Текст книги "Граница вечности"

Автор книги: Кен Фоллетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 66 (всего у книги 75 страниц)

– Вы не имеете права! – выкрикнула она. – Вы должны предъявить документы.

Из квартиры появились два рослых полицейских, таща с собой Дануту с растрепанными волосами в ночной рубашке и в белом махровом халате.

Таня загородила собой им дорогу и показала пресс-карточку.

– Я – советская журналистка.

– Тогда прочь с дороги, – сказал один из полицейских. Пытаясь справиться правой рукой с сопротивляющейся Данутой, он сделал резкое движение левой рукой, в которой держал лом, и нечаянно задел Таню по лицу. От боли она отпрянула назад и почувствовала, что из раны потекла кровь, заливая правый глаз. Двое полицейских мимо Тани потащили Дануту к лестнице. Из квартиры вышел третий полицейский с пишущей машинкой и телефонным автоответчиком.

В дверях снова появился муж Дануты на этот раз с ребенком на руках.

– Куда вы ее уводите? – выкрикнул мужчина.

Полицейские не ответили.

– Я сейчас позвоню военным и все выясню, – сказала она ему.

Держась рукой за голову, она поднялась на свой этаж.

Посмотрев на себя в зеркало, она увидела глубокую рану на лбу, щека была залита кровью, опухла, и на ней появился синяк. Лишь бы кости остались целы, подумала она.

Она взяла трубку и позвонила Стасу.

Его телефон не отвечал.

Она включила телевизор и радиоприемник. Изображение на экране отсутствовало, радио молчало.

Значит, дело не только в Дануте, заключила она.

За Таней в квартиру вошла соседка.

– Я вызову доктора, – предложила она.

– У меня нет времени.

Таня пошла в свою маленькую ванную, смочила полотенце водой и осторожно протерла лицо. Потом она вернулась в спальню, быстро надела теплое белье, джинсы, плотный свитер и пальто на меховой подстежке.

Она сбежала по лестнице и села в свою машину. Снова пошел снег, но главные улицы были свободны от снега, и вскоре она поняла почему. Повсюду были танки и военные грузовики. С растущим предчувствием неотвратимого она поняла, что арест Дануты – это крупица чего-то широкомасштабно зловещего.

Однако войска, входившие в центр Варшавы, не были советскими. Происходившее отличалось от Праги 1968 года. На военной технике были эмблемы польской армии, и на солдатах была польская военная форма. Поляки захватили свою собственную столицу.

На улицах они устанавливали ограждения, но они только что начали свое дело и преграды можно было объехать по другому маршруту. Таня быстро вела машину, рискованно не сбавляя скорость на скользких поворотах, чтобы быстрее доехать до улицы Ивана Ольбрахта в западной части города. Она остановила машину у дома Стаса. Она знала адрес, но никогда не бывала здесь: он всегда говорил, что его жилье немного лучше казармы.

Она вбежала в дом. Ей понадобилось две минуты, чтобы найти нужную квартиру. Она постучала в дверь с надеждой, что он дома, хотя по большей вероятности он сейчас находился на улице, как и другие военные.

Дверь открыла женщина. Таня онемела от удивления. Неужели у Стаса еще одна подруга?

На стоящей перед ней блондинке приятной наружности была розовая ночная рубашка. Женщина с испугом смотрела на Танино лицо.

– Что с вами? – спросила она по-польски.

В коридоре позади женщины Таня увидела маленький красный трехколесный велосипед. Это не подружка Стаса, а его жена, и у них есть ребенок.

Ее пронзило чувство вины, как удар тока. Она отнимала его у семьи. И он лгал ей.

Усилием воли она вернула сознание к текущей реальности.

– Мне нужно поговорить с полковником Павляком, – сказала она. – Это срочно.

Женщина услышала русский акцент и сразу же изменилась. Сердито взглянув на Таню, она сказала:

– Так вы и есть русская шлюха?

Вероятно, Стасу не удалось удержать в полной тайне от жены свой любовный роман. Таня хотела объяснить, что она не знала, что он женат, но момент для этого был не подходящий.

– Сейчас не время для этого, – в отчаянии проговорила она. – Они занимают город. Где он?

– Здесь его нет.

– Вы поможете мне найти его?

– Нет. Убирайтесь к чертовой матери. – Женщина хлопнула дверью.

Таня осталась стоять перед закрытой дверью. Она дотронулась рукой до болевшей брови: казалось, что она еще больше отекла, и от этого у Тани неподобающий вид. Она не знала, что делать дальше.

Другим человеком, который мог знать, что происходит, был Камерон Дьюар. Едва ли она могла бы позвонить ему: как она предположила, все городские телефоны, скорее всего, отключены. Но Камерон мог пойти в американское посольство.

Она выбежала из дома, заскочила в свою машину и помчалась в южную часть города. Она ехала по окраинам, чтобы не попасть в городской центр, где улицы будут перекрыты.

Так значит, Стас женат. Он обманывал обеих женщин. И весьма удачно, с горечью подумала Таня. Вероятно, он заделался хорошим шпионом. Таня так рассердилась, что готова была послать ко всем чертям мужчин. Они все одинаковы.

Она увидела группу солдат, вывешивающих объявление на фонарный столб. Она остановила машину, но не рискнула выйти из нее. Это был указ от имени некого Военного совета национального спасения. Такого совета не существовало – это было вымышленное образование, несомненно, придуманное Ярузельским. Она с ужасом прочитала указ. Вводилось военное положение. Гражданские права временно отменялись, границы закрывались, передвижение между городами прекращалось, общественные собрания запрещались, вводился комендантский час с 10 часов вечера до 6 часов утра, и вооружённым силам разрешалось применять принудительные меры для восстановления законности и порядка.

Власти решили закрутить гайки. Все было тщательно спланировано – объявление отпечатали в типографии заранее. План выполнялся с безжалостной скрупулезностью. Были ли какие-то надежды?

Таня поехала дальше. На темной улице два человека в камуфляже появились в свете ее фар, и один поднял руку, давая знак, чтобы она остановилась. В этот момент Таня почувствовала боль в правой брови и приняла моментальное решение: до пола нажала педаль газа. Мощный немецкий двигатель рванул машину вперед. Ошеломленные люди отскочили в сторону. С визгом машина завернула за угол и скрылась из виду, не оставив им шанса применить оружие.

Несколькими минутами позже Таня остановилась у посольского здания из белого мрамора. Во всех окнах горел свет: они также, вероятно, пытались выяснить, что происходит. Она выскочила из машины мобежала к американскому морскому пехотинцу у ворот.

– У меня есть важная информация для Камерона Дьюара, – сказала она по-английски.

Морской шхотинец показал рукой куда-то позади нее.

– Это, должно быть, он.

Таня оглянулась и увидела подъезжающий зеленый польский «фиат». За рулем сидел Камерон. Таня подбежала к машине, и он опустил стекло. Как всегда, он обратился к ней по-русски:

– Боже мой, что вы сделали с лицом?

– У меня состоялся разговор со спецназовцем, – сказала она. – Вы знаете, что происходит?

– Арестованы почти все лидеры и активисты «Солидарности» – тысячи людей. Все телефоны молчат. На основных магистралях страны установлены заграждения.

– Но я не вижу русских!

– Все это устроили сами поляки.

– Знало ли американское правительство, что это должно было произойти? Стас сообщал об этом?

Камерон ничего не сказал.

Таня восприняла это как утвердительный ответ.

– Мог ли Рейган что-то сделать, чтобы не допустить этого?

У Камерона бездействие президента вызывало удивление и разочарование, как и у Тани.

– Я думал, что мог, – сказал он.

Таня выкрикнула пронзительным от отчаяния голосом:

– Тогда почему же не сделал?

– Не знаю, – ответил он. – Просто не знаю.

* * *

Когда Таня вернулась в Москву, в квартире матери ее ждал букет цветов от Василия. Как ему удалось разыскать розы в Москве в январе?

Цветы были единственным ярким пятном среди унылого ландшафта. Таня пережила два потрясения: Стас обманул ее, а генерал Ярузельский предал польский народ. Стас был не лучше, чем Паз Олива, и она не могла понять, в чем она ошибается. Может быть, она также ошибается в своих представлениях о коммунизме. Она всегда считала, что он нежизнеспособен. Она была школьницей в 1956 году, когда было подавлено восстание венгерского народа. Двенадцать лет спустя то же самое произошло с Пражской весной, и еще через тринадцать лет «Солидарность» ждало такое же будущее. Может быть, коммунизм и в самом деле – светлое будущее всего человечества, как в это верил до самой смерти дед Григорий? Если так, то мрачная жизнь уготована ее племяннику и племяннице, Димкиным детям – Грише и Кате.

Вскоре после Таниного возвращения домой Василий пригласил ее на ужин.

Теперь по обоюдному согласию они открыто могли быть друзьями. Он был реабилитирован. Не ослабевал успех его радиопрограммы, и он сиял звездой в Союзе писателей. Никто не знал, что он также был Иваном Кузнецовым, диссидентским автором повести «Во власти стужи» и других антисоветских книг, ставших бестселлерами на Западе. Замечательно, думала Таня, что ей и ему удавалось так долго сохранять эту тайну.

Таня собиралась уходить с работы и ехать к Василию, когда к ней подошел Петр Опоткин.

– Ты опять за свое, – промямлил он, сверля ее глазами сквозь облако дыма от торчащей во рту сигареты. – Твоей статьей о коровах недовольны на самом высоком уровне.

Таня ездила во Владимирскую область, где партийное руководство упустило из виду, что скот гибнет от голода, а корма гниют в сараях. Она написала злую статью, а Даниил выпустил ее.

– Как я понимаю, коррумпированные и ленивые хозяйственники, допустившие падеж скота, нажаловались тебе.

– Наплевать на них, – сказал Опоткин. – Я получил письмо от секретаря Центрального комитета, отвечающего за идеологию.

– Он что-то понимает в коровах?

Опоткин протянул ей лист бумаги.

– Нам нужно опубликовать опровержение.

Таня забрала его, но читать не стала.

– Почему ты так беспокоишься о людях, которые разрушают нашу страну?

– Мы не можем дискредитировать партийные кадры.

На Танином столе зазвонил телефон, и она взяла трубку.

– Таня Дворкина у телефона.

Показавшийся ей знакомым голос произнес:

– Вы писали статью о гибели коров во Владимире.

Таня вздохнула.

– Да, я уже получила нагоняй за это. А кто говорит?

– Секретарь, отвечающий за сельское хозяйство, Михаил Горбачев. Вы брали у меня интервью в 1976 году

– Я помню. – Горбачев, очевидно, собирался добавить свой упрек к тому, что она услышала от Опоткина, предположила Таня.

– Я звоню, чтобы поздравить вас с отличным анализом, – сказал Горбачев.

Таня была потрясена.

– Э… Спасибо.

– Крайне важно, чтобы мы ликвидировали подобные недостатки в наших колхозах.

– Э, товарищ секретарь, не могли бы вы сказать это моему главному редактору. Мы только что обсуждали статью, и он говорил об опровержении.

– Опровержении? Чушь какая-то. Передайте ему трубку.

С усмешкой Таня сказала Опоткину:

– Секретарь Горбачев хочет поговорить с вами.

Сначала Опоткин не поверил ей. Он взял трубку и спросил:

– Кто говорит?

Потом он все время молчал, лишь изредка повторяя:

– Да, товарищ Горбачев.

Наконец он положил трубку и ушел, не сказав Тане ни слова.

С чувством глубокого удовлетворения она смяла листок с опровержением и бросила его в корзину.

Она поехала к Василию, не зная, чего ожидать. Она надеялась, что он не станет заманивать ее в свой гарем. На всякий случай она надела простые брюки из саржи и тускло-коричневый свитер, чтобы не будоражить его воображение своим внешним видом. Тем не менее она с нетерпением ожидала этого вечера.

Он открыл дверь, представ перед Таней в синем свитере и белой рубашке, с виду как новых. Поцеловав его в щеку, она стала рассматривать, как он выглядит. Хотя он поседел, волосы оставались, как прежде, роскошными и волнистыми. В свои пятьдесят лет он был строен и худощав.

Он открыл бутылку шампанского и поставил на стол закуску: тосты с яичным салатом и помидорами, икрой с огурцом. Таню мучило любопытство, кто это все приготовил. Она не удивилась бы, если это дело рук одной из его пассий.

Квартира смотрелась комфортабельно, полная книг и картин. У Василия был кассетный магнитофон. Сейчас он не нуждался в деньгах даже без целого состояния на его счете в иностранной валюте, которое он не мог получить.

Он хотел знать все о Польше. Как Кремлю удалось разгромить «Солидарность», не осуществив ввода войск? Почему Ярузельский предал польский народ? Он думал, что его квартира не прослушивается, но на всякий случай включил Чайковского на кассете.

Таня сказала ему, что «Солидарность» не повержена. Она ушла в подполье. Многие из тех, кого арестовали после введения военного положения, все еще находились в тюрьме, но женоненавистническая тайная полиция недооценила ведущую роль женщин. Почти все активистки были на свободе, в том числе Данута, которую сначала арестовали, а потом отпустили. Она продолжала тайно работать, выпуская нелегальные газеты и брошюры, восстанавливая каналы связи.

Тем не менее Таня была настроена пессимистично. Если они Поднимутся снова, их снова разгромят. Василий не терял надежду.

– Им же почти удалось, – заметил он. – За полстолетия никто так близко не подходил к тому, чтобы нанести поражение коммунистическому режиму.

Таня чувствовала себя, как в прежние времена, комфортно и расслабленно после шампанского. В начале шестидесятых, до того как Василия посадили в тюрьму, они часто сидели так, разговаривая и споря о политике, литературе и искусстве.

Таня сказала ему о телефонном звонке Михаила Горбачева.

– Он со странностями, – сказал Василий. – В Министерстве сельского хозяйства мы часто видим его. Андроповский выкормок, он производит впечатление твердокаменного коммуниста. Его жена еще хуже. Тем не менее он поддерживает реформистские идеи, но так, чтобы не задеть тех, кто стоит выше него.

– Мой брат высокого мнения о нем.

– Когда умрет Брежнев, – чего осталось ждать совсем недолго, слава богу, – Андропов постарается взять бразды правления в свои руки и Горбачев поддержит его. Если эта затея им не удастся, с ними все будет кончено. Их сошлют куда-нибудь в провинции. Но если Андропов возьмет верх, у Горбачева будет большое будущее.

– В любой другой стране пятьдесят лет, как сейчас Горбачеву – самый подходящий возраст, чтобы стать лидером. Здесь он слишком молод для лидерства.

– Кремль – это дом престарелых.

Василий подал борщ с говядиной.

– Вкусно, сказала Таня. Она не могла не спросить:

– Кто варил его?

– Я, конечно. Кто же еще?

– Не знаю. У тебя есть домработница?

– Ко мне приходит одна бабушка убираться в квартире и гладить мои рубашки.

– Тогда одна из твоих пассий?

– У меня сейчас нет пассий.

Таню это заинтересовало. Она вспомнила их последний разговор перед ее отъездом в Варшаву. Он утверждал, что изменился и постарел. Она почувствовала, что ему нужно показать это, а не ограничиться словами. Она была уверена: это всего лишь уловка, рассчитанная на то, чтобы уложить ее в постель. Или она ошибалась? Она сомневалась в этом.

После ужина она спросила его, что он думает о тех гонорарах, которые накапливались в Лондоне.

– Ты должна взять эти деньги, – сказал он.

– Не говори глупости. Ты писал книги.

– Мне было мало чего терять – я уже находился в Сибири. Они больше ничего не могли мне сделать, разве что убить меня. А смерть в тех условиях была бы избавлением. А ты рисковала всем: карьерой, свободой, жизнью. Ты заслуживаешь этих денег больше, чем я.

– Я не взяла бы их, даже если бы ты мог дать их мне.

– Тогда они, вероятно, будут лежать там, пока я не умру.

– А ты не хотел бы попробовать эмигрировать на Запад?

– Нет.

– Ты уверен?

– Да, уверен.

– Почему? Ты мог бы писать обо всем, что тебе захочется. Не было бы никаких радиосериалов.

– Я не поехал бы… без тебя.

– Ты это серьезно?

Он пожал плечами.

– Я не рассчитываю на то, что ты поверишь мне. Почему ты должна верить? Но ты самый важный человек в моей жизни. Ты приехала в Сибирь разыскивать меня – ты, и никто другой. Ты пыталась добиться моего освобождения. Ты тайно переправляла мои труды в свободный мир. В течение двадцати лет ты была моим лучшим другом.

Эти слова тронули Таню до глубины души. Она никогда не смотрела на их взаимоотношения под этим углом зрения.

– Спасибо тебе за такое признание, – сказала она.

– Это не больше чем правда. Я никуда не поеду. Конечно, если ты не поедешь со мной, – добавил он.

Она не спускала с него глаз. Серьезное ли это предложение? Она не решалась задать такой вопрос. Она перевела взгляд на снежинки, кружащиеся в свете фонаря за окном.

– За двадцать лет мы даже ни разу не поцеловались.

– Это правда.

– И ты все еще думаешь, что я бессердечный Казанова.

Сейчас она и не знала, что подумать. Изменился ли он? И вообще, меняются ли люди? Она сказала:

– После стольких лет разве можно нарушать заведенный порядок?

– И все-таки я этого хочу всем своим сердцем.

Она перевела разговор на другую тему.

– Будь у тебя шанс, ты поехал бы на Запад?

– Только с тобой, и никак иначе.

– Мне всегда хотелось сделать Советский Союз лучше, но не бежать из него. Но после поражения «Солидарности» мне трудно поверить в лучшее будущее. Коммунизм может существовать тысячу лет.

– Во всяком случае, дольше, чем мы с тобой проживем.

Таня стояла на распутье. Она удивлялась, как ей хотелось поцеловать его. Еще больше ей хотелось остаться здесь, разговаривать с ним, сидя на диване в этой теплой квартире, когда за окном падают снежинки, долго-долго. Какое странное чувство, думала она. Возможно, это любовь.

И она поцеловала его.

Немного позже они пошли в спальню.

* * *

Наталья всегда первой приносила новости. Взволнованная, она вошла в кабинет Димки в канун Рождества.

– Андропов не будет присутствовать на заседании Политбюро, – сообщила она. – Он очень болен и не может выйти из больницы.

Очередное заседание Политбюро было намечено на следующий день после Рождества.

– Черт, – пробормотал Димка. – Это опасно.

Как ни странно, Юрий Андропов оказался хорошим советским руководителем. В течение пятнадцати предыдущих лет он успешно возглавлял пресловутую секретную службу КГБ. Вот и сейчас, будучи Генеральным секретарем Коммунистической партии Советского Союза, он продолжал безжалостно расправляться с диссидентами. Но внутри партии он проявлял удивительную терпимость к новым идеям и реформам. Как средневековый папа, который подвергал пыткам еретиков и все же обсуждал со своими кардиналами доводы против существования Бога. Андропов свободно говорил в своем узком кругу, в который входили Димка и Наталья, о недостатках советской системы. И разговоры приводили к действиям. Кураторство Горбачева с сельского хозяйства распространилось на всю экономику, и он предложил программу децентрализации советской экономики, отобрав у Москвы полномочия принятия решений и передав их управленцам, стоящим ближе к проблемам.

К сожалению, Андропов заболел незадолго до Рождества 1983 года, пробыв на руководящем посту менее года. Это встревожило Димку и Наталью. Соперник Андропова на лидерство, косный Константин Черненко, занимал второе место в партийной иерархии. Димка опасался, что Черненко воспользуется болезнью Андропова и приберет к рукам власть.

– Андропов написал речь, которая должна быть зачитана на заседании, – сказала Наталья.

Димка покачал головой.

– Этого недостаточно. В отсутствие Андропова Черненко будет председательствовать на заседании, и тогда все будут воспринимать его как исполняющего обязанности. И тогда вся страна покатится назад. – Такая перспектива была слишком удручающей, чтобы рассматривать ее.

– Нам нужно, чтобы председательствовал на заседании Горбачев.

– Но Черненко идет вторым номером. Жаль, что он не в больнице.

– Он скоро там будет, здоровьем он не блещет.

– Но, очевидно, не так скоро.

Наталья задумалась.

– Вообще-то Политбюро должно делать то, что скажет Андропов.

– А мог бы он дать указание, чтобы председательствовал на заседании Горбачев?

– Да, мог бы. Ведь он пока главный.

– Он мог бы добавить абзац к своей речи.

– Прекрасно. Я позвоню ему и предложу это.

Несколько позже в тот день Димке сообщили, что его просят зайти в кабинет Натальи. Войдя к ней, он заметил, что ее глаза восторженно сверкают. В ее кабинете также находился личный помощник Андропова Аркадий Вольский. Андропов вызывал его к себе в больницу и вручил ему написанное от руки дополнение к выступлению. Вольский дал его Димке.

Последний абзац гласил:

По понятным вам причинам я не смогу председательствовать на заседании Политбюро и Секретариата в дальнейшем. Поэтому я просил бы членов Центрального Комитета рассмотреть вопрос о передаче руководства Политбюро и Секретариата Михаилу Сергеевичу Горбачеву.

Все это Андропов изложил в виде предложения, но в Кремле предложение, исходившее от руководителя, было равносильно прямому указанию.

– Это будет как удар грома, – сказал Димка. – Они не посмеют ослушаться.

– Что мне с этим делать? – спросил Вольский.

– Во-первых, сделайте несколько ксерокопий, так, чтобы никому не пришло в голову порвать его. Потом… – Димка задумался.

– Не надо никому ничего говорить, – сказала Наталья. – Просто отдайте его Боголюбову. – Клавдий Боголюбов отвечал за подготовку документов к заседанию Политбюро. – Скажите ему, что нужно добавить дополнительный материал в красную папку с речью Андропова.

Они решили, что так будет лучше всего.

Рождество не было большим праздником. Коммунистам не нравилось его религиозное содержание. Санта-Клауса они заменили Дедом Морозом, а Деву Марию – Снегурочкой, и празднование перенесли на Новый год. Дети получали подарки к этому дню. Гриша, которому было двадцать лет, получил кассетный магнитофон, а четырнадцатилетняя Катя – новое платье. Димка и Наталья, как коммунистические политики высокого ранга, и не мечтали о том, чтобы праздновать Рождество, несмотря на свои взгляды. Они оба, как обычно, пошли на работу.

Днем позже он пошел в комнату Президиума на заседание Политбюро. Его встретила в дверях Наталья, которая пришла туда раньше. У нее был обескураженный вид. Она держала в руках раскрытую красную папку, где находился текст выступления Андропова.

– Они опустили последний абзац, – сказала она.

Димка тяжело сел на стул.

– Я не представлял, что Черненко осмелится, – проговорил он.

Он понял, что они ничего не могли поделать. Андропов лежал в больнице. Если бы он ворвался в комнату и закричал бы на всех, он восстановил бы свое влияние, но он не мог этого сделать. Черненко правильно оценил слабость Андропова.

– Они победили? – спросила Наталья.

– Да, – ответил Димка. – Эра застоя начинается снова.