Текст книги "Граница вечности"

Автор книги: Кен Фоллетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 65 (всего у книги 75 страниц)

– Я против военного вторжения, – сказал Димка.

– Вот так сюрприз, – саркастически заметил Филиппов.

Димка не обратил на это внимания и стал излагать свою точку зрения:

– И в Венгрии, и в Чехословакии контрреволюцию пытались совершить ревизионистские элементы в рядах коммунистической партии. Поэтому была возможность ликвидировать их наподобие того, как отрубают голову цыпленку. Они не пользовались народной поддержкой.

– В чем отличие этого кризиса?

– В Польше контрреволюционерами выступают лидеры рабочего класса при поддержке рабочего класса. Лех Валенса – электрик. Анна Валентинович – крановщица. Бастуют сотни предприятий. Мы имеем дело с массовым движением.

– Мы все равно должны подавить его. Ты действительно считаешь, что мы должны отказаться от польского коммунизма?

– Существует другая проблема, – вмешалась Наталья. – Деньги. В 1968 году у советского блока не было внешнего долга в размере миллиардов долларов. Сегодня мы полностью зависим от займов у Запада. Ты слышал, что сказал президент Картер в Варшаве. Кредиты Запада связаны с правами человека.

– И что?

– Если мы пошлем танки в Польшу, Запад закроет кредитную линию. Таким образом, товарищ Филиппов, ваше вторжение погубит экономику всего советского блока.

В комнате наступила тишина.

– У кого-то есть иные предложения? – спросил Димка.

* * *

Камерон воспринял как предзнаменование то, что польский офицер перешел на сторону американцев в то время, когда польские рабочие отвергли коммунистическую тиранию. Оба эти события были знаками одной и той же перемены. Отправляясь на встречу со Станиславом, он ощущал себя причастным к историческому потрясению.

Он вышел из посольства и сел в свою машину. Как он и рассчитывал, Марио и Олли следовали за ним. Было важно, чтобы он находился под их наблюдением, когда будет происходить встреча со Станиславом. Если все произойдет по задуманному плану, Марио и Олли добросовестно доложат, что ничего подозрительною не было.

Камерон надеялся, что Станислав получил и понял инструкции.

Камерон оставил машину на рыночной площади Старого города. С сегодняшним номером «Трибуна люду», официальной правительственной газеты, в руке он пересек площадь. Марио вышел из машины и пошел за ним. Спустя полминуты Олли присоединился к слежке на некотором расстоянии.

Камерон двигался по переулку, и двое агентов тайной полиции не отставали от него.

Он вошел в бар, сел у окна и попросил пива. Он мог видеть, как его тени околачиваются поблизости. Он сразу же заплатил за пиво, как только его принесли, чтобы можно было быстро уйти.

Он все время посматривал на часы, пока пил пиво.

В одну минуту третьего он вышел.

В Кэмп-Пири, учебном центре ЦРУ недалеко от Уильямсбурга, штат Виргиния, он снова и снова отрабатывал этот маневр. Там он выполнял его в совершенстве. Но сейчас впервые ему предстояло применить его в реальной обстановке.

Он немного ускорил шаг, когда приблизился к концу квартала. Поворачивая за угол, он оглянулся и увидел, что Марио позади него в тридцати метрах.

Сразу за углом находился табачный магазин. Станислав стоял там, где Камерон ожидал его увидеть – перед магазином, и рассматривал витрину. У Камерона было тридцать секунд, до того как Марио выйдет из-за угла – уйма времени, чтобы произвести молниеносную передачу

Все, что он должен был сделать, – это поменять газету, которую он нес, на ту, что держал в руке Станислав, точно такую же, за одним исключением: в ней будут спрятаны – если все пройдет успешно – фотокопии документов, хранящихся в сейфе Станислава в штабе армии.

Вот только возникла одна загвоздка.

В руке у Станислава газеты не было.

Вместо нее он держал большой темно-желтый конверт.

Он не выполнил точно его инструкцию. Либо он не понял, либо ему взбрело в голову, что детали не имеют значение.

Какой бы ни была причина, надвигалась катастрофа.

Паника сковала мозг Камерона. Он пошел неуверенным шагом. Он не знал, что делать. Ему хотелось обругать Стаса.

Потом он взял себя в руки, заставив себя успокоиться, и молниеносно принял решение. Он не будет отменять обмен. Он будет действовать по плану

Он направился прямиком к Станиславу

Когда он проходил мимо поляка, они быстро отдали друг другу то, что держали в руках.

Станислав сразу юркнул в магазин с газетой, исчезнув из поля зрения.

Камерон двинулся дальше с конвертом толщиной в дюйм, из-за того что был набит документами.

У следующего угла он снова оглянулся и мельком увидел Марио. Тот шел уверенно и беззаботно в двадцати метрах позади. Очевидно, он ничего не подозревал и даже не видел Станислава.

Заметил ли он, что в руках у Камерона нет газеты и что вместо нее у него конверт? Если заметил, то он мог арестовать Камерона и конфисковать конверт. А это конец его триумфа и конец Станиславу.

В этот теплый летний день Камерон был без пальто, под которым он мог бы спрятать конверт. Но даже если бы он шел в пальто и спрятал бы конверт, было бы еще хуже: Марио наверняка заметил бы, что Камерон с пустыми руками.

Сейчас он проходил мимо газетного киоска. Слава богу, он вовремя сообразил, что не может остановиться и купить газету на глазах Марио, поскольку это привлекло бы его внимание к тому, что у Камерона вдруг не стало газеты.

Он понял, что сделал глупую ошибку. Уловка с быстрым обменом так прочно засела в его голове, что ни о чем другом он не мог подумать. Ему нужно было просто взять конверт и не отдавать газету.

Сейчас слишком поздно.

Он чувствовал себя так, словно угодил в ловушку. Ему хотелось закричать от отчаяния. Все шло как по маслу, если бы не одна мелочь.

Он мог бы войти магазин и купить другую газету. Но это была Польша, а не Америка, и магазины там не на каждом шагу.

Он повернул еще за один угол и заметил мусорный бак. Аллилуйя! Он ускорил шаг и заглянул внутрь. Ему не повезло: газет там не было. На глаза ему попался журнал с цветной обложкой. Он схватил его и пошел дальше. На ходу он незаметно сложил журнал так, чтобы обложка была внутри, а печатный текст снаружи. Он поморщил нос: в мусорном баке было что-то отвратительное, и бумага впитала в себя запах. Он пытался не дышать глубоко, помещая конверт между страницами.

Сейчас он мог вздохнуть с облегчением, потому что выглядел почти так же, как раньше.

Он вернулся к своей машине и достал ключи. В этот момент, вероятно, они могли бы задержать его. Он представил, как Марио скажет ему: «Минуточку, позвольте мне посмотреть конверт, который вы пытаетесь спрятать». Быстрым движением он открыл дверцу и в этот момент засек Марио в нескольких шагах от себя.

Камерон сел в машину и положил журнал на пол со стороны пассажирского сиденья.

Подняв голову, он увидел, что Марио и Олли садятся в свою машину.

Похоже, ему удалось выйти сухим из воды.

Несколько мгновений он бы не в состоянии пошевельнуться от слабости.

Потом он завел мотор и поехал обратно в посольство.

* * *

Камерон Дьюар сидел в Лидкиной комнате и ждал, когда она придет домой.

На ее туалетном столике стояла его фотография. Камерону от этого стало так приятно, что он чуть не заплакал. Девушки никогда не просили у него фотографию, не говоря уже о том, чтобы вставлять ее в рамку и держать рядом с зеркалом.

Комната служила отражением ее личности. Ее любимым цветом был ярко-розовый, и в этих тонах были выдержаны скатерть, покрывало и подушки. В стенном шкафу висела одежда, которая украшала ее: короткие юбки, платья с глубоким вырезом из ткани с цветочным рисунком, бантиками и бабочками; там же лежала красивая бижутерия. На книжной полке стояли все романы Джейн Остин на английском языке и «Анна Каренина» Толстого на польском. В коробке под кроватью, как в тайнике с порнографией, хранились американские журналы об украшении дома с цветными фотографиями кухонных интерьеров, залитых солнцем.

Сегодня Лидка начала проходить утомительную проверку в качестве потенциальной жены американского гражданина. Ей предстояло выдержать более тщательное испытание, чем просто девушке. Она должна была написать автобиографию, отвечать на вопросы, что могло длиться несколько дней, в том числе с применением детектора лжи. Всем этим занимались сотрудники ЦРУ в каких-то помещениях посольства, а Камерон в это время занимался своей повседневной работой. И он мог видеться с ней, только когда она приходила домой.

Теперь Киту Дорсету стало трудно выгнать Камерона. Сведения, поставляемые Стасом, были на вес золота.

Камерон дал ему 35-миллиметровый фотоаппарат «Зоркий» советского производства, бывший копией «Лейки», чтобы он мог фотографировать документы, закрывшись у себя в кабинете, вместо того чтобы пользоваться ксероксом у секретарши. Он мог передавать Камерону сотни страниц документов, заснятых на пленки.

Последний вопрос, заданный Стасу отделением ЦРУ в Варшаве, был: что может вызвать наступление на запад Второго стратегического эшелона Советской армии. Документация, полученная в ответ, была настолько всеобъемлющая, что Кит Дорсет получил из Лэнгли письменную благодарность, что случалось нечасто.

А Стас пока все еще не попадался в поле зрения Марио и Олли.

Так что Камерон был уверен, что его не выгонят и ему не помешают жениться, если не выяснится, что Лидка агент КГБ.

Между тем Польша шла к свободе. Десять миллионов человек вступили в первое свободное профобъединение, названное «Солидарность». То есть каждый третий польский рабочий. Самая большая проблема для Польши теперь была не Советский Союз, а деньги. Забастовки и последующий паралич партийного руководства подорвали и без того слабую экономику. В результате возник тотальный дефицит. Правительство ввело нормирование мяса, масла и муки. Рабочие, добившиеся существенного повышения зарплаты, теперь не могли ничего купить на эти деньги. Курс доллара на черном рынке более чем удвоился со 120 до 250 злотых. Первого секретаря Терека сменил Каня, а его – генерал Ярузельский, в чем не было никакой разницы.

Мучимый сомнениями Лех Валенса и «Солидарность» не решались свергнуть коммунистическое правление. Готовилась всеобщая забастовка, отмененная в последний момент по совету папы римского и нового американского президента Рональда Рейгана, которые опасались кровопролития. Камерон был разочарован робостью Рейгана.

Он встал с кровати и накрыл стол. Он принес с собой два стейка. Естественно, дипломаты ни в чем не испытывали недостатка, и это при том, что поляки жили в условиях острого дефицита. Дипломаты платили долларами, в которых нуждалась страна, и за них они имели все, что хотели. Лидка, вероятно, питалась даже лучше, чем партийная элита.

Камерон прикидывал, когда лучше заняться с ней любовью – до ужина или после. Иногда предвкушение удовольствия тоже доставляло удовольствие. Случалось, что он очень торопился. Лидка ничего не имела ни против того, ни против другого.

Наконец она пришла домой. Она поцеловала его в щеку, поставила сумку, сняла пальто и пошла по коридору в ванную.

Когда она вернулась, он показал ей куски мяса.

– Очень хорошо, – сказала она, не взглянув на него.

– Что-то случилось? – спросил Камерон. Он никогда не видел ее в дурном настроении. Это было нечто невероятное.

– Я не хочу выходить замуж за агента ЦРУ, – сказала она.

Камерону потребовалось собрать всю волю, чтобы справиться с охватившей его паникой.

– Скажи, что случилось.

– Завтра я не пойду к ним. Я не хочу этого терпеть..

– В чем дело?

– Я чувствую себя преступницей.

– Почему? Что они сделали?

Наконец она посмотрела на него.

– Ты считаешь, что я воспользовалась тобой, чтобы уехать в Америку?

– Нет, я так не считаю.

– Тогда почему они меня спрашивают обэтом?

– Не знаю.

– Это имеет какое-то отношение к национальной безопасности?

– Вовсе нет.

– Они обвиняют меня во лжи.

– Ты говорила неправду?

Она пожала плечами.

– Я сказала им не все. Я – не монашка. У меня были любовники. Я умолчала об одном или двоих, но твое ужасное ЦРУ знало! Они, должно быть, побывали в моей школе.

– Я знаю, у тебя были любовники. У меня тоже были любовницы. – Хотя немного, подумал он, но не сказал этого вслух. – Мне нет до этого дела.

– Они выставляли меня проституткой.

– Мне жаль. Не имеет значения, что они думают о нас, коль скоро у них нет к тебе претензий с точки зрения безопасности.

– Они собираются рассказать тебе кучу всяких гадостей обо мне. То, что они узнали от людей, которые ненавидят меня: девушек, завидующих мне, парней, которым я отказала.

– Я не поверю им.

– Обещаешь?

– Да.

Она села к нему на колени.

– Прости, я погорячилась.

– Прощаю.

– Я люблю тебя, Камерон.

– Я тоже люблю тебя.

– Теперь я чувствую себя лучше.

– Хорошо.

– Хочешь, я сделаю так, чтобы ты тоже чувствовал себя лучше?

От этих слов у Камерона пересохло в горле.

– Да, пожалуйста.

Она встала.

– Тогда ложись на спину и расслабься, дорогой, – сказала она.

* * *

Дейв Уильямс прилетел в Варшаву со своей женой Бип и их сыном Джоном Ли на свадьбу шурина Камерона Дьюара.

Джон Ли не умел читать, хотя он был умным восьмилетним мальчиком и ходил в хорошую школу. Дейв и Бип показывали его психологу, который заключил, что ребенок страдает заурядным заболеванием, которое называется дислексия, или неспособность к чтению. Джон Ли научится читать, но ему понадобиться специальное обучение и упорство. Дислексия – наследственное заболевание и бывает у мальчиков чаще, чем у девчек.

Вот тогда Дейв понял, в чем состояла его собственная проблема.

– Я считал, когда учился в школе, что я тупой, – сказал он Бип в тот вечер в кухне из соснового дерева на ферме «Дейзи», после того как они уложили Джона Ли спать. – Учителя говорили то же самое. Родители видели, что я не тупой, поэтому пришли к выводу, что я лентяй.

– Ты не лентяй, – возразила она. – Ты самый работящий человек, каких только я знаю.

– Что-то со мной было не так, но мы не знали, что именно. Теперь все понятно.

– И мы сделаем все необходимое, чтобы Джон Ли не страдал, как ты.

Он получил объяснение, почему с детских лет испытывал трудности с чтением и письмом. Он перестал переживать из-за этого, с того времени как начал сочинять песни, которые были на устах у миллионов людей. Тем не менее сейчас у него словно гора свалилась с плеч. Тайна была разгадана, жестокая неполноценность получила объяснение. Самое важное состояло в том, что он знал, как избавить этого следующее поколение.

– И ты, должно быть, знаешь нечто другое? – спросила Бип, наливая в бокал каберне с фермы «Дейзи».

– Да, – сказал Дейв. – Вероятно, он мой.

Бип никогда не была уверена, кто отец Джона Ли: Дейв или Валли. По мере того как мальчик рос, менялась его внешность, и он становился все больше и больше похожим на Дейва, никто из супругов не знал, является ли сходство наследственным или благоприобретенным: жесты, манеру говорить, эмоциональность – все это мог перенять ребенок, который обожал своего отца. Но дислексию перенять нельзя.

– Это не окончательно, но весьма доказательно, – сказала Бип.

– Так или иначе, нам все равно, – отозвался Дейв.

Они договорились никогда не заводить разговор об этом сомнении ни с кем, в том числе с самим Джоном Ли.

Бракосочетание Камерона происходило в современном костеле в небольшом городе Отвоцке в пригороде Варшавы. Камерон принял католицизм. Дейв был убежден, что обращение в другую веру – поступок абсолютно циничный.

Невеста была в белом платье, в котором выходила замуж ее мать: полякам приходилось перешивать одежду.

Дейв отметил про себя, что Лидка стройна, привлекательна, с длинными ногами и отличным бюстом, но в очертании ее губ ему показалось что-то жестокое. Возможно, он судил о ней слишком строго: пятнадцать лет в роли рок-звезды выработали в нем циничное отношение к девушкам. По своему опыту он знал, что они ложились в постель с мужчинами, стремясь получить для себя какую-то выгоду, чаще, чем полагали большинство людей.

Три подружки невесты сшили себе короткие летние платья из хлопковой ткани ярко-розового цвета.

Свадебный обед состоялся в американском посольстве. Оплатил его Вуди Дьюар, но посольство выделило в изобилии продукты и из напитков не только водку.

Лидкин отец рассказал анекдот наполовину на польском, наполовину на английском.

«В государственный мясной магазин входит покупатель и просит полкило говядины.

«Нема» – у нас нет.

«Тогда свинины».

«Нема».

«Телятины».

«Нема».

«Курицу».

«Нема».

Покупатель уходит. Жена мясника говорит:

«Он сумасшедший».

«Конечно, – говорит мясник. – Но какая память!»

Американцы озадаченно переглянулись, а поляки от души рассмеялись.

Дейв просил Камерона никому не говорить, что его шурин – один из исполнителей в ансамбле «Плам Нелли», но, как всегда, это стало известно, и Дейва обступили друзья Лидки. Подружки новобрачной суетились вокруг него, и было ясно, что Дейв может ложиться в постель с любой из них или даже, как намекнула одна из них, со всеми тремя одновременно, если он того пожелает.

– Вам нужно познакомиться с моим бас-гитаристом, – сказал Дейв.

Когда Камерон и Лидка танцевали первый вальс, Бип негромко шепнула Дейву:

– Я знаю, что он отвратительный тип, но он мой брат, и я не могу не радоваться, что он наконец кого-то нашел.

– Ты не думаешь, что Лидка просто авантюристка, которой нужен американский паспорт?

– Как раз этого и боятся мои родители. Но Камерону тридцать четыре года, а он до сих пор не был женат.

– Ты, наверное, права, – заметил Дейв. – Что ему терять?

* * *

Таня Дворкина дрожала от страха, когда присутствовала на заседаниях первого национального съезда «Солидарности» в сентябре 1981 года.

Он начался с проповеди в кафедральном костеле в Оливе, северном пригороде Гданьска. Две островерхие башни угрожающе возвышались по обеим сторонам низкого барочного портала, через который делегаты входили в костел; Таня села с Данутой Горской, ее соседкой в Варшаве, журналисткой и организатором «Солидарности». Как и Таня, Данута писала умеренно ортодоксальные статьи для официальной прессы, в частном порядке проводя свою Собственную программу.

Архиепископ читал примиренческую проповедь о мире и любви к родине. Хотя папа был восторженно настроен относительно «Солидарности», в польском духовенстве на ее счет согласия не наблюдалось. Оно ненавидело коммунизм, но было сторонником авторитарной власти, враждебной демократии. Некоторые священники героически бросали вызов режиму, но церковная иерархия хотела замшить безбожную тиранию тиранией христианской.

Однако Таню беспокоила не церковь, не любые другие силы, стремящиеся расколоть движение. Гораздо более зловещими являлись маневры советских ВМС в Гданьском заливе и «наземные учения» стотысячного контингента советских войск на восточной границе Польши. Согласно статье Дануты в сегодняшней «Трибуна люду», демонстрация мускульной силы – это ответ на растущую агрессивность Америки. Но бесполезно было кого-то дурачить. Советский Союз хотел всем показать, что он готов к нападению, если «Солидарность» что-то затеет.

После службы девятьсот делегатов на автобусах отправились в студенческий городок Гданьского университета, где в огромном спортивном зале «Оливия» должен был проходить съезд.

Все это было в высшей степени провокационно. Кремль ненавидел «Солидарность». Ничего столь опасного не происходило ни в какой стране советского блока более чем за десятилетие. Демократично избранные делегаты со всей Польши собирались, чтобы провести и принимать резолюции голосованием, а компартия вовсе не контролировала ситуацию. Это был общенациональный парламент во всех отношениях, разве что не по названию. Он получил бы название революционный, если бы большевики не опорочили это слово. Неудивительно, что Советы встали на дыбы.

Спортивный зал был оборудован электронным табло. Когда Лех Валенса вышел на трибуну, на табло зажегся крест и лозунг на латыни «Polonia semper fidelis» – «Польша всегда верна».

Таня вышла к своей машине и включила радиоприемник. По всем диапазонам станции работали в нормальном режиме. Советы еще не осуществили вторжение.

Весь субботний день прошел без драматических событий. Только во вторник Таню снова обуял страх.

Правительство опубликовало законопроект о рабочем самоуправлении, который давал право профсоюзам совместно с руководством предприятия решать вопросы о назначении на рабочие места. Таня с усмешкой подумала, что президенту Рейгану никогда не пришло бы в голову предоставить такие права американцам. Но и в таком виде законопроект показался «Солидарности» недостаточно радикальный, поскольку он не предусматривал право рабочих нанимать и увольнять людей. И тогда съезд предложил провести общенациональный референдум по этому вопросу.

Ленин, должно быть, перевернулся в мавзолее.

Более того, было добавлено положение, согласно которому, если правительство откажется провести референдум, профобъединение организует его самостоятельно.

Таню снова пронзил страх. Профобъединение начинало играть руководящую роль, которая обычно принадлежала компартии. Атеисты завладевали церковью. Советский Союз никогда не потерпит этого.

Резолюцию приняли единогласно при одном голосе против, и делегаты встали и зааплодировали.

Но это было еще не все.

Кто-то предложил направить обращение к трудящимся Чехословакии, Венгрии, Восточной Германии и «всем народам Советского Союза». В нем, в частности, говорилось: «Мы поддерживаем тех из вас, кто решился вступить на трудный путь борьбы за свободное профсоюзное движение». За него проголосовали поднятием руки.

Они зашли слишком далеко, думала Таня. Советы больше всего боялись, что поход поляков за свободу распространится на другие страны за «железным занавесом». И делегаты воодушевляли их именно на это. Вторжение теперь казалось неизбежным.

На следующий день советские газеты неистовствовали. «Солидарность» вмешивается во внутренние дела суверенных государств, вопили они.

И все-таки Советы не стали вводить войска.

* * *

Советский лидер Леонид Брежнев не хотел вводить войска в Польшу. Он не мог потерять доверие западных банков. Он вынашивал другие планы. Камерон Дьюар узнал о них от Стаса.

Для обработки сырого материала, поставляемого Стасом, требовалось несколько дней. Незаметно получить фотопленки при мимолетном контакте было лишь началом. Пленки нужно было проявить в темной комнате в американском посольстве, напечатать фотографии документов и размножить их. Затем переводчик, имеющий доступ к работе с секретными материалами, должен был перевести их с польского и русского на английский. Если он получал сотню или более страниц, что случалось часто, на перевод уходило несколько дней. Потом перепечатка на машинке и ксерокопирование. И вот тогда Камерон мог видеть, что он выудил.

Когда пришли зимние морозы, изучая последнюю пачку документов, Камерон обнаружил тщательно разработанный, детальный план действий польского правительства. Намечалось объявить военное положение, отменить все свободы и соглашения с «Солидарностью».

Это был план на случай возникновения непредвиденной ситуации. Но Камерон с удивлением узнал, что Ярузельский наметил его еще в первую неделю после вступления в должность. Ясно, что он задумал его с самого начала.

И Брежнев упорно оказывал давление на него, чтобы он осуществил этот план.

Ярузельский сопротивлялся до начала этого года. К тому времени «Солидарность» окрепла настолько, что стала способна на ответные действия: рабочие повсюду в стране завладевали заводами, шла активная подготовка к всеобщей забастовке.

В то же время росло влияние «Солидарности», а коммунисты сдавали позиции. Но сейчас рабочие потеряли бдительность.

Они кроме того голодали и мерзли. Дефицитным было все, галопировала инфляция, распределение продовольствия саботировалось коммунистической бюрократией, которая хотела возвращения старых порядков. Ярузельский рассчитывал, что терпение народа лопнет и он сочтет за благо возврат к авторитарному правлению.

Ярузельский хотел, чтобы произошло советское вторжение. Он направил послание в Кремль, в котором прямо спрашивал: «Можем ли мы рассчитывать на военное содействие из Москвы?»

Ему так же прямо ответили: «Войска вводиться не будут».

Для Польши это хорошая новость, рассуждал Камерон. Советы могут запугивать и угрожать, но они не желают принимать крайние меры. Что бы ни произошло, это будет сделано по воле польского народа.

Однако Ярузельский мог прибегнуть к решительным действиям без поддержки советских танков. Его план был целиком на фотопленке Стаса. Сам он опасался, что план может быть приведен в действие, поэтому он сопроводил переданные материалы сделанной собственноручно запиской. Для Камерона было достаточно необычно придать ей серьезное значение. Стас написал: «Рейган может предотвратить подобное развитие событий, если он пригрозит прекратить финансовую помощь»,

Камерон подумал, что это расчетливый ход. Займы от западных правительств и банков удерживали Польшу на плаву. Хуже демократии могло быть одно: экономический крах.

Камерон голосовал за Рейгана, потому что он обещал проводить более агрессивную внешнюю политику. Сейчас появилась такая возможность. Если Рейган будет действовать быстро, он сможет удержать Польшу от гигантского шага назад.

* * *

Джордж и Верина имели хороший загородный дом в округе Принс Джорджес, штат Мериленд, за городской чертой Вашингтона, в пригороде, который он представлял как конгрессмен. Теперь он должен был ходить в церковь каждую неделю, иначе говоря, каждое воскресенье, и молиться вместе со своими избирателями.

Его положение обязывало нести не одно подобное бремя, но большую часть времени он был по горло занят. Джимми Картер ушел, и Белый дом занимал Рональд Рейган. Джордж получил возможность защищать самых бедных людей в Америке, многие из которых были чернокожими.

Раз в один-два месяца Мария Саммерс приезжала навестить своего крестного сына Джека, которому было полтора года и который подавал признаки энергичного характера своей бабушки Джеки. Мария обычно дарила ему книжку. После позднего завтрака Джордж обычно мыл посуду, а Мария вытирала ее, и они говорили о разведке и внешней политике.

Мария продолжала работать в государственном департаменте, и ее нынешним начальником был госсекретарь Александр Хейг. Джордж спросил, устраивает ли их информация, получаемая ими из Польши.

– Да, вполне, – ответила она. – Не знаю, что ты сделал, но ЦРУ намного улучшило свою работу.

Джордж передал ей тарелку, чтобы она ее вытерла.

– Так что же происходит в Варшаве?

– Советы не будут вводить войска. Мы знаем это наверняка. Польские коммунисты просили их об этом, и они наотрез отказались. Но Брежнев настаивает, чтобы Ярузельский объявил военное положение и запретил «Солидарность».

– Это было бы позором.

– В госдепартаменте так и думают.

Джордж задумался.

– Как мне показалось, ты что-то недоговариваешь…

– Ты слишком хорошо меня знаешь, – улыбнулась она. – У нас есть возможность сорвать план с объявлением военного положения. Президенту Рейгану достаточно сказать, что экономическая помощь будет зависеть от соблюдения прав человека.

– Почему же он этого не делает?

– Он и Хейг считают, что поляки сами не объявят военное положение.

– Как знать? Вообще-то не мешало бы сделать такое предупреждение.

– Я тоже так думаю.

– Ну, так почему же они этого не делают?

– Они не хотят, чтобы другая сторона поняла, насколько хорошо действует наша разведка.

– Нет смысла в разведке, если не пользоваться ею.

– Может быть, они придут к этому, – сказала Мария. – Но пока они колеблются.

* * *

За две недели до Рождества в Варшаве шел снег. Таня провела субботний вечер одна. Стас никогда не объяснял, почему он не может прийти к ней. Она никогда не бывала в его квартире, хотя она знала, где он живет. Поскольку она представила его Камерону Дьюару, Стас не говорил ни о чем, что имело бы отношение к армии. Таня объясняла это тем, что он выдает секреты американцам. Он уподоблялся заключенному, который весь день хорошо ведет себя, а ночью роет подземный ход для побега.

Но это была уже вторая суббота, которую Таня проводила без него. В чем причина, она не знала. Она что – надоела ему? Иногда женщины надоедают мужчинам. Единственным мужчиной, который оставался постоянной частью ее жизни, был Василий, и она никогда не спала с ним.

Она почувствовала, что скучает по нему. Она никогда не позволяла себе влюбиться в него, потому что он не пропускал ни одну женщину, но ее тянуло к нему. Что ей нравилось в мужчинах, как она начала понимать, так это смелость. В ее жизни были три самых важных мужчины: Паз Олива, Стас Павляк и Василий. Так уж получилось, что они были чертовски хороши собой. Но они также были смелыми. Паз противостоял мощи США, Стас выдавал секреты Советской армии, а Василий бросил вызов власти Кремля. Из этих троих Василий больше всего будоражил ее воображение, потому что он написал потрясающие произведения о Советском Союзе, когда он голодал и мерз в Сибири. Как он сейчас, думала она, что пишет? Вернулся ли он к своей прежней жизни Казановы или остепенился?

Она легла в кровать и стала читать «Доктора Живаго» на немецком – роман все еще не издавался на русском, – пока ее не начало клонить ко сну, и она выключила свет.

Ее разбудил стук. Она села и зажгла ночник. Времени было половина второго ночи. Кто-то колотил в дверь, но не в ее дверь.

Она встала и выглянула в окно. Машины, припаркованные по обеим сторонам улицы, накрыл свежевыпавший снег. Посередине улицы кое-как стояли две полицейские машины и БТР-60, как их ставят силовики, которые могут делать все, что захотят.

Удары снаружи сменились громыханием, словно стену дома крушили отбойным молотком.

Таня надела халат и вышла в коридор. Она взяла карточку аккредитованного корреспондента ТАСС, лежавшую на столике с ключами от машины и мелочью. Она приоткрыла свою дверь и выглянула на лестничную площадку. Там ничего не происходило, кроме как двое ее ближайших соседей также высунули головы из своих квартир.

Таня оставила дверь открытой, подставив к ней стул, и вышла. Громыхание разносилось с лестничной площадки этажом ниже. Она посмотрела через перила и увидела людей в военной камуфляжной форме пресловутой полиции безопасности. Ломами и кувалдами они выламывали дверь Таниной подруги Дануты Горской.

Таня закричала:

– Что вы делаете? Что происходит?

Некоторые из ее соседей тоже закричали. Полиция не обращала на них внимания.

Дверь открылась изнутри. За ней стоял муж Дануты, в пижаме, очках и с испуганным видом.

– Что вам нужно? – спросил он. Из глубины квартиры слышался плач ребенка.

Полицейские ворвались в квартиру, оттолкнув с дороги мужчину.

Таня побежала вниз по лестнице.