Текст книги "Граница вечности"

Автор книги: Кен Фоллетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 60 (всего у книги 75 страниц)

– Мы можем предоставить их. ЦРУ готовится обратиться с официальной просьбой. Этим будет заниматься Уолтерс. – Генерал Вернон Уолтерс был заместителем директора ЦРУ.

– Если будет официальная просьба, я думаю, мы сможем сделать то, чего хочет президент.

– Спасибо, Мария. – Молодой человек встал. – Вы снова очень помогли.

– Не стоит благодарности, мистер Дьюар.

Камерон вышел из комнаты.

Мария задумчиво смотрела на стул, на котором он сидел. Президент, должно быть, санкционировал проникновение в штаб-квартиру его противников или, по крайней мере, закрыл глаза на это. В этом заключается единственная причина, почему Камерон Дьюар с таким усердием пытается обеспечить прикрытие. Если кто-то из администрации дал добро на операцию вопреки желанию Никсона, его имя уже было бы названо, а его самого уволили бы. Никсон не церемонился, когда хотел избавиться от неудобных коллег. Единственный человек, которого он хотел выгородить, был он сам.

Позволит ли она, чтобы это сошло ему с рук?

Черта с два.

Она взяла телефон и сказала:

– Соедините меня с «Фосетт Реншо», пожалуйста.

Глава сорок девятая

Дейв Уильямс нервничал. Прошло уже почти пять лет с тех пор, как «Плам Нелли» выступала перед публикой. Сейчас им предстояло играть перед шестью тысячами любителями музыки на стадионе «Кэндлстик-парк» в Сан-Франциско.

Играть в студии совсем другое дело. Магнитофон прощает: если ты сфальшивил, или у тебя сорвался голос, или ты забыл слова, можно просто стереть и записать заново.

Любая оплошность сегодня здесь будет услышана всеми на стадионе, и ее уже не исправишь.

Дейв сказал себе не быть дураком. Он выступал на сцене сотню раз. Он вспомнил, как играл с «Гвардейцами» в пабах на Ист-Энде в Лондоне, когда он знал дюжину аккордов. Оглядываясь назад, он дивился своей юношеской смелости. Он вспомнил тот вечер, когда Джеффри напился в доску в гамбургском «Кабачке», а Валли вышел на сцену и играл партию лид-гитары все отделение без репетиции. Вот уж были беспечные денечки.

Теперь Дейв имел девятилетний опыт, больший, чем вся карьера многих поп-звезд. Тем не менее все время, пока собирались любители рока, покупая по пути пиво, майки, хот-доги и предвкушая балдежный вечер, Дейв чувствовал себя неуверенно.

В его артистическую уборную вошла молодая, с идеальной фигурой женщина из музыкальной компании, которая распространяла пластинки «Плам Нелли», и спросила, не нужно ли ему чего-нибудь.

– Нет, спасибо, дорогая, – ответил он. Во всех уборных имелся небольшой бар с пивом, спиртными и прохладительными напитками и льдом, на столике лежала пачка сигарет.

– Если хочешь немного расслабиться, у меня есть кое-что, – сообщила она.

Он покачал головой. Ему не хотелось наркотиков прямо сейчас. Он мог потом выкурить сигарету с марихуаной.

Она продолжала настаивать.

– Или, если ты хочешь, чем-то заняться…

Она была великолепна, по-настоящему красива, какой может быть стройная калифорнийская блондинка, но он был не в настроении.

Не в настроении, с тех пор как последний раз видел Бип.

– Может быть, после выступления, – сказал он. Если напьюсь, подумал он. – Я ценю твое предложение, но сейчас хочу, чтобы ты убралась, – твердо добавил он.

Она не обиделась.

– Дай знать, если передумаешь, – весело предложила она и вышла.

Бенефициар сегодняшнего концерта был Джордж Макговерн. Своей избирательной кампанией ему удалось вернуть молодежь в политику. В Европе он считался бы умеренным, а здесь он был левым. Его резкая критика вьетнамской войны восхищала либералов, и он говорил со знанием дела, потому что сам воевал во время Второй мировой войны.

В артистическую уборную Дейва пришла его сестра Иви пожелать удачи. Она оделась так, чтобы ее никто не узнал: волосы ее были заколоты под твидовой шапочкой, она была в солнцезащитных очках и байкерской куртке.

– Я возвращаюсь в Англию, – сообщила она.

Это удивило его.

– Я знаю, что пресса нелестно писала о тебе после той фотографии в Ханое, но…

Она покачала головой.

– Дело даже не в этом. Сегодня меня ненавидят так же страстно, как любили год назад. Этот феномен заметил Оскар Уайльд: один поворачивается к другому с поразительной неожиданностью.

– Мне казалось, ты сможешь это пережить.

– Да, я пережила, на какое-то время. Но в течение шести месяцев мне не предложили ни одной порядочной роли. Я могла играть храбрую девушку в каком-нибудь вестерне, стриптизершу во внебродвейском театре или любую роль в австралийском турне мюзикла «Иисус Христос – суперзвезда».

– Извини, я не знал.

– Это не было спонтанно.

– Что ты имеешь в виду?

– Двое журналистов сказали мне, что им звонили из Белогодома.

– Это было организовано?

– Думаю, что да. Послушай, я была известностью, которая критиковала Никсона при каждой возможности. И неудивительно, что он всадил в меня нож, когда по своей глупости я дала ему шанс. И это даже не пристрастно: ведь я делаю все, чтобы добиться его ухода со своего поста.

– Ты на себя слишком много берешь.

– А может быть, это вовсе не Никсон. Кого мы знаем, кто работает в Белом доме?

– Брат Бип? – У Дейва это не укладывалось в голове. – Это дело рук Камерона?

– Он влюбился в меня еще давно, в Лондоне, и я отказала ему довольно-таки грубо.

– И он таил зло все эти годы?

– Я не могу доказать этого.

– Сволочь!

– Так что я дала объявление о продаже своего шикарного дома в Голливуде, продала машину с откидным верхом и запаковала коллекцию современного искусства.

– Что ты будешь делать?

– Играть леди Макбет для начала.

– Потрясающе! Где?

– В Стратфорде-на-Эйвоне. Меня берут в Королевскую шекспировскую труппу.

– Одна дверь закрывается, другая открывается.

– Я так рада снова играть Шекспира. Прошло десять лет с тех пор, как я играла Офелию в школе.

– Обнаженной.

Иви с грустью улыбнулась.

– Небольшое ребячество.

– И ты была хорошей актрисой еще тогда.

Она встала.

– Я пойду, тебе нужно приготовиться. Развлекайся сегодня, братишка. Я буду балдеть там со всеми.

– Когда ты возвращаешься в Англию?

– Лечу завтра.

– Дай мне знать, когда пойдет «Макбет». Я приеду, чтобы посмотреть на тебя.

– Это будет здорово.

Дейв вышел с Иви. Временную сцену поставили на одной стороне поля. За сценой толпились рабочие, звукооператоры, сотрудники звукозаписывающей компании и привилегированные журналисты. Артистические уборные помещались в палатках, разбитых в зоне, огороженной канатами.

Приехали Баз и Лу, а Валли все еще не было. Дейв надеялся, что Бип доставит Валли вовремя. Он волновался, где они могут быть.

Вскоре после ухода Иви за сцену пришли родители Бип. Дейв снова был в хороших отношениях с Беллой и Вуди. Он решил не говорить им, что Камерон, как считала Иви, настраивает прессу против нее. Бывшие всю жизнь демократами, они возмущались, что их сын работает у Никсона.

Дейв хотел знать, что думает Вуди о шансах Макговерна.

– У него есть проблема, – сказал Вуди. – Чтобы победить Хьюберта Хамфри и чтобы его кандидатура была выставлена, он должен был сломить старых баронов демократической партии: мэров городов, губернаторов штатов и профсоюзных боссов.

Дейв слушал не очень внимательно.

– Как ему это удалось?

– После кутерьмы в Чикаго в 1968 году партия переписала устав, и Макговерн стал возглавлять комиссию, которая занималась этим.

– Почему это является проблемой?

– Потому что старые закулисные политики не будут работать на него. Некоторые из них настолько презирают его, что они инициировали движение под названием «Демократы за Никсона».

– Молодежь любит его.

– Будем надеяться, что этого достаточно.

Наконец прибыла Бип с Валли. Родители Дьюары ушли в артистическую уборную Валли. Дейв надел сценический костюм: красный комбинезон и сапоги. Он начал пробовать голос. Когда он пел гаммы, вошла Бип.

Она лучезарно улыбнулась ему и поцеловала в щеку. Своим появлением она, как всегда, озарила помещение. «Напрасно я дал ей уйти, – подумал Дейв. – Какой же я идиот».

– Как Валли? – с тревогой в голосе спросил он.

– Он вколол себе небольшую дозу, чтобы дотянуть до конца концерта. А потом ширнется, когда уйдет со сцены. Он в состоянии играть.

– Слава богу!

На ней были короткие, плотно облегающие бедра сатиновые шорты и короткая майка с блестками. Дейв заметил, что она немного поправилась с тех пор, как они работали в студии: ее бюст казался больше и даже появился небольшой животик. Он спросил, не налить ли ей чего-нибудь. Она попросила кока-колу.

– Закуришь? – спросил он.

– Я бросила.

– Поэтому ты поправилась.

– Нет, не поэтому.

– Но и не из-за грубого обращения с тобой. Ты выглядишь бесподобно.

– Я ухожу от Валли.

Он не поверил своим ушам. Он отвернулся от бара и посмотрел на нее.

– Вот это да! Он знает об этом?

– Я собираюсь сказать ему об этом после сегодняшнего концерта.

– Наконец-то. А как же насчет того, что ты говорила мне об избавлении от эгоизма и спасении жизни Валли?

– Мне нужно спасать другую жизнь, что важнее.

– Свою собственную?

– Моего ребенка.

– Боже мой. – Дейв сел. – Ты беременна.

– На третьем месяце.

– Так вот почему ты изменилась внешне.

– И от курения меня тошнит. С марихуаной тоже покончено.

Динамик внутренней связи щелкнул, и разнесся голос:

– До начала пять минут. Техническому персоналу занять свои места.

– Если ты беременна, почему ты уходишь от Валли? – спросил Дейв.

– Я не могу растить ребенка в такой обстановке. Одно дело жертвовать собой, другое дело рисковать младенцем. У этого ребенка будет нормальная жизнь.

– Куда ты пойдешь?

– Я переезжаю к матери и отцу. – Она покачала головой. – Невероятно. В течение десяти лет я всячески досаждала им, а когда мне понадобилась их помощь, они сказали «да».

Из динамика донеслось:

– Минутная готовность. Музыкантов просим пройти за кулисы.

У Дейва мелькнула мысль:

– Три месяца…

– Я не знаю, чей это ребенок, – сказала Бип. – Я зачала, когда вы делали альбом. Я принимала противозачаточные таблетки, но иногда забывала выпить их, особенно если я была пьяна.

– Но ты сказала мне, что с Валли ты редко занимаешься сексом.

– Редко не значит никогда. Я бы сказала так: вероятность, что это ребенок Валли, – десять процентов.

– Значит, девяносто процентов мои

В палатку Дейва заглянул Лу.

– Пора, – сказал он.

– Иду, – откликнулся Дейв.

Лу вышел, и Дейв сказал Бип:

– Живи со мной.

Она посмотрела на него широко открытыми глазами.

– Ты это серьезно?

– Да.

– Даже если это не твой ребенок?

– Я уверен, что буду любить твоего ребенка. Я люблю тебя. Я люблю Валли, будь он неладен. Пожалуйста, давай жить вместе.

– Господи, – проговорила она и заплакала. – Я надеялась и молилась, что ты скажешь это.

– Это значит, ты согласна?

– Конечно. Я хочу этого больше всего на свете.

Дейв почувствовал, словно солнце озарило его душу.

– Значит, так тому и быть, – сказал он.

– А как нам быть с Валли? Я не хочу, чтобы он умер.

– У меня есть одна мысль. Я скажу после концерта.

– Пора на сцену. Они ждут тебя.

– Я знаю. – Он нежно поцеловал ее в губы. Она обняла его и прижалась к нему. – Я люблю тебя, – произнес он.

– Я тоже люблю тебя. Это безумие, что я позволила тебе уйти. Больше не делай этого.

– Никогда в жизни.

Дейв вышел и побежал по траве, туда, где у ступенек его ждали остальные ребята.

– Кое-что забыл, – сказал он, добежав до них.

– Что еще? Гитары на сцене, – раздраженно попытался остановить его Баз.

Дейв не ответил. Он побежал обратно в артистическую уборную. Бип еще сидела там и вытирала глаза.

– Мы поженимся? – спросил Дейв.

– Да, – кивнула она.

– Хорошо.

Он помчался обратно на сцену.

– Все готовы?

Все были готовы.

Дейв вывел ансамбль на сцену.

* * *

Клаус Крон пригласил Ребекку в бар после заседания гамбургского парламента.

Она пришла в недоумение. Прошло уже четыре года, как она положила конец их роману. За последний год, как она знала, Клаус встречался с привлекательной женщиной из руководства профсоюза. Клаус между тем стал влиятельной фигурой в Свободной демократической партии, членом которой была и Ребекка. Клаус и его девушка очень подходили друг другу, и Ребекка слышала, что они собирались пожениться.

Она бросила на него равнодушный взгляд.

– Не в «Яхт-клуб», – поспешил уточнить Клаус. – Какой-нибудь другой, в котором не назначают тайных встреч.

Она рассмеялась, почувствовав себя спокойнее.

Они пошли в бар в центре города недалеко от ратуши. В память о прежних временах она попросила бокал шампанского.

– Сразу по делу, – сказал Клаус, как только им принесли напитки. – Мы хотим выдвинуть твою кандидатуру на выборах в национальный парламент.

– Да? Я была бы менее удивлена, если бы ты начал заигрывать.

Он улыбнулся.

– Не удивляйся. Ты умна и привлекательна, хорошо говоришь и нравишься людям. К тебе с уважением относятся во всех партиях здесь, в Гамбурге. У тебя уже почти десятилетний опыт в политике. Ты можешь принести пользу людям.

– Но это так неожиданно.

– Выборы всегда кажутся неожиданными.

Канцлер Вилли Брандт назначил внеочередные выборы через два месяца. Если бы Ребекка согласилась, она могла бы стать членом парламента до Рождества.

Придя в себя от удивления, Ребекка загорелась желанием. Она страстно желала объединения Германии, чтобы она и тысячи немцев смогли воссоединиться со своими семьями. Она никогда не добилась бы этого в политике на местном уровне, но будучи членом национального парламента, она могла бы иметь влияние.

Ее партия – СДП – входила в коалиционное правительство с социал-демократами во главе с Вилли Брандтом. Ребекка соглашалась с его восточной политикой, состоявшей в том, чтобы бороться с Востоком, несмотря на стену. Она верила, что это самый эффективный способ подорвать восточногерманский режим.

– Я должна поговорить с мужем, – сказала она.

– Я ожидал это. Женщины всегда так поступают.

– Это значит, что мне часто придется оставлять его одного.

– Так бывает со всеми супругами членов парламента.

– Но мой муж в особом положении.

– Согласен.

– Я поговорю с ним сегодня.

Ребекка встала.

Встал и Клаус.

– Кое-что от себя лично…

– Что именно?

– Мы хорошо знаем друг друга.

– Да…

– Это твоя судьба, – серьезно сказал он. – Тебе суждено быть политиком государственного масштаба. Все менее значимое – пустая трата твоего таланта. Преступная трата. Поверь мне.

Убежденность, с которой он произнес эти слова, удивили ее.

– Спасибо.

Она ехала домой в приподнятом настроении. Перед ней неожиданно открылось новое будущее. Она думала о политике государственного масштаба, но боялась, что это будет трудно ей как женщине и жене инвалида. Но сейчас, когда перспектива стала более реальной, ее одолевало нетерпение.

Но что скажет Бернд?

Она припарковала машину и быстро вошла в квартиру. Бернд сидел за столом в кресле-каталке и с острым красным карандашом в руке проверял школьные сочинения. На нем был только банный халат, который он мог надевать без посторонней помощи. Самым трудным для него было справиться с парой брюк.

Она сразу сказала ему о предложении Клауса.

– Прежде чем я услышу твое мнение, позволь мне сказать тебе кое-что, – проговорила она. – Если ты не хочешь, чтобы я согласилась, я не соглашусь. Возражать, сожалеть или упрекать тебя я не стану. Мы партнеры, а это значит, что никто из нас не имеет права в одностороннем порядке менять нашу жизнь.

– Спасибо, – заговорил он. – Но давай перейдем к деталям.

– Бундестаг заседает с понедельника до пятницы двадцать недель в году, и присутствие на заседаниях обязательное.

– Значит, в среднем в году ты будешь проводить вне дома примерно восемьдесят ночей. Я могу справиться, особенно если мы найдем няню, которая будет приходить и помогать мне по утрам.

– Ты против?

– Конечно. Но бесспорно, тем слаще будут ночи, в которые ты будешь дома.

– Бернд, ты прелесть.

– Ты должна согласиться, – сказал он. – Это твоя судьба.

Она усмехнулась.

– Ты повторяешь слова Клауса.

– Я не удивлен.

Ее муж и бывший любовник считали, что ей следует сделать этот шаг. Она тоже так считала, хотя у нее были опасения: она чувствовала, что ей это по силам, однако перед ней встает проблема. Государственная политика более жесткая и отвратительная, чем политика на местном уровне. Да и пресса не всегда справедлива.

Ее мать будет преисполнена гордости, подумала она. Карла должна была бы быть лидером, и, вероятно, она была бы им, если бы не подверглась насилию в застенках Восточной Германии. Она будет рада, что дочь претворяет ее несбывшиеся устремления.

Они три дня по вечерам обсуждали эту тему, потом на четвертый – объявился Дейв Уильямс.

Они не ждали его. Ребекка пришла в изумление, увидев его на пороге в коричневом замшевом пальто с небольшим чемоданом с биркой гамбургского аэропорта.

– Ты мог бы позвонить, – сказала она по-английски.

– Я потерял ваш номер, – ответил он по-немецки.

Она поцеловала его в щеку.

– Вот так сюрприз!

Ей понравился Дейв в те дни, когда группа «Плам Нелли» выступала на Рипербане и парни пришли в эту квартиру, чтобы досыта наесться один раз за целую неделю. Дейв хорошо относился к Валли, чей талант расцвел в их сотрудничестве.

Дейв вошел в кухню, поставил на пол чемодан и обменялся рукопожатием с Берндом.

– Ты только что прилетел из Лондона? – спросил Бернд.

– Из Сан-Франциско. Я в пути уже целые сутки.

Они говорили на смеси английского и немецкого.

Ребекка поставила кофе. Когда удивление от неожиданного появления гостя прошло, у нее мелькнула мысль, что у Дейва, вероятно, была особая причина приехать, и она встревожилась. Дейв рассказывал Бернду о своей студии звукозаписи, но Ребекка перебила его:

– Почему ты здесь, Дейв? Что-нибудь случилось?

– Да, – ответил он. – С Валли.

Сердце у Ребекки екнуло.

– Говори, в чем дело. Он жив?

– Да, он жив. Но он закоренелый наркоман, пристрастился к героину.

– О боже. – Ребекка тяжело опустилась на стул и закрыла лицо руками.

– Это не все, – продолжал Дейв. – Бип живет с ним. Она беременна и не хочет растить ребенка с наркоманом.

– Бедный мой братишка.

Бернд спросил:

– Что собирается делать Бип?

– Она переезжает ко мне на ферму «Дейзи».

Видя, как немного смутился Дейв, Ребекка догадалась, что у него возобновился роман с Бип. Ее брату от этого будет только хуже.

– Что мы можем сделать для Валли?

– Ему нужно завязывать с наркотиками.

– Ты думаешь, он сможет?

– При правильном уходе за ним. В Штатах и здесь, в Европе, есть программы, предусматривающие терапию химическими препаратами, обычно метадоном. Но Валли живет на Хейт-Эшбери. Там на каждом углу можно встретить торговца наркотиками, и даже если Валли не будет выходить из дома и добывать наркотики, кто-то из них постучится к нему в дверь. Он может сорваться в любую минуту.

– Значит, ему нужно переехать?

– Думаю, он должен переехать сюда.

– О господи.

– Живя с вами, я думаю, он избавится от этой привычки.

Ребекка взглянула на Бернда.

– Меня тревожит это, – сказал он. – У тебя работа и впереди политическая карьера. Я люблю Валли не в последнюю очередь, потому что ты любишь его. Но я не хочу, чтобы ты жертвовала своей жизнью ради него.

– Это не навсегда, – заметил Дейв. – Если бы вы содержали его в чистоте и в трезвости в течение года…

Ребекка продолжала смотреть на Бернда.

– Речь не идет о том, чтобы жертвовать жизнью. Но год я могла бы потерпеть.

– Если ты откажешься от места в бундестаге сейчас, другая возможность может не представиться.

– Я знаю.

Дейв сказал Ребекке:

– Я хочу, чтобы ты отправилась со мной в Сан-Франциско и уговорила Валли.

– Когда?

– Хорошо бы завтра. Я уже забронировал места на рейс.

– Завтра!

Выбора не оставалось, подумала Ребекка. На карту поставлена жизнь Валли. И ничто не может идти в сравнение с этим. Сначала она вызволит его из беды, обязательно. И нечего думать о чем-либо другом.

Тем не менее ей было жаль отказываться от перспективы, открывшейся перед ней.

– Что вы только что говорили о бундестаге? – поинтересовался Дейв.

– Ничего особенного, – ответила Ребекка. – Просто я думала о чем-то еще. Но я полечу с тобой в Сан-Франциско. Конечно, полечу.

– Завтра?

– Да.

– Спасибо.

Ребекка встала.

– Пойду укладывать чемодан, – сказала она.

Глава пятидесятая

Джаспер Мюррей был подавлен. Президент Никсон – лжец, прохвост и плут – был переизбран подавляющим большинством. Он победил в сорока девяти штатах. Джордж Макговерн, один из самых неудачливых кандидатов в американской истории, получил поддержку только штата Массачусетс и округа Колумбия.

Более того, хотя новые подробности уотергейтского скандала шокировали либеральную интеллигенцию, популярность Никсона не шла на убыль. По прошествии пяти месяцев, в апреле 1973 года, рейтинг президента был 60 к 33 процентам.

– Что нам делать? – спрашивал обескураженно Джаспер каждого, кто его слушал. Средства массовой информации, не отставая от «Вашингтон пост», разоблачали одно преступление президента за другим, в то время как Никсон изо всех сил старался скрыть свою причастность к проникновению в штаб-квартиру демократической партии. Один из уотергейтских взломщиков написал письмо, которое судья зачитал в суде. Автор письма жаловался, что на обвиняемых оказывалось политическое давление, чтобы они признали себя виновными и хранили молчание. Это означало, что если это правда, то президент пытается извратить отправление правосудия. Но избирателям, похоже, было все равно.

Во вторник 17 апреля Джаспер находился на брифинге в Белом доме, когда события приняли иной оборот.

По одну сторону комнаты для брифингов находилось небольшое возвышение в виде сцены. Перед занавесом сине-серого цвета, предпочтительного для телевизионного изображения, стояла трибуна. В комнате всегда не хватало стульев, и репортеры садились на коричневый ковер, когда операторам нужно было снимать.

Белый дом сообщил, что президент выступит с коротким заявлением, но не будет отвечать на вопросы. Журналисты собрались в три часа. Было уже полчетвертого, и ничего не происходило.

Никсон появился в четыре часа сорок две минуты. Джаспер заметил, что его руки как будто трясутся. Никсон объявил о разрешении спора между Белым домом и Сэмом Эрвином, председателем сенатской комиссии, которая расследовала «Уотергейт». Персоналу Белого дома теперь будет разрешено давать показания перед комиссией Эрвина, хотя они могут отказаться отвечать на любой вопрос. Эта уступка почти ничего не значит, подумал Джаспер. Но невиновный президент не будет иметь даже этого аргумента.

Потом Никсон заявил:

– Ни одному человеку, занимавшему в прошлом или занимающему ныне важную должность в администрации, не должен предоставляться иммунитет от уголовного преследования.

Джаспер нахмурился. Что это значит? Должно быть, кто-то просил предоставить ему иммунитет, кто-то из ближайшего окружения Никсона. И сейчас Никсон публично отказывает в этом. Он кого-то предупреждает. Но кого?

– Я осуждаю любые попытки скрыть факты, кто бы к этому ни имел отношения, – сказал президент, который пытался свернуть расследование по линии ФБР, и вышел из комнаты.

Пресс-секретарь Рон Цеклер поднялся на трибуну под ураган вопросов. Джаспер не задал ни одного. Его заинтриговало заявление об иммунитете.

Цеклер сообщил, что заявление, только что сделанное президентом, является «действующим». Джаспер сразу понял: слово с намеренно расплывчатым смыслом рассчитано на то, чтобы скрыть правду, а не прояснить ее. Другие журналисты в комнате также поняли это.

Джонни Эпл из «Нью-Йорк таймс» спросил, означает ли это, что все прежние заявления недействующие.

– Да, – подтвердил Цеклер.

Журналистская братия рассвирепела не на шутку. Получалось, что им тоже лгали. В течение нескольких лет они добросовестно излагали заявления Никсона, доверяя им, как надлежит доверять словам, сказанным главой государства. Их принимали за дураков.

Они больше никогда не поверят ему.

Джаспер решил вернуться в редакцию «Сегодня», продолжая размышлять, кто же является подлинной целью сделанного заявления Никсона об иммунитете.

Ответ он получил два дня спустя. Сняв трубку, он услышал, как дрожащим голосом некая женщина сказала, что она секретарь советника Белого дома Джона Дина и обзванивает видных журналистов Вашингтона, чтобы прочитать его заявление.

Само по себе это было странно. Если советник президента хотел что-то сказать прессе, он должен был бы сделать это через Рона Цеклера. Ясно, что у них какой-то конфликт.

«Некоторые могут надеяться или думать, что я стану козлом отпущения в уотергейтском скандале, – читала секретарша. – Тот, кто верит в это, плохо знает меня…»

Понятно, подумал Джаспер, первая крыса бежит с тонущего корабля.

* * *

Никсон удивлял Марию. У него не было чувства собственного достоинства. Все больше и больше людей сознавали, какой он мошенник, а он не уходил в отставку, продолжая метать громы и молнии из Белого дома, мутить воду, угрожать и лгать, лгать, лгать.

В конце апреля Джон Эрлихман и Боб Хальдеман вместе подали в отставку. Они оба были близки с Никсоном. Из-за немецких имен их прозвали «Берлинской стеной» те, от кого они держались на расстоянии. Они вели преступную деятельность: организовывали проникновение в чужое помещение, давали ложные показания ради президента. Кто мог поверить, что они все это делали против его воли и без его ведома? Это было смехотворно.

На следующий день сенат единогласно проголосовал за назначение специального прокурора, неподотчетного запятнанному министерству юстиции, для расследования причастности президента к преступлениям.

Спустя десять дней рейтинг популярности Никсона снизился до 44–45: то есть в его поддержку высказалось меньше опрошенных, чем было тех, кто не поддерживал его.

Специальный прокурор быстро приступил к работе. Он начал набирать команду юристов. Мария знала одного из них – бывшего сотрудника министерства юстиции по имени Антоунья Кейпел. Она жила в Джорджтауне, недалеко от квартиры Марии, и как-то вечером Мария позвонила ей в дверь.

– Не называйте меня по имени, – сказала Мария.

Антоунья удивилась, но быстро сообразила.

– Хорошо, – кивнула она.

– Могли бы мы поговорить?

– Конечно, входите.

– Давайте встретимся в кафе, что недалеко от вас в этом квартале.

Антоунья, совсем сбитая с толку, сказала:

– Непременно. Я только попрошу мужа искупать детей… Хм, дайте мне пятнадцать минут.

– Никаких проблем.

Придя в кафе, Антоунья спросила:

– Моя квартира прослушивается?

– Не знаю, может быть, сейчас, когда вы работаете у специального прокурора.

– Ну и ну!

– Вот в чем дело, – начала Мария. – Я не работаю у Никсона. Я работаю в министерстве юстиции и предана американскому народу.

– Та-ак…

– Я не могу сказать вам ничего определенного в настоящий момент, но я хочу, чтобы вы знали: если я чем-то могу помочь специальному прокурору, я готова помочь.

Антоунье хватило ума, чтобы понять: ее собеседница предлагает себя в качестве шпиона в министерстве юстиции.

– Это было бы весьма важно, – сказала она. – Но как мы будем поддерживать контакт, не выдавая себя?

– Звоните мне из автомата. Не называйте своего имени. Скажите что-нибудь о чашке кофе. В тот же день я встречусь с вами здесь. В это время вам удобно?

– В самый раз.

– Как у вас идут дела?

– Мы только начинаем. Ищем в команду заслуживающих внимания юристов.

– На этот счет у меня есть предложение: Джордж Джейкс.

– Кажется, я знакома с ним. Напомните, кто он.

– В течение семи лет он работал у Бобби Кеннеди, сначала в министерстве юстиции, когда Бобби был министром, потом в сенате. После убийства Бобби Джордж пошел работать в фирме «Фосетт Реншо».

– Похоже, кандидатура идеальная. Я позвоню ему.

Мария встала.

– Давайте выйдем порознь. Будет меньше шансов, что нас увидят вместе.

– Разве не ужасно, что мы вынуждены прятаться, делая полезное дело?

– Ничего другого не остается.

– Спасибо, что вы пришли ко мне, Мария. Я очень ценю это.

– До свидания, – сказала Мария. – Не говорите обо мне вашему боссу.

* * *

В рабочей комнате у Камерона Дьюара стоял телевизор. Когда транслировались слушания комиссии Эрвина в сенате, телевизор Камерона не выключался, как во всех домах и учреждениях в центре Вашингтона.

Днем в понедельник 16 июля Камерон работал над докладом своему новому боссу Элу Хейгу, который сменил Боба Хальдемана на посту руководителя аппарата Белого дома. Камерон не очень внимательно слушал показания Александра Баттерфилда, среднего уровня функционера в Белом доме, который составлял распорядок дня Никсона во время его первого президентского срока, а потом стал возглавлять Федеральную администрацию авиации.

Член комиссии Фред Томпсон задавал вопросы Баттерфилду:

– Вы знали об установке какого-либо подслушивающего устройства в Овальном кабинете президента?

Камерон от неожиданности поднял голову. Подслушивающие устройства, обычно называемые «жучками», в Овальном кабинете? Быть того не может.

Баттерфилд долго молчал. В зале стояла тишина. Камерон прошептал:

– Господи.

Наконец Баттерфилд проговорил:

– Да, сэр, я знал о подслушивающей аппаратуре.

Камерон встал.

– Твою мать! Нет! – выкрикнул он.

Томпсон продолжал:

– Когда были установлены эти устройства в Овальном кабинете?

Баттерфилд помедлил, вздохнул, глотнул и сказал:

– Летом 1970 года.

– Боже милостивый! – закричал на всю комнату Камерон. – Как такое могло случиться? Как президент мог быть таким тупоголовым?

Томпсон попросил:

– Расскажите нам вкратце, как работали эти устройства. Например, как они активизировались.

Камерон завопил что было сил:

– Прикуси язык, идиот!

Баттерфилд начал долго объяснять работу системы и в конечном счете сообщил, что она активизируется голосовым сигналом.

Камерон снова сел. Это была катастрофа. Никсон тайно записывал на пленку все, что происходило в Овальном кабинете. Он распространялся о взломах, взятках и шантаже, зная, что его обвинительные слова записываются.

– Тупица, тупица, тупица! – громко произносил Камерон.

Он догадывался, что теперь произойдет. Комиссия Эрвина и специальный прокурор потребуют магнитофонные пленки на прослушивание. Почти наверняка им удастся силой заставить президента отдать их: они содержали важнейшие сведения в расследовании нескольких преступлений. Потом перед всем миром откроется правда.

Может быть, Никсону удастся оставить у себя пленки или уничтожить их, но это будет не лучший выход. Если он невиновен, пленки будут служить для него оправданием. Тогда зачем скрывать их? Уничтожение их будет выглядеть признанием вины в совершении еще одного преступления в длинном списке тех, за которые его можно было бы преследовать в судебном порядке.

Президентству Никсона пришел конец.

Вероятно, он еще будет держаться за президентское кресло. К тому времени Камерон хорошо знал этого типа. Никсон не понимал, когда над ним одержали верх, – всегда не понимал. Когда-то в этом заключалась сила. Сейчас это могло обернуться тем, что он будет страдать неделями, возможно месяцами, от убывающего доверия и растущей неприязни, прежде чем он окончательно сдастся.