Текст книги "Граница вечности"

Автор книги: Кен Фоллетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 75 страниц)

– Может быть, мне написать продолжение? Поговорить с теми же людьми, расспросить их, как у них складывается жизнь. Взять интервью у новых поселенцев.

– Прекрасная мысль. – Даниил понизил голос. – Ты знаешь, где он?

Значит, он догадался. И неудивительно.

– Нет, – сказала она. – Но я могу выяснить.

Таня все еще жила в Доме правительства. Она с матерью переселилась в большую квартиру дедушки этажом выше после смерти Катерины, чтобы они могли ухаживать за дедом Григорием. Он утверждал, что за ним не нужен никакой уход: он готовил и убирался, когда они с братом Львом жили в одной комнате в санкт-петербургских трущобах и работали на заводе, с гордостью говорил он. На самом деле ему сейчас было семьдесят шесть лет, и он не готовил и не подметал пол со времени революции. В тот вечер Таня спустилась на лифте и постучала в дверь своего брата.

Открыла ей Нина.

– А, – грубо сказала она и ушла вглубь квартиры, оставив дверь открытой. Они с Таней никогда не ладили.

Таня вошла в небольшую прихожую. Из спальни появился Димка. Он улыбнулся, радуясь ее приходу.

– Тишина и покой? – спросила она.

Он взял ключи с небольшого столика и вышел с ней из квартиры, закрыв дверь. Они спустились на лифте и сели на диван в просторном вестибюле.

– Я хочу тебя попросить, чтобы ты разузнал, где находится Василий.

Он покачал головой.

– Нет.

– Почему? – чуть не вскрикнула Таня.

– Мне только что удалось отвертеться от ссылки в Харьков. Я на новом месте. Какое я произведу впечатление, если начну наводить справки о преступнике-диссиденте?

– Мне нужно поговорить с Василием.

– Не вижу причины.

– Представь себе, что он должен чувствовать. Больше года назад истек срок его заключения, а он все еще там. Он находится под страхом, что ему придется там прожить всю оставшуюся жизнь. Мне нужно сказать ему, что мы не забыли о нем.

Димка взял ее за руку.

– Извини меня, Таня. Я знаю, что он небезразличен тебе. Но что за польза от того, что я буду подвергать себя риску?

– Благодаря рассказу «Во власти стужи» он мог бы прославиться как великий писатель. И он пишет о нашей стране, раскрывая все пороки. Я должна сказать ему, чтобы он писал больше.

– Ну и что?

– Ты работаешь в Кремле, ты ничего не можешь изменить. Брежнев никогда не станет проводить реформы коммунизма.

– Я знаю, и это тяготит меня.

– С политикой в этой стране покончено. Теперь наша единственная надежда – литература.

– Что может изменить короткий рассказ?

– Кто знает? Но что еще мы можем сделать? Ну ладно, Димка. Мы всегда не соглашались, нужно ли коммунизм реформировать или ликвидировать, но ни ты, ни я не можем просто так все бросить.

– Я не знаю.

– Выясни, где Василий Енков живет и работает. Скажи, что это нужно для конфиденциального политического доклада, над которым ты работаешь.

Димка вздохнул.

– Ты права, мы не можем просто так все бросить.

– Спасибо.

Он получил информацию двумя днями позже. Василия освободили из лагеря, но по какой-то причине в личном деле не было нового адреса. Однако он работал на электростанции в нескольких километрах от Иркутска. По рекомендации властей ему отказали в проживании в других местах в обозримом будущем.

Таню встретила в аэропорту сотрудница сибирского агентства по трудоустройству – женщина тридцати с лишним лет по имени Ирина. Таня предпочла бы иметь дело с мужчиной. Женщины обладают более развитой интуицией, чем мужчины, Ирина могла бы заподозрить истинную цель Таниного приезда.

– Я думаю, мы могли бы начать с центрального универмага, – с улыбкой предложила Ирина. – Вы знаете, у нас есть много того, что вы не достанете в Москве.

Таня с наигранным энтузиазмом воскликнула:

– Прекрасно!

Ирина привезла ее в город в «Москвиче-410». Таня оставила сумку в гостинице «Центральная», и они отправились в универмаг. Скрывая свое нетерпение, Таня взяла интервью у директора универмага и одной из продавщиц.

Потом она сказала:

– Я хочу поехать на Ченковскую электростанцию.

– А зачем? – удивилась Ирина.

– Я была там прошлый раз, – солгала она, но Ирина этого никогда не узнает. – Одна из моих тем будет о произошедших переменах. Я также надеюсь взять интервью у людей, с которыми встречалась тогда.

– Но руководство электростанции не предупреждало о вашем приезде.

– Ничего. Я не хотела бы отвлекать их от работы. Мы посмотрим, что и как, а потом, во время обеденного перерыва, я поговорю с людьми.

– Как хотите. – Ирине это не поправилось, но она была обязана сделать все возможное, чтобы важная журналистка осталась довольна. – Я сейчас им позвоню.

Работающая на угле Ченковская электростанция строилась в тридцатых годах, когда о чистоте окружающей среды не думали. В воздухе стоял запах сгораемого угля, а угольная пыль покрывала все вокруг, превращая белое в серое, а серое в черное. Их встретил директор в костюме и грязной рубашке, явно не ожидавший этого визита.

Когда Таню водили по электростанции, она искала глазами Василия. Его, высокого темноволосого мужчину с внешностью киногероя, легко можно было бы заметить. И она не должна показывать вида ни Ирине, ни кому-либо еще, что хорошо знает его и приехала в Сибирь из желания найти его. «Ваше лицо мне кажется знакомым, – скажет она. – Если я не ошибаюсь, я брала у вас интервью, когда прошлый раз приезжала сюда». Василий сообразительный человек, и он сразу поймет, что происходит, но она будет говорить с ним как можно дольше, чтобы дать ему время прийти в себя после шока при виде ее.

Электрик, вероятно, будет работать в машинном зале или котельном отделении, рассуждала она. Потом она предположила, что он может где-нибудь устанавливать штепсельную розетку или монтировать электропроводку.

Она строила догадки, как он мог измениться за прошедшие годы. Возможно, он продолжал считать ее верным другом: ведь он ей послал свой рассказ. Бесспорно, здесь у него должна быть девушка, а то и не одна, насколько можно судить о нем. Будет ли он относиться философски к продлению своего заключения, или он будет взбешен несправедливостью, проявленной к нему? Обрадуется ли он, увидев ее, или будет упрекать за то, что она не вызволила его?

Она добросовестно выполняла свою работу, расспрашивая рабочих, что они и их семьи думают о жизни в Сибири. Они все говорили о больших зарплатах и быстром продвижении по службе из-за недостатка квалифицированных специалистов. Многие с юмором говорили о трудностях, о духе товарищества первооткрывателей.

Прошло уже полдня, а она все еще не встретила Василия. Досаднее всего было то, что он мог находиться совсем рядом.

Ирина повела ее в директорскую столовую, но Таня настояла на том, чтобы они пообедали в рабочей столовой. За едой люди держались непринужденно и говорили более откровенно и образно. Таня записывала то, что они говорили, и оглядывалась, выбирая следующего кандидата для интервью и высматривая Василия.

Обеденный перерыв закончился, а он так и не появился. Рабочие начали расходиться. Ирина предложила нанести визит в школу, где Таня могла бы поговорить с молодыми мамами. Таня не нашла причину отказаться.

Ей придется назвать Ирине его по имени. Она скажет так: «Мне помнится, прошлый раз я встречалась с интересным человеком – электриком. Кажется, его звали Василий… гм… Енков. Не могли бы вы узнать, еще работает ли он здесь?» Это выглядело не очень правдоподобно. Ирина начнет наводить справки, но она неглупая женщина и обязательно насторожится, почему Таня проявляет особый интерес к этому человеку. Ей не составит большого труда выяснить, что Василий оказался в Сибири как политический заключенный. Тогда возникнет вопрос, решит ли Ирина молчать и ни во что не вмешиваться – чему люди в Советском Союзе отдавали предпочтение – или же она сообщит о Таниной просьбе вышестоящему партийному руководству.

Годами никто не догадывался о дружбе между Таней и Василием. Так им удавалось обезопасить себя. Вот почему до сих пор их не приговорили к пожизненному заключению за издание антисоветского журнала. После того как Василия арестовали, Таня посвятила в их тайну одного человека – своего брата-близнеца. Об их отношениях догадывался и Даниил. Но сейчас она подвергала себя опасности вызвать подозрение у постороннего человека.

Она заставила себя молчать, и тут появился Василий.

Она зажала рот рукой, чтобы не закричать.

Василий выглядел стариком. Он сильно похудел и сгорбился. У него были длинные нечесаные волосы с проседью. Некогда полноватое чувственное лицо осунулось и покрылось морщинами. На Василии была запачканная спецовка, из карманов которой торчали отвертки. При ходьбе он волочил ноги.

Ирина спросила:

– Что-то не так, Таня?

– Зуб болит, – солгала она.

– Я вам очень сочувствую.

Таня сомневалась, что Ирина ей поверила.

Сердце ее колотилось от радости, что она нашла Василия, а его внешность потрясла ее. Кроме того, ей приходилось скрывать свои эмоции от Ирины.

Она встала, давая возможность Василию увидеть ее. В столовой осталось немного народа, так что он не мог не заметить ее. Она отвернулась, чтобы не смотреть на него и отвести подозрения Ирины. Она взяла свою сумку, словно намереваясь уходить.

– Мне нужно будет пойти к зубному, как только вернусь домой, – проговорила она.

Краем глаза она заметила, что Василий неожиданно остановился и смотрит на нее. Чтобы отвлечь внимание Ирины, она сказала: Расскажите мне о школе. Какого возраста ребята учатся в ней?

Ирина отвечала на ее вопрос, когда они направлялись к двери. Таня пыталась держать Василия в поле зрения, не глядя прямо на него. Несколько мгновений он стоял как вкопанный, не спуская с нее глаз. Когда две женщины приблизились к нему, Ирина бросила на него иронический взгляд.

И тогда Таня снова прямо посмотрела на Василия.

На его осунувшемся лице появилось выражение невероятного изумления. Открыв рот, не мигая, он смотрел на нее. Но в его глазах Таня прочитала не только потрясение. В них светилось изумление и отчаянная надежда. Он не был окончательно сломлен, что-то этому изможденному человеку дало силы написать замечательный рассказ.

Она вспомнила заготовленную фразу:

– Ваше лицо мне кажется знакомым. Не с вами ли я беседовала прошлый раз, когда была здесь три года назад? Меня зовут Таня Дворкина. Я корреспондент агентства ТАСС.

Василий закрыл рот и постарался взять себя в руки, но он все еще казался ошеломленным.

Таня продолжала говорить:

– Я пишу продолжение статей о переселенцах в Сибири. Боюсь, я не помню вашей фамилии. Я интервьюировала сотни Человек за последние три года.

– Енков, – прохрипел он. – Василий Енков.

– У нас был очень интересный разговор, – продолжала Таня. – Я хорошо помню его и хотела бы продолжить.

Ирина посмотрела на часы.

– У нас мало времени. Школа здесь закрывается рано.

Таня кивнула ей и сказала Василию:

– Могли бы мы встретиться вечером? Вы не пришли бы в гостиницу «Центральная»? Мы могли бы чего-нибудь выпить.

– Гостиница «Центральная», – повторил Василий.

– В шесть?

– В шесть часов в гостинице «Центральная».

– Тогда до встречи, – сказала Таня и вышла.

* * *

Таня хотела убедить Василия, что он не забыт. Она уже попыталась сделать это, но понял ли он? Могла ли она вселить в него надежду? Она также хотела сказать ему, что рассказ превосходен и что он должен писать больше, но как ободрить его: «Во власти стужи» печатать нельзя, и та же судьба, вероятно, постигнет любое его произведение. Она боялась, что вместо того, чтобы воодушевить, она еще больше удручит его.

Она ждала его в баре. Гостиница была весьма приличная. В Сибирь приезжали только высокопоставленные лица, отдыхать туда никто не ездил, поэтому гостиница имела высокий уровень комфорта, который желала иметь партийная элита.

Вошедший Василий выглядел немного лучше, чем раньше. Он причесался и надел чистую рубашку. Все же он скорее походил на человека, выздоравливающего после болезни, однако лицо его озарял свет интеллекта.

Он взял обе ее руки.

– Спасибо, что ты приехала сюда, – проговорил он дрожащим от эмоций голосом. – Я не могу передать, как это важно для меня. Ты настоящий преданный друг.

Она поцеловала его в щеку.

Они заказали себе пива. Он с жадностью ел поданный к пиву арахис.

– Твой рассказ великолепен, – сказала Таня. – Не просто хороший, а превосходный.

Он улыбнулся.

– Спасибо. Вероятно, что-то стоящее может родиться в этом ужасном месте.

– Не я одна восхищалась рассказом. Редакция «Нового мира» приняла его для публикации. – Его лицо засветилось радостью, но она должна была огорчить его. – После смещения Хрущева им пришлось отказаться.

Василий упал духом, потом он взял еще горсть орехов.

– Не удивляюсь, – заметил он, обретая уравновешенность. – По крайней мере, им понравилось. Это важно. Стоило писать.

– Я сделала несколько копий и послала их – конечно, анонимно – кое-кому из тех людей, которые получали «Инакомыслие», – добавила она и немного помолчала. То, что она собиралась сказать, было смело. Сказанного слова не воротишь. Но она решилась. – Единственно, что я могла бы попробовать, это переслать экземпляр на Запад.

Она увидела, как в его глазах вспыхнул огонек оптимизма, но он сделал вид, что сомневается.

– Для тебя это небезопасно.

– И для тебя.

Василий пожал плечами.

– Что они могут мне сделать? Сослать в Сибирь? Но ты можешь потерять все.

– Мог бы ты написать еще рассказы?

Из-под пиджака он достал большой потрепанный конверт.

– Я уже написал, – сказал он, отдал конверт ей и выпил пиво.

Она заглянула в конверт. Страницы были исписаны мелким аккуратным почерком Василия.

– Да здесь хватит на целую книгу, – с восторгом проговорила она и сразу поняла, что если ее поймают с этим материалом, она тоже может оказаться в Сибири. Она быстро убрала конверт в свою сумку.

– Что ты сделаешь с ними? – спросил он.

Таня немного задумалась.

– В Лейпциге, в Восточной Германии, ежегодно проводится книжная ярмарка. Я могу договориться в ТАСС об освещении ее – я немного говорю по-немецки. Ярмарку посещают западные издатели – редакторы из Парижа, Лондона и Нью-Йорка. Я могла бы предложить издать твою работу в переводе.

Его лицо загорелось.

– Ты так думаешь?

– Я считаю, что «Во власти стужи» вполне хороший рассказ.

– Это было бы великолепно. Но ты подвергнешь себя ужасному риску.

Она кивнула.

– И ты тоже. Если советские власти узнают, кто автор, тебя будут ждать большие неприятности.

Он засмеялся.

– Посмотри на меня: голодный, в лохмотьях, один, живу в холодном мужском общежитии. Что мне терять?

Ей не приходило в голову, что он недоедает.

– Здесь есть ресторан, – сказала она. – Давай поужинаем?

– Да, пожалуй.

Василий заказал бефстроганов с вареной картошкой. Официантка поставила на стол тарелку с хлебными тостами, как подают на банкетах. Василий их все сразу съел. После бефстроганов он заказал пирожки со сливовым джемом. Он также съел все, что оставила Таня на своей тарелке.

– Мне казалось, что квалифицированным специалистам здесь хорошо платят, – сказала Таня.

– Добровольно приехавшим – да, но не бывшим заключенным. Начальство прибегает к денежному стимулированию только в силу необходимости.

– Могу я посылать тебе кое-какие продукты почтой?

Он покачал головой.

– Все разворовывается теми, кто работает в КГБ. Посылки приходят вскрытыми с трафаретными надписями «Подозрительное содержимое, официально проверено», а всё, представляющее какую-то ценность, пропадает. Парень из соседней комнаты получил шесть пустых банок из-под варенья.

Таня подписала счет за ужин.

Василий спросил:

– У тебя в номере есть ванная?

– Да.

– И горячая вода?

– Конечно.

– Могу я принять душ? В общежитии горячая вода подается только раз в неделю, и то нам приходится мыться как можно быстрее, пока не отключили воду.

Они поднялись наверх.

Василий долго не выходил из ванной. Таня сидела на кровати и смотрела на покрытый сажей снег. Она была потрясена. Она смутно представляла, в каких условиях живут заключенные в трудовых лагерях, но на примере Василия она наглядно увидела жестокую реальность. Раньше своим воображением она не могла постичь степень страданий, переносимых заключенными. И все же, несмотря ни на что, Василий не впал в отчаяние. По сути, он неизвестно откуда черпал силы и мужество, чтобы описать пережитое им эмоционально и с юмором. Она восхищалась им больше, чем когда-либо.

Когда он наконец вышел из ванной, они попрощались. В былые дни он обычно заигрывал с ней, но сегодня эта мысль даже не пришла ему на ум.

Она отдала ему все деньги, что были у нее в кошельке, плитку шоколада и две пары панталон, которые налезли бы на него, хоть и были маленького размера.

– Все-таки они лучше, чем то, что у тебя есть, – сказала она.

– Конечно, лучше, – ответил он. – У меня вообще нет нижнего белья.

Она заплакала, когда он ушел.

Глава тридцать шестая

Каждый раз, когда на Радио Люксембург исполняли балладу о любви, Каролин плакала.

Лили, которой исполнилось шестнадцать лет, догадывалась, что чувствует Каролин. Будто бы Валли вернулся домой, поет и играет в соседней комнате, только они не могут войти к нему, увидеть его и сказать, как здорово у него получается.

Если Алиса не спала, они сажали ее ближе к приемнику и говорили: «Это твой папа». Она не понимала, но улыбалась, слушая музыку. Иногда Каролин пела дочке эту песню, а Лили аккомпанировала на гитаре и подпевала ей.

Лили считала своей обязанностью помочь Каролин и Алисе эмигрировать на Запад и соединиться с Валли.

Каролин жила в доме Франков в центре Берлина. Ее родители не хотели иметь к ней никакого отношения. Они говорили, что она опозорила их, родив незаконного ребенка. На самом же деле в Штази ее отцу сказали, что он потеряет работу в автобусном парке, потому что Каролин сошлась с Валли. Родители выгнали дочь, и та ушла жить в семью Валли.

Лили была рада, что Каролин живет с ними. Каролин была как старшая сестра вместо Ребекки. И Лили обожала малышку. Каждый день после школы она в течение двух часов сидела с Алисой, чтобы дать отдых Каролин.

Сегодня у Алисы был первый день рождения, и Лили испекла пирог. Алиса сидела на своем высоком стуле и радостно стучала деревянной ложкой по тарелке, а Лили готовила для нее легкий бисквит.

Каролин в своей комнате на втором этаже слушала Радио Люксембург. День рождения был также годовщиной убийства Кеннеди. Западногерманское радио и телевидение транслировали программы о президенте Кеннеди и влиянии его смерти на внешнюю и внутреннюю политику. Восточногерманские станции не заостряли на этом внимание.

Линдон Джонсон почти год замещал убитого президента США, а три недели назад победил на выборах с подавляющим большинством голосов ультраправого консерватора от республиканской партии Голдуотера. Лили радовалась. Хотя она родилась после того, как Гитлер покончил с собой, она знала историю своей страны, и ей вселяли страх политики, которые проповедовали расовую ненависть.

Джонсон не был таким влиятельным политиком, как Кеннеди, но он столь же решительно настроился защищать Западный Берлин, что имело самое большое значение для немцев по обеим сторонам стены.

Когда Лили вынимала пирог из духовки, с работы домой пришла ее мать. Карле удалось удержаться на работе в крупной больнице в качестве старшей медсестры, даже несмотря на то, что она состояла членом социал-демократической партии. Как-то раз, когда пошли разговоры, что ее хотят уволить, медсестры пригрозили устроить забастовку, и главному врачу больницы пришлось, чтобы не возникло шума, объявить, что Карла останется их начальницей.

Отец Лили был вынужден пойти работать, хотя он все еще пытался на расстоянии управлять своим бизнесом в Западном Берлине. Он устроился инженером на государственном предприятии, выпускавшем телевизоры, которые по качеству уступали западногерманским. Вначале он сделал несколько предложений по улучшению производства, но это восприняли как критику начальства, и он больше не проявлял инициативу. В этот день, вернувшись домой с работы, он вошел в кухню, и они хором спели традиционную немецкую поздравительную песню «Hoch Soil Sic Leben».

Потом они сели за кухонный стол и говорили о том, увидит ли Алиса когда-нибудь своего отца.

Каролин подала прошение разрешить ей эмигрировать. Пересечь границу нелегально с каждым годом становилось все труднее. Она могла бы попытаться это сделать, будь она одна, а рисковать жизнью Алисы она не хотела. Ежегодно официально разрешалось эмигрировать небольшому числу людей. Никто не мог узнать причину, по которой отказывали в просьбе. Складывалось впечатление, что в основном разрешали выехать неработоспособным иждивенцам, детям и старикам.

Каролин и Алиса относились к категории неработоспособных иждивенцев, но их прошение отклонили.

Как всегда, без всяких объяснений.

Естественно, правительство не станет объяснять, чье прошение может быть удовлетворено. Из-за недостатка информации пошли разные слухи. Говорили, что с прошением нужно обращаться к руководителю страны Вальтеру Ульбрихту.

Небольшого роста, с бородкой, напоминающей ленинскую, ортодоксальный до мозга костей, он был мало похож на благодетеля. Якобы он был рад перевороту в Москве, потому что, как он считал, Хрущев нестрого придерживался доктрины. Тем не менее Каролин написала ему личное письмо, объясняя причину эмиграции желанием выйти замуж за отца ее ребенка.

– Считается, что он сторонник традиционных принципов семейной морали, – говорила Каролин. – Если это так, он должен помочь женщине, которая хочет одного: чтобы у ее ребенка был отец.

Люди в Восточной Германии полжизни гадали, что правительство планирует, чего хочет или о чем думает. Режим был непредсказуемым. Они могли разрешить проигрывать некоторые пластинки с рок-н-роллом в молодежных клубах, а потом вдруг их все запретить. Какое-то время они терпимо относились к тому, как молодежь одевается, а потом начинали арестовывать парней в голубых джинсах. Конституция страны гарантировала свободу передвижения, но немногие получали разрешение посетить родственников в Западной Германии.

Бабушка Мод вступила в разговор:

– Невозможно предсказать, что намеревается сделать тиран. Неопределенность – одно из их орудий. Я жила при нацистах и при коммунистах. Они поразительно похожи друг на друга.

Во входную дверь постучали. Лили открыла ее и пришла в ужас, увидев на пороге своего бывшего зятя Ганса Гофмана.

Лили, держа дверь приоткрытой, спросила:

– Что вы хотите, Ганс?

Крупного телосложения, он мог легко смести ее со своего пути, но он этого не сделал.

– Открой, Лили, – сказал он устало-раздраженным голосом. – Я работаю в полиции. Ты должна впустить меня.

У Лили сильно билось сердце, но она не отступала назад и крикнула через плечо:

– Мама! Ганс Гофман пришел!

Карла подбежала к ней.

– Ты сказала Ганс?

– Да.

Карла встала у двери вместо Лили.

– Мы не хотим вас видеть, Ганс, – сказала она.

Она говорила со спокойным вызовом, но Лили слышала, как она учащенно и взволнованно дышит.

– Вот как? – холодно отозвался Ганс. – Тем не менее мне нужно поговорить с Каролин Кунц.

Лили негромко вскрикнула от страха. Почему Каролин?

Вопрос задала Карла:

– Зачем?

– Она написала письмо товарищу генеральному секретарю Вальтеру Ульбрихту.

– Это преступление?

– Наоборот. Он руководитель народа. Любой может написать ему. Он рад получать письма.

– Тогда зачем вам запугивать Каролин?

– Цель моего прихода я объясню фрейлейн Кунц. Вам лучше будет меня впустить.

Карла негромко сказала Лили:

– Он что-то хочет сказать по поводу ее прошения об эмиграции. Надо бы узнать.

Она распахнула перед ним дверь.

Ганс вошел в прихожую. Сейчас ему было около сорока лет. Крупного телосложения, сутуловатый, он был одет в тяжелое двубортное темно-синее пальто. В магазинах Восточной Германии пальто такого качества обычно не продавались. В таком наряде он выглядел еще более массивно и угрожающе. Лили инстинктивно отпрянула от него.

В знакомом ему доме он держался так, словно жил в нем. Он снял пальто и повесил на крючок в прихожей, а потом без приглашения вошел в кухню.

Лили и Карла последовали за ним.

Вернер встал. Лили со страхом подумала, перепрятал ли он свой пистолет, который лежал за полкой для кастрюль. Может быть, для этого Карла спорила с Гансом у порога. Лили спрятала за спиной дрожащие руки.

Вернер не скрывал своей враждебности.

– Я удивлен, что вижу тебя в этом доме, – сказал он Гансу. – После того, что ты сделал, тебе должно быть стыдно являться сюда.

У Каролин был растерянный и встревоженный вид, и Лили поняла, что она не знает, кто такой Ганс.

– Он из Штази, – вполголоса объяснила Лили. – Он женился на моей сестре и жил здесь год, шпионя за нами.

Каролин зажала рукой рот, чтобы не вскрикнуть.

– Это он? – прошептала она. – Валли рассказывал мне. Как он посмел сделать такое?

Ганс слышал, что они шепчутся.

– Ты, должно быть, Каролин, – сказал он. – Ты писала товарищу генеральному секретарю.

Каролин набралась храбрости и почти с вызовом ответила:

– Я хочу выйти замуж за отца моего ребенка. Вы мне позволите?

Ганс посмотрел на Алису, сидящую на своем высоком стуле.

– Какой милый ребенок, – проговорил он. – Мальчик или девочка?

Лили задрожала от страха, только потому что он смотрел на Алису.

Неохотно Каролин ответила:

– Девочка.

– И как ее зовут?

– Алиса.

– Алиса. Да. Кажется, ты указала это в письме.

Эта притворная симпатия к ребенку вселяла еще больше страха, чем угроза.

Ганс выдвинул стул и сел за кухонный стол.

– Так значит, Каролин, ты, кажется, хочешь уехать из своей страны.

– Мне думается, вы только будете рады – ведь правительство не одобряет мою музыку.

– Но почему ты хочешь исполнять декадентские американские поп-песни?

– Рок-н-ролл придумали американские негры. Это музыка угнетенного народа. Она революционна. Вот почему мне странно, что товарищ Ульбрихт ненавидит рок-н-ролл.

Когда Ганса побеждали каким-нибудь аргументом, он просто игнорировал его.

– Но у Германии много красивой народной музыки, – сказал он.

– Я люблю немецкие народные песни. И я уверена, что знаю их больше, чем вы. Но музыка интернациональна.

Бабушка Мод наклонилась вперед и язвительно сказала:

– Подобно социализму, товарищ.

Ганс не обратил на нее внимания.

– И мои родители выгнали меня из дома, – продолжала Каролин.

– Из-за твоего аморального образа жизни.

Лили не сдержалась от негодования:

– Они выгнали ее, потому что вы, Ганс, угрожали ее отцу.

– Вовсе нет, – сдержанно сказал он. – Что остается делать респектабельным родителям, когда их дочь ведет антисоциальный и распущенный образ жизни.

На глаза Каролин навернулись слезы.

– Я никогда не вела распущенный образ жизни, – сердито сказала она.

– Но у тебя незаконнорожденный ребенок.

Снова заговорила Мод:

– Вы, кажется, плохо разбираетесь в биологии, Ганс. Чтобы сделать ребенка, законного или незаконного, нужен только один мужчина. Распущенность к этому не имеет никакого отношения.

Ганса уязвило это замечание, но он и ухом не повел. Он снова обратился к Каролин:

– Молодой человек, за которого ты хочешь выйти замуж, разыскивается полицией за убийство. Он убил пограничника и убежал на Запад.

– Я люблю его.

– Итак, Каролин, ты просишь генерального секретаря предоставить тебе привилегию эмигрировать.

– Это не привилегия, – вмешалась Карла. – Это ее право. Свободные люди могут ехать, куда им захочется.

Для Ганса это уже было слишком.

– Вы думаете, что можете делать все, что угодно. Но вы не учитываете, что живете в обществе, которое должно действовать как одно целое. Даже рыба в море понимает, что должна плыть в стае.

– Мы не рыба.

Ганс проигнорировал эту реплику и повернулся к Каролин.

– Ты аморальная женщина, которую отвергла семья из-за возмутительного поведения. Ты нашла убежище в семье, известной антисоциальными тенденциями. И ты хочешь выйти замуж за убийцу.

– Он не убийца, – прошептала Каролин.

– Когда люди пишут Ульбрихту, их письма передаются в Штази для оценки, – сказал Ганс. – Твое письмо, Каролин, попало к младшему офицеру. Будучи молодым и неопытным, он пожалел мать-одиночку и порекомендовал дать тебе разрешение.

Похоже на хорошую новость, но как бы не было подвоха, подумала Лили. И она не ошиблась.

– К счастью, – продолжал Ганс, – его начальник направил это решение мне, вспомнив, что я имел дело с этой… – он с презрительным выражением обвел всех взглядом, – с этой распущенной и неблагонадежной группой смутьянов.

Теперь Лили поняла, что он собирался сказать. Это было чудовищно. Ганс пришел сюда вразумительно объяснить им, что это благодаря ему прошение Каролин было отклонено.

– Ты получишь, как полагается, официальный ответ, – предупредил он. – Но сейчас могу сказать: тебе не будет разрешено эмигрировать.

– Могу ли я навестить Валли? Всего на несколько дней? – умоляла она. – Алиса никогда не видела своего отца.

– Нет, – сказал он с натянутой улыбкой. – Людям, которые обращались за разрешением эмигрировать, в дальнейшем не разрешается выезжать на отдых за границу.

Его ненависть прорвалась в интонации, когда он добавил:

– Что, ты думаешь, мы глупые люди?

– Я подам прошение через год, – сказала Каролин.

Ганс встал. Улыбка торжествующего превосходства играла у него на губах.

– Такой же ответ будет в следующем году, и еще через год, и всегда. – Он обвел их всех взглядом. – Никому из вас не будет дано разрешение на выезд. Никогда. Я обещаю.

С этими словами он ушел.

***

Дейв Уильямс позвонил в «Клэссик рекордс».

– Привет, Черри. Это Дейв, – сказал он. – Могу я поговорить с Эриком?

– Сейчас его нет, – ответила она.

– Я звоню уже третий раз, – с разочарованием и возмущением в голосе проговорил он.

– Тебе не везет.

– Перезвонить он может?

– Я спрошу у него.

Дейв повесил трубку.

Дело не в везении. Что-то здесь не так.

1964 год принес «Плам Нелли» огромный успех. Баллада о любви шла под первым номером в хит-параде, и группа – без Ленни – совершила гастрольную поездку по Англии вместе с поп-звездами, включая легендарного Чака Берри. Дейв и Валли переехали в квартиру с двумя спальнями в театральном районе.

Но сейчас что-то не ладилось. Было из-за чего расстраиваться.

У «Плам Нелли» вышла еще одна пластинка. «Клэссик рекордс» к Рождеству выпустила пластинку с «Трясись, греми, крутись» и «Хучи-кучи мэн» на обратной стороне. Эрик не счел нужным обсуждать этот вопрос с группой, а Дейв хотел записать новую песню.

Дейв оказался прав. «Трясись, греми, крутись» не пошла. Был январь 1965-го, и Дейв, думая о предстоящем годе, начинал паниковать. По ночам ему снилось, будто он падает с крыши, самолета, лестницы, и он просыпался с ощущением, что жизнь вот-вот оборвется. То же самое он испытывал, когда размышлял о своем будущем.