ответила Бип. – Перед ним прямая дорога в Белый дом.

* * *

За десять дней Бобби посетил тринадцать штатов. В конце последнего дня он и сопровождающие его лица сели в самолет в Финиксе, чтобы лететь в Нью-Йорк. К тому времени Джордж Джейкс был уже уверен, что Бобби станет президентом.

Принимали его повсюду с большим энтузиазмом. В аэропортах собирались тысячи встречающих. Толпы народу выстраивались вдоль улиц, по которым следовал его кортеж. Бобби всегда стоял на заднем сиденье автомобиля с открытым верхом. Джордж и другие, сидящие на полу, держали его за ноги, чтобы люди не вытащили его из машины. Дети бежали с ней рядом и кричали: «Бобби!» Если машина останавливалась, люди бросались к нему. Они отрывали его запонки на рукавах, пуговицы на пиджаке, отстегивали зажим для галстука.

В самолете Бобби начинал доставать из карманов разные записки. Они сыпались оттуда, как конфетти. Джордж поднимал их с ковра. Аккуратно написанные и сложенные, их десятками засовывали Бобби в карманы. Его приглашали в колледжи на выпускные церемонии, просили навестить больных детей в городских больницах, ему сообщали, что за него молятся в пригородных домах и зажигают свечи в сельских церквах.

Бобби снимал пиджак и по привычке оставался в рубашке с засученными рукавами. Вот тогда-то Джордж обратил внимание на его руки. От запястья до локтя на них росли волосы, но не это поразило Джорджа. Руки все опухли, и на них были кроваво-красные царапины. Как понял Джордж, их оставляли люди, когда прикасались к нему. Они не хотели причинять ему боль, просто они так обожали его, что вцеплялись в него.

Люди нашли героя, которого хотели, но и Бобби нашел себя. Вот почему Джордж и другие помощники называли происходящее «Последнее турне свободных». Бобби нашел свой собственный стиль. В нем по-новому проявилась харизма, которой обладали Кеннеди. Его брат был обаятельным, но сдержанным, хладнокровным и замкнутым – что годилось для 1963 года. Бобби был более открытым. В лучшем случае он давал людям почувствовать, что он распахивает душу, признаваясь, что он человек с недостатками, который хочет делать правильные вещи, но не всегда уверен, какие именно. Девиз 1968 года был: «Пусть все всё видят». Бобби с удовольствием следовал ему, и люди любили его за это.

Половину тех, кто летел в самолете обратно в Нью-Йорк, составляли журналисты. В течение десяти дней они фотографировали и снимали на кинопленку восторженные толпы и писали репортажи, как возродившийся Бобби Кеннеди завоевывает сердца избирателей. Закулисным политическим деятелям демократической партии мог не нравиться юношеский либерализм Бобби, но они не осмелились бы игнорировать феномен его популярности. Как они могли скрыто навязывать Линдона Джонсона в качестве кандидата на пост президента на второй срок, если американский народ требовал Бобби? И если бы они выставили альтернативного кандидата, являющегося сторонником войны – вице-президента Губерта Хамфри, например, или сенатора Маски, – он забрал бы голоса избирателей у Джонсона, не причинив вреда Бобби. Джордж не представлял, как можно было не выставить кандидатуру Бобби.

И Бобби победит республиканца. И им почти наверняка будет хитрый Дик Никсон, который уже однажды потерпел поражение в борьбе с одним из Кеннеди.

На дороге в Белый дом, казалось, препятствий нет.

Когда самолет подлетал к аэропорту Джона Кеннеди в Нью-Йорке, Джордж строил догадки, что противники Бобби попытаются сделать, дабы остановить его. Президент Джонсон должен был выступать по телевидению в тот вечер, когда самолет еще находился в воздухе. Джорджу не терпелось поскорее узнать, что сказал Джонсон. Ему не приходило в голову ничего, в чем бы была разница.

Один из журналистов сказал Бобби:

– Должно быть, что-то есть в том, что самолет приземляется в аэропорту, носящем имя вашего брата.

Это был недобрый, навязчивый вопрос журналиста, который рассчитывал спровоцировать невоздержанный ответ, могущий лечь в основу репортажа. Но Бобби, привыкший к этому, только ответил:

– Мне хотелось бы, чтобы он по-прежнему назывался «Айд-луайлд».

Самолет подрулил к терминалу. Прежде чем погасло табло «Пристегните ремни», на борт поднялся человек и побежал по проходу к Бобби. Это был председатель отделения демократической партии Нью-Йорка. Еще не добежав до Бобби, он закричал:

– Президент не будет выдвигать свою кандидатуру! Президент не будет выдвигать свою кандидатуру!

– Повторите, – сказал Бобби.

– Президент не будет выдвигать свою кандидатуру!

– Не может быть!

Джордж опешил. Линдон Джонсон, который ненавидел семью Кеннеди, осознал, что ему не победить при выдвижении кандидатов от демократической партии, вопреки всем причинам, пришедшим на ум Джорджу. Но он надеялся, что другой кандидат демократов, являющийся сторонником войны, нанесет поражение Бобби. Джонсон понял, что он сможет помешать Бобби выставить свою кандидатуру на пост президента, только если сам не примет участие в гонке.

Теперь уже никому не придет в голову заключать пари.

Глава сорок вторая

Дейв Уильямс понял, что его сестра что-то затевает.

Он готовил свое собственное телевизионное шоу «Дейв Уильямс и друзья». Когда ему высказали эту идею, он не воспринял ее серьезно: она казалась излишним раздуванием успеха, доставшегося «Плам Нелли». Сейчас группа распалась, и Дейву понадобилось шоу, с которого начиналась бы его самостоятельная карьера. Этот проект обязан быть хорошим.

Продюсер предложил пригласить в качестве гостя ставшую кинозвездой сестру Дейва. Иви была в еще большем фаворе. Ее последний комедийный фильм о девушке со снобистскими наклонностями, которая наняла чернокожего юриста, имел огромный успех.

Иви предложила спеть дуэтом с партнером по фильму, известным киноактером Перси Марквандом. Продюсеру Чарли Лэклоу понравилась идея, но выбор песни вызвал у него сомнения. Чарли был невысокого роста, задиристый человек со скрипучим голосом.

– Это должна быть шуточная песня, – заявил он. – Они не могут петь «Настоящая любовь» или «Крошка, на улице холодно».

– Легче сказать, чем сделать, – возразил Дейв_. – Большинство дуэтов романтические.

Чарли затряс головой.

– Бросьте, телевидение. Нельзя даже намекнуть на секс между белой женщиной и чернокожим мужчиной.

– Они могли бы спеть «Все, что ты можешь делать, я могу делать лучше». Это комично.

– Нет. Люди подумают, что это намек на гражданские права.

Чарли Лэклоу был толковый, но Дейву он не нравился. Он никому не нравился. Раздражительный по натуре, он всегда наскакивал на людей, и попытки Дейва заискивать перед ним только приводили к худшему.

– А как насчет «Пересмешника»? – предложил Дейв.

Чарли подумал минуту.

– «Коль пересмешник не запоет, ко мне мой миленький придет и колечко принесет», – пропел он, а потом оказал:

– Думаю, таким образом мы выйдем из положения.

– Ну, конечно, – успокоился Дейв. – Оригинальная запись была сделана дуэтом братом и сестрой Чарли и Инес Фокс. Никому в голову не приходило, что там содержится намек на кровосмешение.

– Хорошо.

Когда Дейв обсудил с Иви чувствительность американских телезрителей и объяснил, из каких соображений был сделан такой выбор песни, она согласилась, вот только в ее глазах блеснул слишком хорошо знакомый Дейву огонек. Он предвещал всякие неприятности. Такой огонек вспыхнул перед школьной постановкой «Гамлета», когда в роли Офелии она сбросила с себя одежду на сцене.

Они также обсудили его разрыв с Бип.

– Все реагируют так, словно это был типичный юношеский непродолжительный роман, – пожаловался Дейв. – Но я покончил с юношескими романами задолго до того, как перестал быть юношей, и мне не особенно нравилось крутить направо и налево. Я серьезно относился к Бип, мне хотелось иметь детей.

– Ты вырос быстрее Бип, – сказала Иви. – И я выросла быстрее, чем Хэнк Ремингтон. Хэнк сошелся с Анной Мюррей. Я слышала, он больше не заводит романов. Может быть, так будет и с Бип.

– И для меня это будет слишком поздно, как и для тебя, – с горечью заметил Дейв.

Сейчас оркестр настраивался, Иви красилась, Перси надевал костюм. Тем временем режиссер Тони Петерсон попросил Дейва записать его вступление.

Шоу пойдет в эфир в цвете, и Дейв надел бордовый бархатный костюм. Он посмотрел в камеру, представив, будто Бип вернулась к нему и протягивает руки, чтобы обнять его, и улыбнулся.

– Сейчас, друзья, для вас сюрприз. У нас в студии обе кинозвезды из популярного фильма «Моя покупательница и я»: Перси Маркванд и моя родная сестра Иви Уильямс.

Он захлопал в ладоши. В студии было тихо, но звук зрительских аплодисментов будет наложен на саундтрек, до того как шоу пойдет в эфир.

– Мне нравится твоя улыбка, Дейв, – сказал Тони. – Давай еще раз.

Они сделали три дубля, и Тони выразил свое удовлетворение.

В этот момент появился Чарли с мужчиной сорока с лишним лет в сером костюме. Дейв сразу заметил, что у Чарли подобострастный вид.

– Дейв, я хочу, чтобы ты познакомился с нашим спонсором, – сообщил он. – Это Алберт Уортон, большой босс в компании «Нэшнл соуп» и один из ведущих бизнесменов в Америке. Он прилетел из Кливленда, штат Огайо, чтобы познакомиться с тобой. Как это великодушно с его стороны, не так ли?

– Конечно, конечно, – сказал Дейв. Люди прилетали со всех уголков мира посмотреть на него, когда он давал концерты, но он всегда делал вид, что безмерно счастлив.

– У меня двое детей подросткового возраста, сын и дочь, – заговорил Уортон. – Они будут завидовать мне, что я познакомился с вами.

Дейв пытался сосредоточиться на подготовке грандиозного шоу, и ему меньше всего хотелось разговаривать с порошковым магнатом, но он сознавал, что должен быть вежливым с этим человеком.

– Я должен дать два автографа вашим детям, – сказал Дейв.

– Это доставит им громадное удовольствие.

Чарли щелкнул пальцами мисс Причард, секретарше, которая не отставала от него ни на шаг.

– Дженни, ангел мой, – обратился он к ней, хотя ей было в лучшем случае сорок лет. – Принеси из кабинета пару фотографий Дейва.

Уортон выглядел как типичный бизнесмен старой закалки, с короткими волосами и в неброской на вид одежде. Это подсказало Дейву спросить:

– Почему вы решили спонсировать мое шоу, мистер Уортон?

– Наша основная продукция – моющее средство под называнием «Фоум», – начал Уортон.

– Я видел рекламу, – с улыбкой проговорил Дейв. – «”Фоум” стирает чище, чем добела».

Уортон кивнул. Очевидно, каждый, кого бы он ни встретил, произносил этот рекламный лозунг.

– «Фоум» – известное и хорошо зарекомендовавшее себя средство за многие годы, – продолжал он. – По этой причине оно также стало немного устаревшим. Молодые домохозяйки любят говорить: «”Фоум”, да, моя мама всегда пользовалась им». Это прекрасно, но и опасно.

Дейву было забавно слышать, что о качестве коробки с моющим средством Уортон говорил, как о живом существе. Причем говорил без тени юмора или иронии, и Дейв подавил в себе желание воспринимать это несерьезно. Он сказал:

– Таким образом, моя задача довести им до ума, что «Фоум» не утратило новизны и нисколько не хуже, чем было всегда.

– Совершенно верно, – расплылся в улыбке Уортон. – И в то же время привнести в американские дома популярную музыку и хорошее настроение.

Дейв улыбнулся.

– Как хорошо, что я не имею никакого отношения к «Роллинг стоунз».

– Ну конечно, – сказал Уортон совершенно серьезно.

Вернулась Дженни с двумя цветными фотографиями 20x25 сантиметров и фломастером.

Дейв спросил у Уортона:

– Как зовут ваших детей?

– Кэролайн и Эдвард.

На каждой фотографии Дейв написал имя того, кому она предназначалась, и поставил свою подпись.

Тони Петерсон сообщил:

– Все готово для исполнения «Пересмешника».

Для этого номера сделали небольшую декорацию, изображавшую часть торгового зала в шикарном магазине со стеклянными шкафами, уставленными сверкающими предметами роскоши. Перси предстал в образе администратора в темном костюме с серебристым галстуком. Иви выступала в роли богатой покупательницы в шляпе, перчатках и с сумочкой. Они заняли места по обеим сторонам прилавка. Дейв улыбнулся тому, с каким старанием Чарли добивался, чтобы их отношения не воспринимались как амурные.

Они репетировали с оркестром. Песня была с оптимистическим настроем и легкомысленная. Баритон Перси и контральто Иви прекрасно гармонировали. В определенный момент Перси достал из-под прилавка клетку с птицей и поднос с кольцами.

– Здесь мы добавим закадровый смех. Он даст понять зрителям, что это смешно, – сказал Чарли.

Потом они исполнили номер перед включенными камерами. Первый дубль получился превосходно, но, как всегда, они сделали второй для верности.

Когда запись подходила к концу, Дейв чувствовал себя хорошо. Это был идеальный развлекательный сюжет для американских зрителей. Он начал верить, что у шоу будет успех. В последнем куплете песни Иви наклонялась через прилавок, поднималась на цыпочки и целовала Перси в щеку.

– Замечательно, – воскликнул Тони, выйдя на съемочную площадку. – Спасибо всем. Поставьте декорацию для следующего выступления Дейва, пожалуйста.

Было очевидно, что он растерян и торопится, и Дейв не понимал почему.

Иви и Перси ушли со съемочной площадки.

Мистер Уортона, стоявший рядом с Дойном, заметил:

– Мы не можем показывать этот поцелуй.

Прежде чем Дейв успел что-либо произнести, подобие грастно отозвался Чарли Лэклоу:

– Конечно, нет, не беспокойтесь, мистер Уортон, этого не будет, мы вырежем, вероятно, до того места, где Дейв аплодирует.

Дейв мягко заметил:

– Поцелуй мне показался прелестным и вполне невинным.

Уортон проговорил с суровой ноткой в голосе:

– Напрасно.

Дейв с тревогой подумал, не станет ли это предметом спора.

– Забудем об этом, Дейв, – сказал Чарли. – Мы не можем показывать по американскому телевидению межрасовый поцелуй.

Дейв удивился. Но подумав немного, он вспомнил, что к тем немногим чернокожим, которые появлялись на телеэкране, белые почти никогда не прикасались.

– Это политика или что-тоеще? – спросил он.

– Скорее неписаное правило, – ответил Чарли. – Неписаное и непреложное, – твердо добавил он.

Иви слышала препирательство и сказала с вызовом:

– Это почему?

Дейв увидел выражение на ее лице и про себя простонал. Иви не собиралась оставлять это. Она рвалась в бой.

Но на несколько мгновений стало тихо. Никто не решался что-либо сказать, особенно в присутствии Перси.

Наконец Уортон ответил на вопрос Иви в своем сухом бухгалтерском тоне.

– Потому что зрители не одобрят, – заявил он. – Большинство американцев считают, что не должно быть межрасовых браков.

Чарли Лэклоу добавил:

– Совершенно верно. То, что происходит на телеэкране, происходит у вас, в вашей гостиной, с вашими детьми, вашей тещей и свекровью.

Уортон взглянул на Перси и вспомнил, что тот женат на Бэйб Ли, белой женщине.

– Извините, если это оскорбляет вас, мистер Маркванд, – сказал он.

– Ничего, я привык, – спокойно ответил он, не показав, что он оскорблен, но и не проявляя желания делать из мухи слона. Дейв отметил про себя, что это в высшей степени тактично.

Иви возмущенно проговорила:

– Может быть, телевидению стоило бы развеивать людские предрассудки.

– Не будь наивна, – резко сказал Чарли. – Если мы покажем им что-нибудь, что им не нравится, они просто переключат канал.

– Тогда все каналы должные поступать одинаково и показывать Америку страной, где все равны.

– Из этого ничего не выйдет, – возразил Чарли.

– Может быть, не выйдет, но надо попробовать, – продолжала Иви. – У нас есть ответственность. – Она обвела глазами всех, кто стоял рядом: Чарли, Тони, Дейва, Перси и Уортона. Дейв почувствовал себя виноватым, встретившись с ней взглядом, поскольку знал, что она права. – У всех нас. Мы делаем телевизионные передачи, которые влияют на образ мышления людей.

Чарли решил возразить:

– Вовсе не обязательно…

Дейв перебил его:

– Постойте, Чарли. Мы оказываем влияние на людей. Если бы не влияли, мистер Уортон напрасно тратил бы деньги.

Чарли рассердился, но крыть ему было нечем.

– Сейчас у нас есть шанс сделать мир лучше, – не отступалась Иви. – Никто не возражал бы, если бы я поцеловала Бинга Кросби при показе по телевидению, когда перед экранами собирается больше всего зрителей. Пусть люди увидят, что нет никакой разницы, если щека, которую я целую, немного темнее.

Они все посмотрели на Уортона.

Дейв почувствовал, как выступил пот у него под плотно прилегающей украшенной оборками рубашкой. Ему не хотелось, чтобы Уортон обиделся.

– Вы хорошо спорите, юная леди, – заговорил Уортон. – Но у меня есть обязанности перед акционерами и служащими. Я здесь не для того, чтобы делать мир лучше. Я здесь для того, чтобы продавать «Фоум» домохозяйкам. И я не добьюсь этого, если моя продукция будет ассоциироваться с межрасовым сексом, при всем моем уважении к мистеру Маркванду. Кстати, Перси, я ваш большой почитатель, у меня есть все ваши пластинки.

Дейв поймал себя на том, что думает о Манди Лав. Он сходил с ума по ней. Она была чернокожей – с кожей не золотистого загара, как у Перси, а красивого темно-коричневого цвета. Он целовал ее тело, пока губы не начинали болеть. Он мог бы сделать ей предложение, если бы она не вернулась к своему старому дружку. И Дейв был бы сейчас в положении Перси, терпеливо слушая оскорбительный для него разговор.

– Я думаю, – сказал Чарли, – дуэт будет служить хорошим символом межрасовой гармонии без намека на скользкую темуо любовной связи между представителями разных рас. Я считаю, что мы сделали великолепную работу при условии, если мы исключим поцелуй.

– Ловко придумано, Чарли, – заметила Иви, – но это полная чушь, и вы знаете это.

– Это реальность.

Пытаясь разрядить обстановку, Дейв пошутил:

– Вы называете любовные отношения скользкой темой, Чарли? Забавно.

Никто не засмеялся.

Иви посмотрела на Дейва.

– Если без шуток, что ты собираешься делать, Дейв? – спросила она почти язвительно. – Мы воспитаны в духе борцов за правое дело. Наш отец участвовал в гражданской войне в Испании. Наша бабушка добилась для женщин права голоса. Ты собираешься сдаться?

– Ты – талант, Дейв, – вступил в разговор Перси Маркванд. – Ты им нужен. Без тебя у них не будет шоу. На твоей стороне сила. Воспользуйся ею для блага.

– Будьте реалистом, – сказал Чарли. – Без «Нэшнл соуп» не будет шоу. Нового спонсора придется еще поискать, особенно после того, как станет известно, почему мистер Уортон вышел из игры.

Собственно, Уортон не говорил, что он откажется от спонсорства из-за поцелуя, рассуждал Дейв. Но и Чарли не сказал, что нового спонсора невозможно будет найти – всего лишь трудно. Если Дейв настоит на том, чтобы оставить поцелуй, шоу пойдет своим чередом и телевизионная карьера Дейва может состояться.

Возможно.

– Значит решение за мной? – спросил он.

– Похоже, что так, – сказала Иви.

Готов ли он рисковать?

Нет, не готов.

– Поцелуй убираем, – произнес он.

* * *

Джаспер Мюррей полетел в Мемфис, чтобы разобраться в ситуации, возникшей в связи с забастовкой мусорщиков, которая стала выходить из-под контроля.

Джаспер представлял, что это такое. Как он считал, каждому человеку присуща жестокость. Она либо затаивается внутри, либо вырывается наружу, в зависимости от обстоятельств. Обычно люди ведут спокойный, законопослушный образ жизни, но под воздействием определенных причин большинство из них становятся способными пытать, насиловать и убивать.

В Мемфисе он выслушал обе стороны. Представитель мэрии утверждал, что какие-то пришлые агитаторы подстрекали бастующих к насильственным действиям. Забастовщики обвиняли полицию в жестокости.

Джаспер узнал, что мэром города был демократ Генри Лоуб, ярый расист, сторонник сегрегации, считавший, что белые и черные должны иметь «раздельные, но равные» условия, и открыто выступавший против постановления суда о десегрегации.

И почти все мусорщики были неграми.

Они имели такую маленькую зарплату, что многие получали пособие по программе социальной помощи. За сверхурочную работу им не платили. И город не признавал их профсоюз.

Но забастовка началась из-за плохой организации охраны труда. Два человека погибли при работе неисправных мусороуборочных машин. Лоуб отказывался списать старые машины или обеспечивать технику безопасности.

Городской совет постановил прекратить забастовку и признал профсоюз, но Лоуб не принял во внимание решение совета.

Начались акции протеста.

Они привлекли всеобщее внимание, когда Мартин Лютер Кинг выступил на стороне бастующих мусорщиков.

Кинг прилетел во второй раз в Мемфис в тот же день, что и Джаспер, в среду 3 апреля 1968 года. Город погрузился во тьму, когда вечером началась гроза. Под проливным дождем Джаспер пошел послушать выступление Кинга перед собравшимися в Масонском храме.

Первым с зажигательной речью выступил Ралф Абернети. Выше Кинга ростом, с более темной кожей, менее симпатичный и более агрессивный, он был ближайшим соратником и другом Кинга, а также, по слухам, они вместе пили и гуляли.

На встречу с Кингом пришли мусорщики, их семьи и сторонники. Глядя на их поношенную обувь и старую одежду, Джаспер понял, что это одни из беднейших людей в Америке. Не имевшие образования, они выполняли грязную работу и жили в городе, где их называли людьми второго сорта, черномазыми или боями. Но у них была гордость. Они больше не хотели терпеть этого. Они верили в лучшую жизнь. У них была мечта.

И у них был Мартин Лютер Кинг.

Выглядел он старше своих тридцати девяти лет. Он был несколько полноват, когда Джаспер увидел его в Вашингтоне на митинге. За пять лет, прошедших с тех пор он поправился и казался толстым. Если бы не его модный костюм, его можно было бы принять за лавочника. Но когда он начинал говорить, он становился гигантом.

Сегодня у него было пессимистичное настроение. При вспышках молний за окном и под громовые раскаты он рассказал собравшимся, что рейс, которым он собирался лететь в то утро, был задержан из-за сообщения, что на борту заложена бомба.

– Но для меня не имеет значения сейчас, когда я побывал на вершине горы, – оказал он, и слушатели отозвались оден брительными возгласами. – Я просто хочу исполнить Божью волю.

И затем под эмоциональным воздействием этих слов его голос начал вибрировать, как тогда, на ступенях мемориала Линкольна.

– И Он разрешил мне подняться на гору, – громко заговорил он. – И я огляделся вокруг. – Его голос стал еще громче. – И я увидел Землю обетованную.

Джаспер видел, что Кинг был действительно взволнован. Он вспотел, и слезы текли по его щекам. Толпа испытала те же сильные чувства и выкрикивала «Да!» и «Аминь!».

– Я не смогу добраться туда с вами, – продолжал Кинг дрожащим голосом, и Джаспер вспомнил, в Библии Моисей не дошел до Ханаана. – Но хочу, чтобы вы знали: наш народ придет на Землю обетованную. – Две тысячи человек зааплодировали и закричали «Аминь!». – Сегодня я счастлив. Меня ничто не беспокоит. Я никого не боюсь.

Потом, сделав паузу, он медленно произнес:

– Мои глаза узрели славу грядущего Господа.

С этими словами он словно отшатнулся от трибуны. Стоявший позади него Ралф Абернети подскочил, чтобы поддержать его, и усадил Кинга на место под ураган одобрительных аплодисментов, которые была не в состоянии заглушить гроза, бушующая над городом.

Следующий день Джаспер был занят освещением юридического спора. Город пытался добиться от судов запрещения демонстрации, которую Кинг намеревался организовать в предстоящий понедельник, а сам Кинг договаривался о компромиссе, который гарантировал бы проведение небольшого мирного марша.

Ближе к концу дня Джаспер позвонил в Нью-Йорк Хербу Гоулду. Они договорились, что Джаспер попытается организовать для Сэма Кейкбреда интервью с Лоубом и Кингом в субботу или воскресенье, Херб отправит съемочную группу, чтобы заснять демонстрацию в понедельник для репортажа, который будет показан в тот же день вечером.

После разговора с Гоулдом Джаспер поехал в мотель «Лорен», где остановился Кинг. Это было двухэтажное здание с балконами, выходившими в сторону автомобильной стоянки. Джаспер заметил белый «кадиллак», взятый напрокат, как он знал, для Кинга вместе с водителем мемфисским похоронным агентством, принадлежащим негру. Рядом с машиной стояла группа помощников Кинга, среди которых Джаспер заметил Верину Маркванд.