Текст книги "Граница вечности"

Автор книги: Кен Фоллетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 75 страниц)

Глава тридцать седьмая

В начале 1965 года, когда Джаспер Мюррей готовился к выпускным экзаменам, он рассылал письма во все телевещательные корпорации США, чьи адреса он смог найти.

Все они получали одинаковые письма с копиями статьи об Иви, встречающейся с Хэнком, репортажа о митинге, на котором выступал Мартин Лютер Кинг, и специального выпуска «Реал тинг», посвященного убийству Кеннеди. И он просил дать ему работу. Любую работу на американском телевидении.

Ничего другого он так сильно никогда не хотел. Телевизионные новости лучше, чем напечатанные, – они быстрее, более доходчивые, более наглядные, и американское телевидение лучше английского. И он был уверен, что преуспеет на этом поприще. Все, что ему нужно, – это старт. Он хотел его до боли.

Отправив письма почтой за немалые деньги, он позволил сестре Анне заплатить за его обед. Они пошли в венгерский ресторан «Веселый гусар», пользующийся популярностью у писателей и политиков левого толка.

– Что ты будешь делать, если не получишь работу в Штатах? – спросила его Анна после того, как они сделали заказ.

Такая перспектива угнетала его.

– Я, право, не знаю. В Англии требуется, чтобы ты сначала работал в провинциальной газете, освещая кошачьи выставки или похороны престарелых ветеранов труда, но мне это не по нутру.

Анне подали фирменный холодный вишневый суп, а Джасперу – жареные грибы с татарским соусом.

– Послушай, – сказала Анна, – я должна перед тобой извиниться.

– Да, в самом деле, – нахмурился Джаспер.

– Хэнк и Иви даже не были обручены, не говоря уже о браке.

– Но ты прекрасно знала, что они живут вместе.

– Да, и я была не права, что легла с ним в постель.

– Вот именно, не права.

– Нечего строить из себя ханжу. Для меня это не характерно, а вот ты уж точно не упустил бы такого случая.

Он не стал спорить, потому что это была правда. Иногда он ложился в постель с замужними или обрученными женщинами. Он только спросил;

– Мама знает?

– Да, она взбешена. Дейзи Уильямс была ее лучшей подругой, и она также проявила к тебе исключительную доброту, предоставив тебе кров и не требуя от тебя ни пенни. И вот я такое устроила ее дочери. Что сказала тебе Дейзи?

– Она сердится, потому что ты причинила такую боль ее дочери. Но она также сказала, что когда она влюбилась в Ллойда, она уже была замужем, так что она не вправе испытывать слишком сильное моральное негодование.

– В общем, я сожалею.

– Спасибо.

– Хотя сожалеть мне не о чем.

– Как это так?

– Я легла в постель с Хэнком, потому что полюбила его. С того первого раза я проводила с ним почти каждую ночь. Он самый замечательный, и я собираюсь выйти за него замуж, если сумею покорить его сердце.

– Как твой брат, я обязан спросить, что он нашел в тебе.

– Ты имеешь в виду, кроме больших сисек? – засмеялась она.

– Ты недурна собой, но ты на несколько лет старше Хэнка, и в Англии около миллиона прельстительных девиц, готовых прыгнуть к нему в постель, стоит ему только щелкнуть пальцами.

Она кивнула, соглашаясь с ним.

– Но есть две вещи, которые нужно учитывать. Первое: он умен, но малообразован. Я его гид в мире искусства, театра, политики, литературы. Он смотрит в рот тому, кто говорит с ним на эти темы без снисходительного вида.

Джаспер не удивился.

– Он любил беседовать об этом с Дейзи и Ллойдом. А что второе?

– Ты же знаешь, он мой второй любовник.

Джаспер кивнул. Девушкам не свойственно вдаваться в такие подробности, но он и Анна всегда были в курсе подвигов друг друга.

– Ну так вот, – продолжала она. – Я прожила с Себастьяном почти четыре года. За такой срок девушка многое чего узнает. Хэнк знает о сексе очень мало, потому что не жил с девушкой достаточно долго, чтобы развить настоящую близость. С Иви его отношения продолжались дольше всего, и она слишком молода, чтобы многому научить мужчину.

– Понятно. – Джаспер никогда не думал в таком ключе об отношениях между мужчиной и женщиной, но в этом был смысл. Он мало чем отличался от Хэнка. Он не прочь был бы знать, считают ли женщины его неопытным в постели.

– Хэнк многому научился у певички Микки Макфи, но он лишь дважды спал с ней.

– Правда? Дейв Уильямс трахал ее в артистической уборной.

– И Дейв рассказал тебе?

– Думаю, он всем рассказывал. Наверное, это было у него в первый раз.

– Микки Макфи никому не отказывает.

– Так значит, ты у Хэнка репетитор.

– Он быстро усваивающий и растущий ученик. Но так, как он поступил с Иви, он больше ни с кем не поступит.

Джасперу с трудом в это верилось, но он оставил свои сомнения при себе.

* * *

Димка Дворкин полетел во Вьетнам в феврале 1965 года с большой группой официальных лиц и советников из Министерства иностранных дел, включая Наталью Смотрову.

Это была первая зарубежная поездка Димки. Но больше всего его взволновало то, что они летели вместе с Натальей. Он не мог представить себе, что произойдет дальше, но его переполняло радостное чувство свободы, и она, как он видел, испытывала то же самое. Они находились далеко от Москвы, вне досягаемости его жены и Натальиного мужа. Могло произойти всякое.

Димка вообще был настроен на более оптимистический лад. Косыгин, ставший его боссом после смещения Хрущева, понимал, что Советский Союз проигрывает в «холодной войне» из-за слабости экономики. Советская промышленность была неэффективной, а советские люди жили в бедности. Цель Косыгина состояла в том, чтобы поднять производительность в СССР. Советам нужно было научиться производить товары, которые люди в других странах хотели бы купить. Им нужно было соперничать с американцами в процветании, а не в производстве танков и ракет. Только тогда у них появилась бы надежда преобразить мир на манер их образа жизни. Такой подход ободрял Димку. Брежнев, руководивший страной, был вопиюще консервативен. Не сможет ли Косыгин реформировать коммунизм?

Экономическая проблема отчасти состояла в том, что львиная доля национального дохода тратилась на военные цели. Рассчитывая сократить разорительные расходы, Хрущев выдвинул идею мирного сосуществования, проживания бок о бок с капитализмом без ведения войн. Хрущев мало что сделал для воплощения этой идеи: его ссоры в Берлине и на Кубе требовали больших, а не меньших военных расходов. Но прогрессивно мыслящие политики в Кремле все еще верили в эту стратегию.

Вьетнам будет суровым испытанием.

Выйдя из самолета, Димка окунулся в теплую и влажную атмосферу, несравнимую ни с какой другой, знакомой ему. Ханой был древней столицей древней страны, долгое время находившейся под гнетом иностранцев, сначала китайцев, потом французов, а потом американцев. Вьетнам предстал перед Димкой более многолюдным и более красочным, чем все, что он видел прежде.

И он был разделен надвое.

Вьетнамский лидер Хо Ши Мин нанес поражение Франции в антиколониальной войне 1950-х годов. Но Хо был недемократичным коммунистом, и американцы отказались признавать его власть. Президент Эйзенхауэр посадил марионеточное правительство на юге страны в провинциальном Сайгоне. Никем не избранный сайгонский режим был деспотичным и непопулярным, и против него сражались бойцы сопротивления, которых называли Вьетконг. Южновьетнамская армия была настолько слаба, что в поддержку ей в 1965 году были направлены американские войска численностью 23 тысячи человек.

Американцы делали вид, что Южный Вьетнам – это отдельное государство, так же как Советский Союз делал вид, что Восточная Германия является страной. Вьетнам представлял собой зеркальное отражение Германии, хотя Димка никогда бы не осмелился сказать это вслух.

Пока министрам устраивали банкет с вьетнамскими руководителями, советские помощники в менее официальной обстановке ужинали со своими вьетнамскими коллегами, которые все говорили по-русски, и некоторые из них посещали Москву. В основном подавались овощные блюда и рис с небольшим количеством рыбы и мяса, но все было приготовлено вкусно. В группе вьетнамских сотрудников женщин не было, и мужчины с удивлением смотрели на Наталью и двух других советских женщин.

Димка сидел рядом со строгим аппаратчиком средних лет по имени Фам Ань. Наталья, сидевшая напротив, спросила его, что он ожидает от переговоров.

В ответ Ань перечислил виды военной техники, оружия и материалы.

– Нам нужны самолеты, артиллерия, радары, зенитные системы, стрелковое оружие, боеприпасы и медикаменты, – сказал он.

– Как раз этого советская сторона надеялась не давать.

– Но вам все это не понадобится, если война закончится.

– Когда мы победим американский империализм, у нас возникнут другие потребности.

– Мы пожелали бы Вьетконгу нанести сокрушающее поражение врагу, – сказала Наталья, – но возможны и другие варианты. – Она пыталась намекнуть на идею мирного сосуществования.

– Победа – это единственная возможность, – безапелляционно заявил Фам Ань.

Димка пришел в отчаяние. Ань упрямо отказывался вести дискуссию, для чего они сюда прилетели. Может быть, он считал ниже своего достоинства спорить с женщиной. Димка надеялся, что это единственная причина упрямства. Если вьетнамцы откажутся говорить об альтернативе войне, советская миссия будет обречена на провал.

Наталью было не так просто увести в сторону от намеченной цели.

– Военная победа, конечно, не единственный возможный результат, – заметила она.

Димка почувствовал гордость, что она проявляет такую настойчивость.

– Вы говорите о поражении? – спросил Ань с негодованием или, по крайней мере, с негодованием наигранным.

– Нет, – спокойно ответила она. – Но война не единственный путь к победе. В качестве альтернативы возможны переговоры.

– Мы много раз вели переговоры с французами, – сердито проговорил Ань. – Каждое соглашение использовалось для того, чтобы выиграть время и подготовиться к новой атаке. Наш народ усвоил этот урок. Мы теперь знаем, как иметь дело с империалистами, и этого урока никогда не забудем.

Димка читал историю Вьетнама и знал, что гневное возмущение Аня оправданно. Французы вели себя бесчестно и вероломно, как любые другие колониалисты. Но на этом история не заканчивалась.

Наталья стояла на своем, и для этого у нее имелось основание – позиция Косыгина, которую он хотел конкретно донести до Хо Ши Мина.

– Империалисты коварны, мы это знаем. Но переговоры могут вести и революционеры. Ленин вел переговоры в Брест-Литовске. Он шел на уступки, чтобы удержаться у власти, а собравшись с силой, отбросил их.

Ань повторил, как попугай, позицию Хо Ши Мина:

– Мы пойдем на переговоры, только когда в Сайгоне будет нейтральное коалиционное правительство, в которое войдут представители Вьетконга.

– Будьте благоразумны, – мягко сказала Наталья. – Выставлять жесткие требования в качестве предварительных условий это значит увиливать от переговоров. Нужно идти на компромисс.

Ань сердито проговорил:

– Когда немцы напали на Россию и стояли у ворот Москвы, вы шли на компромисс? – Он стукнул кулаком по столу. Димка не ожидал, что на такой жест способен представитель утонченного Востока. – Нет! Никаких переговоров, никакого компромисса и никаких американцев!

Вскоре после этого банкет закончился.

Димка и Наталья вернулись в свой отель. Он дошел с ней до ее номера. Перед дверью она просто сказала:

– Заходи.

Это будет лишь третья ночь, которую они проведут вместе. Первые две они провели на кровати с четырьмя стойками в пыльной кладовой, заваленной мебелью, в Кремле. Но сейчас лечь вместе в кровать им казалось так естественно, как будто любовниками они были не один год.

Они поцеловались и сняли обувь, поцеловались еще раз и почистили зубы, потом снова поцеловались. Они не вели себя как любовники, обезумевшие от необузданной страсти. Их ничто не сковывало, они чувствовали себя свободными.

– Всю ночь мы можем делать все, что нам вздумается, – сказала Наталья, и Димка подумал, что он никогда в жизни не слышал более сексуальных слов.

Они занялись любовыо, потом выпили водки и закусили черной икрой, которую она взяла с собой, и опять предались любви.

Спустя некоторое время, лежа насмятых простынях, глядя на медленно вращающийся потолочный вентилятор, Наталья прошептала:

– Мне кажется, нас подслушивают.

– Может быть, – тихо произнес Димка. – Мы послали сюда группу специалистов из КГБ научить их расставлять «жучки» в гостиничных номерах, что стало нам в копеечку.

– Не Фам Ань ли слушает нас? – хихикнула Наталья.

– Тогда, наверное, он получает больше удовольствия, чем от ужина.

– Хм. Это был какой-то кошмар.

– Им нужно отказаться от намерения получить от нас оружие. Даже Брежнев не хочет, чтобы мы ввязались в большую войну в Юго-Восточной Азии.

– Но если мы откажемся вооружать их, они могут обратиться к китайцам.

– Они ненавидят китайцев.

– Я знаю. И все же…

– Да.

Они погрузились в сон, и разбудил их телефон. Наталья взяла трубку и назвала себя. Некоторое время она слушала, а потом сказала: «Черт!» Прошла еще одна минута, и она повесила трубку.

– Новость из Южного Вьетнама, – нахмурилась она. – Ночью Вьетконг атаковал американскую базу.

– Ночью? Через несколько часов после прибытия Косыгина в Ханой? Это не случайно. И где же?

– Местечко называется Плейку. Восемь американцев убиты и около сотни ранены. Десять американских самолетов уничтожены на земле.

– Какие потери у Вьетконга?

– Обнаружено тело одного солдата на территории жилого городка.

Димка в изумлении покачал головой.

– Нужно отдать должное вьетнамцам. Они отличные бойцы.

– Те, кто сражается на юге, особенно. Южновьетнамская армия беспомощна. Вот почему им нужно, чтобы американцы воевали за них.

Димка нахмурился.

– Нет ли сейчас в Южном Вьетнаме какой-нибудь американской шишки?

– Макджордж Банди, советник по национальной безопасности, один из самых оголтелых на Западе поджигателей войны.

– Он сейчас, наверное, будет звонить президенту Джонсону.

– Да, – согласилась Наталья. – Интересно, что он ему скажет.

Ответ на этот вопрос стал известен немного позже в тот же день.

Американские самолеты, базирующиеся на авианосце «Рейнджер», подвергли бомбардировке военный лагерь Донгхой на побережье Северного Вьетнама. Это была первая американская бомбардировка Северного Вьетнама, положившая начало эскалации конфликта.

Димка в отчаянии наблюдал, как в течение дня постепенно ослабевает позиция Косыгина.

После этой бомбардировки американскую агрессию осудили коммунистические и неприсоединившиеся страны во всем мире.

Лидеры третьего мира ожидали, что Москва придет на помощь Вьетнаму, поскольку коммунистическая страна подверглась прямому нападению со стороны американского империализма.

Косыгин не хотел эскалации вьетнамской войны, и Кремль был не в состоянии оказать массивную военную помощь Хо Ши Мину, но сейчас как раз это он и делал.

Выбора у Советского Союза не было. Если он отступит, то вмешаются китайцы, желающие вытеснить его как могущественного друга маленьких коммунистических стран. Позиция Советского Союза как защитника мирового коммунизма оказалась под угрозой, и все знали это.

Разговоры о мирном сосуществовании были забыты.

Настроение Димки и Натальи, как и всей советской делегации, омрачилось. Их позиция на переговорах с вьетнамцами была роковым образом подорвана. Косыгину нечем было крыть: ему пришлось предоставить все, что просил Хо Ши Мин.

Они остались в Ханое еще на три дня. Димка и Наталья всю ночь занимались любовью, а днем они составляли детальный список того, что просил Фам Ань. И уже до их отъезда советские ракеты класса «земля – воздух» находились в пути.

Димка и Наталья сидели рядом в самолете, летевшем домой. Димка дремал, с наслаждением вспоминая четыре влажные ночи любви под ленивым потолочным вентилятором.

– Чему ты улыбаешься? – спросила Наталья.

Он открыл глаза:

– Ты знаешь.

Она засмеялась.

– А кроме этого…

– Что?

– Когда ты мысленно подводишь итоги нашей поездки, у тебя нет ли ощущения того…

– Что нас ловко обвели вокруг пальца и использовали? Да, с первого же дня.

– Что Хо Ши Мин, в сущности, ловко манипулировал двумя наиболее сильными державами в мире и в конце концов добился всего, чего хотел.

– Да, – сказал Димка, – вот такое чувство я и испытываю.

* * *

Таня поехала в аэропорт с чемоданом, в котором лежал отпечатанный на машинке антисоветский текст Василия. Ей было страшно.

Она и раньше занималась рискованными делами. Она издавала подстрекательскую газету; ее арестовывали на площади Маяковского и заключали в пресловутый подвал здания КГБ на Лубянке; она установила контакт с диссидентом в Сибири. Но то, что она собиралась сделать сейчас, больше всего пугало ее.

Связь с Западом считалась тяжким преступлением. Она везла машинописный текст Василия в Лейпциг, где надеялась передать его западному издательству.

Вестник, который она издавала с Василием, распространялся только в СССР. Власти будут недовольны гораздо больше, что диссидентский материал нашел дорогу на Запад. Ответственных в этом сочтут не просто смутьянами, а изменниками.

Когда она думала об опасности, сидя на заднем сиденье такси, то чувствована, как от страха тошнота подступает к горлу, и зажимала рот рукой, пока это ощущение не пропало.

Приехав в аэропорт, она уже собиралась сказать таксисту, чтобы он повернул назад и отвез ее домой. Но вспомнила о Василии в Сибири, голодном и холодном, взяла себя в руки и вошла с чемоданом в терминал.

Поездка в Сибирь изменила ее. Прежде она воспринимала коммунизм как эксперимент в благих целях, который не удался и поэтому должен быть прекращен. Сейчас он представлялся ей зверской тиранией во главе со злодеями. Каждый раз, когда она вспоминала о Василии, ее сердце наполнялось ненавистью к тем, кто сделал его таким. Ей даже было трудно говорить с братом-близнецом, который все еще считал, что коммунизм можно улучшить и что его не надо ликвидировать. Она любила Димку, но он закрывал глаза на действительность. Таня поняла: там, где существует жестокое угнетение, – в штатах Глубокого Юга США, в Северной Ирландии и Восточном Берлине, – вероятно, есть много хороших простых людей, таких как ее семья, которые стараются не замечать ужасную правду. Но она не станет одной из них, а будет бороться до конца.

Каким бы ни был риск.

У стойки регистрации она подала билет и паспорт и поставила чемодан на весы. Если бы она верила в бога, она сейчас начала бы молиться.

Все работники контроля были из КГБ. У того, кто ее проверял, мужчины тридцати с лишним лет, лежала синева на лице от густой бороды. Таня иногда оценивала людей, представляя, как бы они вели себя во время интервью. Этот, подумала она, вероятно с напористым до агрессивности характером, отвечал бы на нейтральные вопросы так, будто бы они враждебные, был бы постоянно настороже, не содержат ли они скрытого подвоха или завуалированного обвинения.

Он посмотрел на нее тяжелым взглядом, сравнивая ее лицо с фотографией. Она пыталась не показывать свой страх, зная, что даже ни в чем не повинные советские люди начинали трястись от страха, когда на них смотрели люди из КГБ.

Он отложил ее паспорт и сказал:

– Откройте чемодан.

По какой причине, известно не было. Они могли заставить сделать это, потому что вы показались подозрительными, или от нечего делать, или потому, что им нравилось дотрагиваться до женского белья. Причину они не объясняли.

Таня открыла свой чемодан. Сердце у нее бешено колотилось.

Службист наклонился и начал шарить среди ее вещей. Не прошло и минуты, как он нашел рукопись Василия. Он вынул ее и прочитал название на титульном листе: «Шталаг: роман о нацистских концентрационных лагерях», Клаус Голштайн.

Название не соответствовало содержанию, как и оглавление, предисловие и пролог.

– Что это? – спросил он.

– Часть перевода восточногерманского произведения. Я еду на Лейпцигскую книжную ярмарку.

– Это одобрено?

– В Восточной Германии, конечно, одобрено, иначе не было бы издано.

– А в Советском Союзе?

– Еще нет. Работы не могут быть представлены на утверждение, пока они не написаны до конца.

Она пыталась дышать нормально, пока он листал страницы.

– У этих людей русские имена, – сказал он.

– В нацистских лагерях, как вы знаете, было много русских.

Она знала, что ее объяснение не имело бы никакого успеха, задайся они целью проверить его. Если бы службист прочитал дальше первых нескольких страниц, он понял бы, что речь идет не о нацистах, а о ГУЛАГе, и КГБ понадобилось бы всего несколько часов, чтобы выяснить, выходила ли такая книга в Восточной Германии. Тогда Таню вернули бы в подвал Лубянки.

Он лениво перелистывал страницы, словно раздумывая, стоит ли раздувать это дело. В этот момент у соседней стойки поднялся шум: какой-то пассажир возражал, что у него конфисковали икону. Танин проверяющий вернул ей паспорт и посадочный талон, пренебрежительно махнул рукой, чтобы она проходила, и пошел помогать своему коллеге.

У Тани ноги стали словно ватными, и она не могла сдвинуться с места.

Она собралась силами и прошла все прочие формальности. Ей предстояло лететь на уже знакомом Ту-104, только в пассажирском варианте с шестью сиденьями в ряд. Полет до Лейпцига на расстояние 1600 километров занял немного более трех часов.

Получив свой чемодан на выдаче багажа, Таня внимательно осмотрела его и не обнаружила признаков того, что его открывали. Но это не значило, что ее трудности позади. Она понесла его на таможенный контроль и в иммиграционную зону, чувствуя себя так, словно несла какой-то источник радиации. Она вспомнила, как ей рассказывали, что власти Восточной Германии суровее, чем советский режим. По вездесущности Штази даже превосходила КГБ.

Она показала документы. Чиновник внимательно изучил их и потом пропустил ее небрежным жестом.

Она направилась к выходу, не глядя на чинов в форме, которые присматривались к пассажирам.

Вдруг один из них возник перед ней.

– Таня Дворкина?

Она чуть не залилась слезами виноватого человека.

– Д-да.

Он обратился к ней по-немецки:

– Пожалуйста, пройдемте со мной.

Вот оно, подумала она, моя жизнь кончена.

Она вышла за ним через боковую дверь. К ее удивлению, она вела к автомобильной стоянке.

– Директор книжной ярмарки прислал за вами машину, – сказал официальный чин.

Водитель ждал. Он представился и положил злополучный чемодан в багажник двухтонного, бело-зеленого «вартбурга 311».

Таня плюхнулась на заднее сиденье обессиленная, словно после попойки.

Она начала приходить в себя, когда машина подъезжала к центральной части города. Расположенный на перекрестке дорог, Лейпциг со Средних веков был местом проведения торговых ярмарок. Его железнодорожная станция была крупнейшей в Европе. В своей статье Таня упомянет о прочных коммунистических традициях города и его борьбе против нацизма, продолжавшейся до 1940-х годов. Она не напишет, как она заметила, что величественные здания XIX века в Лейпциге выглядели даже более изящными рядом с творениями советской эпохи в стиле брутализма.

На машине она доехала до ярмарки. В большом здании наподобие склада издатели из Германии и зарубежных стран организовали павильоны, в которых выставили книги. С ярмаркой Таню познакомил ее директор. Он объяснил, что главным образом здесь покупают и продают не книги как таковые, а лицензии на перевод и издание их в других странах.

К концу дня ей удалось избавиться от него и пройтись по павильонам одной.

Ее поразило громадное количество и разнообразие издательской продукции: руководств по эксплуатации машин, научных журналов, альманахов, книг для детей, альбомов по искусству, атласов, словарей, школьных учебников и полных собраний трудов Маркса и Ленина на всех основных европейских языках.

Она искала кого-нибудь, кто заинтересовался бы переводом и изданием русской литературы на Западе.

Она стала искать на стендах русские романы на иностранных языках.

Таня учила немецкий и английский язык в школе и немецкий – в университете, так что она могла прочитать имена писателей и догадаться о названиях.

Она поговорила с несколькими издателями, сообщила им, что она журналист из агентства ТАСС, и поинтересовалась, какую они получили выгоду от ярмарки. Она записала несколько высказываний для своей статьи. Она даже не намекнула, что могла бы предложить им книгу на русском языке.

В павильоне лондонского издательства «Роули» она взяла со стенда популярный роман советского писателя Александра Фадеева «Молодая гвардия» на английском языке. Она хорошо помнила книгу и с интересом начала читать английский перевод на первой странице, когда к ней обратилась на немецком языке привлекательная женщина примерно ее возраста:

– Могу ли я чем-то помочь вам?

Таня представилась и расспросила женщину о ярмарке. Они быстро обнаружили, что редактор говорила по-русски лучше, чем Таня по-немецки, так что они перешли на русский. Таня спросила о переводе русских романов.

– Мне хотелось бы издать их больше, – сказала редактор. – Но многие советские романы, включая тот, что вы держите в руках, – прокоммунистические.

Таня сделала вид, что это замечание задело ее:

– Вы хотите публиковать антисоветскую пропаганду?

– Вовсе нет, – сказала редактор с примирительной улыбкой. – Писателям позволительно с симпатией относиться к правительствам. Мы издаем много книг, в которых прославляется Британская империя и ее победы. Но автор, который не видит никаких пороков в окружающем его обществе, серьезно не воспринимается. Для большей достоверности необходимо добавлять толику критики.

Тане понравилась эта женщина.

– Могли бы мы встретиться снова?

Редактор помедлила.

– У вас что-то есть для меня?

Таня не ответила на вопрос.

– Где вы остановились?

– В гостинице «Европа».

Для Тани забронировали номер в той же гостинице. Это было удобно.

– Как вас зовут?

– Анна Мюррей.

– Еще увидимся, – сказала Таня и отошла от стенда.

Она почувствовала интуитивную тягу к Анне Мюррей. Эта интуитивность вырабатывалась жизнью в Советском Союзе в течение четверти века, но ее чувство основывалось на объективной реальности. Во-первых, Анна была подлинной англичанкой, не русской и не немкой из Восточной Германии, выдающей себя за англичанку. Во-вторых, она не была настроена прокоммунистически и в то же время не усердствовала в демонстрации противоположного. Ее непринужденный нейтралитет едва ли смог сымитировать агент КГБ. В-третьих, ее лексика. Люди, выросшие в советской действительности, не могли не говорить о партии, классах, кадрах, идеологии. Анна не употребляла эти термины.

Бело-зеленый «вартбург» ждал на улице. Водитель отвез ее в гостиницу, где она зарегистрировалась. Из своего номера она почти сразу спустилась в вестибюль.

Она не хотела привлекать к себе внимание даже простым выяснением у администратора, в каком номере остановилась Анна Мюррей. По крайней мере, один из дежурных должен был быть информатором Штази, и он мог взять на заметку советскую журналистку, которая интересуется издателем из Англии.

Позади стойки администратора находились пронумерованные ячейки для ключей от номеров и почты для постояльцев. Таня просто заклеила пустой конверт, написала на нем «Фрау Анна Мюррей» и отдала его дежурной, не говоря ни слова. Та сразу положила его в ячейку номера 305.

В ячейке лежал ключ. Это указывало на то, что Анны Мюррей в данный момент в номере не было.

Таня пошла в бар. Анны там также не было. В течение часа Таня сидела в баре, пила пиво и вчерне набросала статью в своем блокноте. Потом она пошла в ресторан. Там Анну она также не увидела. Та, вероятно, пошла ужинать с коллегами в городской ресторан. Таня посидела некоторое время одна и заказала фирменное блюдо – овощное рагу. За кофе она просидела час и ушла.

Проходя мимо стойки администратора, она посмотрела на ячейки. Ключ от номера 305 забрали.

Таня вернулась в свою комнату, взяла рукопись и пошла в номер 305.

У двери она остановилась. Если она сейчас сделает это, она свяжет себя по рукам и ногам. Никакая легенда не станет оправданием ее поступка. Она занимается распространением антисоветской пропаганды на Западе. Если ее поймают, ее жизнь кончена.

Она постучала.

Дверь открыла Анна. Она стояла босой и держала в руке зубную щетку: очевидно, собиралась лечь спать.

Таня приложила к губам палец, отдала Анне рукопись, прошептав «Я приду через два часа», и ушла.

Она вернулась в свой номер и села на кровать, вся дрожа.

Если Анна просто откажется от книги, это еще полбеды. А если Таня ошиблась в ней, Анна может донести властям, что ей подсунули диссидентскую книгу. Она может перепугаться, если будет молчать, что ее обвинят в соучастии в заговоре. Она может подумать, что самое разумное в этой ситуации – доложить о сделанном ей противозаконном предложении.

Но Таня была убеждена, что большинство жителей Запада так не думают. Вопреки Таниным предосторожностям, Анне не придет в голову, что она совершает преступление, читая рукопись.

Значит, главный вопрос в том, понравится ли Анне произведение Василия. Даниилу понравилось и редакторам «Нового мира» также. Но они единственные, кто читал рассказы, и они все русские. Как среагирует иностранец? Анна должна сразу понять, что рассказ хорошо написан. Таня не сомневалась в этом. Но тронет ли он ее? Растревожит ли ее душу?

В начале двенадцатого Таня снова подошла к номеру 305.

Анна открыла дверь, держа в руках рукопись.

Лицо ее было мокрое от слез.

Шепотом она сказала:

– Это ужасно. Об этом должен знать весь мир.

* * *

Как-то раз поздним вечером в пятницу Дейв узнал, что Лу, барабанщик «Плам Нелли», гомосексуалист.

До этого он думал, что Лу стеснительный. Многие девушки хотели переспать с парнями, которые играли в поп-группах, и артистические уборные иногда превращались в бордели, но Лу ни разу не воспользовался таким случаем. Ничего удивительного в этом не было: кто-то хотел, кто-то не хотел. Валли никогда не гулял с поклонницами рок-ансамблей. Дейв, случалось, гулял, а Баз, бас-гитарист, никогда не отказывался.

У «Плам Нелли» снова появились ангажементы. Песня «Я скучаю по тебе, Алисия» вошла в двадцатку хитов под девятнадцатым номером и поднималась выше. Дейв и Валли вместе сочиняли песни и надеялись выпустить долгоиграющую пластинку. Как-то раз во второй половине дня они отправились на Портлент-плейс в студию Би-би-си, чтобы сделать предвари тельную запись для радиопрограммы. Им заплатили гроши, но это был шанс сделать рекламу песне «Я скучаю по тебе, Алисия». Может быть, она поднимется до номера один. Дейв говорил, что можно пока жить и на гроши.

Они вышли на улицу, щурясь от низкого вечернего солнца, и решили пойти в ближайший паб под названием «Золотой рог».

– Мне не хочется туда идти, – сказал Лу.

– Не глупи, – напустился на него Баз. – Когда ты отказывался от пинты пива?