Текст книги "Граница вечности"

Автор книги: Кен Фоллетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 75 страниц)

Тогда она поняла, и окружающий ее мир полетел в тартарары.

Шольц был слишком изумлен и не внял предостережению Ганса. Он сказал Ребекке:

– Так вы та самая фрау Гофман?

Ганс словно взбесился. Увесистым кулаком правой руки он ударил Шольца по лицу. Молодой человек едва устоял на ногах, на губах у него выступила кровь.

– Дубина ты стоеросовая! – набросился на него Ганс. – Ты завалил кропотливую двухлетнюю секретную работу.

Ребекка невнятно пробормотала себе под нос:

– Странные телефонные звонки, неожиданные совещания, разорванные записки…

У Ганса нет любовницы. Все гораздо хуже.

Она была ошеломлена, но в то же время понимала, что может сейчас выяснить правду, пока все сбиты с толку, и прежде чем они начнут лгать и придумывать всякие небылицы. Собравшись с духом, она спросила:

– Ты женился на мне, чтобы шпионить за мной, Ганс?

Он молча смотрел на нее.

Шольц повернулся и, пошатываясь, пошел по коридору.

– Идите за ним, – приказал Ганс.

Подошел лифт, и Ребекка вошла в кабину, услышав за собой голос Ганса:

– Арестуйте этого болвана и посадите в камеру.

Потом он повернулся, чтобы что-то сказать Ребекке, но дверь лифта закрылась, и она нажала на кнопку первого этажа.

Слезы застилали ей глаза, когда она проходила по вестибюлю. Никто не обращал на нее внимания – несомненно, видеть плачущих людей здесь было обычным делом. Под дождем через стоянку для машин она дошла до автобусной остановки.

Ее супружеская жизнь была сплошным обманом. Это просто не укладывалось в голове. Она спала с Гансом, любила его, вышла за него замуж, а он все время обманывал ее. Неверность можно было расценить как временную слабость, но Ганс обманывал ее с самого начала. Должно быть, он начал ухаживать за ней, чтобы следить за ней.

Конечно, он и не собирался жениться на ней. Вначале он, вероятно, не думал ни о чем другом, кроме флирта, чтобы проникнуть в дом. Уловка сработала как нельзя лучше. Очевидно, он пережил шок, когда она предложила пожениться. Возможно, он стоял перед выбором: отказаться и прекратить наблюдение или жениться и продолжать его. Его боссы могли даже приказать ему принять ее предложение. Как же могло случиться, что ее так легко провели?

Подошел автобус, она села в него, прошла, не поднимая глаз, на заднее сиденье и закрыла лицо руками.

Она вспоминала некоторые эпизоды, относящиеся к периоду ухаживания. Когда она поднимала вопросы, служившие помехой в ее прежних отношениях, – ее феминизм, антикоммунизм, близость к Карле, он давал правильные ответы. Ей даже казалось, что они единомышленники. Ей и в голову не приходило, что с его стороны это притворство.

Автобус медленно полз к центральной части города. Ребекка пыталась представить, как сложится ее жизнь в дальнейшем, но у нее ничего не получалось. Она снова и снова возвращалась мыслями к прошлому. Она вспоминала день их свадьбы, медовый месяц и год супружества, видя все это как спектакль, в котором Ганс исполнял роль. Он украл у нее два года жизни, и это так рассердило ее, что она перестала плакать.

Ей припомнился тот вечер, когда она сделала ему предложение. Они гуляли в Народном парке Фридрихсхайн и остановились перед старым Фонтаном сказок взглянуть на каменных черепах.

На ней было платье ее любимого темно-синего цвета, а на Гансе – новый твидовый пиджак; ему удавалось доставать хорошую одежду, хотя в Восточной Германии она была большим дефицитом. Ганс обнимал ее за талию, и Ребекка чувствовала себя в безопасности, под защитой и нежно любимой. Она хотела иметь одного мужчину, навсегда, и Ганс был тем самым мужчиной.

– Давай поженимся, Ганс, – сказала она и улыбнулась.

Он поцеловал ее и ответил:

– Какая замечательная идея.

Я была дурой, со злостью подумала она, набитой дурой.

Они договорились с Гансом об одном. Он пока не хотел иметь детей. Он сказал, что сначала ему нужно получить повышение и построить для них свой собственный дом. До свадьбы он об этом не говорил, и Ребекка удивилась, принимая во внимание их возраст: ей уже исполнилось двадцать девять, а ему тридцать четыре. Сейчас она поняла истинную причину.

К тому моменту как она вышла из автобуса, она кипела от ярости. Под дождем, подгоняемая ветром, она быстро дошла до высокого старого дома, где жила. Из коридора через открытую дверь она увидела, что ее мать занята разговором с Генрихом фон Кесселем, который после войны был вместе с ней членом городского совета от социал-демократов. Ребекка быстро прошла мимо, ничего не сказав. Ее двенадцатилетняя сестра Лили делала уроки за кухонным столом. Из гостиной доносились звуки пианино – ее брат Валли играл блюзы. Ребекка поднялась по лестнице на второй этаж, где они с Гансом занимали две комнаты.

Первое, что она увидела, войдя в комнату, был макет Бранденбургских ворот, который Ганс, в течение года их супружеской жизни склеивал из спичек. Все, кого он знал, должны были оставлять обгорелые спички. Макет был почти готов и стоял на маленьком столе посредине комнаты. Ганс закончил центральную арку и оба крыла и собирал самую сложную часть наверху – квадригу, колесницу, запряженную четверкой лошадей.

Ему, видимо, надоело это занятие, с горечью подумала Ребекка. Несомненно, так он по вечерам убивал время, вынужденный жить с нелюбимой женщиной. Их супружество напоминало макет, непрочное подобие настоящей вещи.

Она подошла к окну и стала смотреть на дождь. Через минуту к краю тротуара подъехал светло – коричневый «трабант—500», и из него вышел Ганс.

Как он посмел явиться сюда?

Ребекка распахнула окно, не обращая внимания на порывы ветра и дождь, и закричала:

– Убирайся прочь!

Он остановился на мокром тротуаре и посмотрел вверх.

Взгляд Ребекки упал на пару его ботинок, стоявших на полу рядом с ней. Они были ручной работы, и сделал их старый сапожник, которого нашел Ганс. Она схватила один ботинок и кинула его в мужа. Бросок оказался удачным: хотя Ганс попытался увернуться, ботинок угодил ему в голову.

– Безмозглая корова! – выкрикнул он.

Валли и Лили вошли в комнату. Они стояли в дверях, глядя на взрослую сестру с изумлением, словно она стала другим человеком, что, вероятно, и произошло.

– Ты женился по приказу Штази! – крикнула она из окна. – Так кто из нас безмозглый?

Она швырнула второй ботинок, но промахнулась.

– Что ты делаешь? – в ужасе спросила Лили.

Валли усмехнулся и сказал:

– Ну и отпад!

Перед домом остановились двое прохожих, чтобы посмотреть, сосед появился на своем пороге насладиться происходящим. Ганс свирепо посмотрел на них. Человек самолюбивый, он испытывал страдание, что его публично выставили в дурацком свете.

Ребекка огляделась вокруг, ища что-нибудь еще, чтобы бросить в него, и ее взгляд упал на макет Банденбургиских ворот из спичек. Он стоял на листе фанеры. Ребекка взялась за края и подняла его. Конструкция была тяжелой, но она справилась с ней.

– Нихрена себе! – проронил Валли.

Ребекка поднесла макет к окну.

– Не смей! Это мое! – заорал Ганс.

Она поставила фанерное основание на подоконник.

– Ты искалечил мне жизнь, ты, тайная полицейская ищейка! – крикнула Ребекка.

Кто-то из собравшихся зевак разразился смехом, презрительным издевательским гоготом, покрывшим шум дождя. Ганс налился краской от ярости и оглянулся по сторонам, ища глазами того, кто посмел смеяться над ним, что было для него самой мучительной пыткой, но не находил.

Он взревел:

– Поставь назад модель, сука! Я потратил на нее целый год!

– Я потратила столько же времени, чтобы создать нашу семью, – ответила Ребекка и подняла макет.

– Я приказываю тебе! – завопил Ганс.

Ребекка поставила макет за окно и выпустила из рук.

Макет перевернулся в воздухе так, что фанерное основание оказалось вверху, а квадрига внизу. Казалось, что сооружение падает медленно, а Ребекка почувствовала, что время остановилось для нее на мгновение. Потом модель упала на вымощенную площадку перед домом со звуком, похожим на то, как мнут бумагу. Модель взорвалась, спички полетели в разные стороны, а потом опустились на мокрые камни, образовав подобие солнечного диска с расходящимися лучами. Фанера лежала рядом; то, что было выстроено на ней, перестало существовать.

Ганс несколько мгновений смотрел на свое уничтоженное творение, открыв рот от потрясения.

Придя в себя, он показал пальцем на Ребекку.

– Слушай меня, – сказал он, и его голос был так холоден, что ей вдруг стало страшно. – Ты пожалеешь об этом, говорю тебе. Ты и твоя семья. Вы будете жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Обещаю тебе.

Потом он сел в машину и уехал.

Глава вторая

На завтрак мать Джорджа Джейкса приготовила ему оладьи с черникой и вдобавок бекон с овсянкой.

– Если я все это съем, мне придется выступать в тяжелом весе, – сказал он.

Джордж весил 77 килограммов и был звездой в команде борцов Гарварда во втором полусреднем весе.

– Ешь на здоровье и брось ты свою борьбу, – отозвалась мать. – Я растила тебя не для того, чтобы ты стал твердолобым спортсменом.

Она села напротив него за кухонным столом и насыпала корнфлекса в тарелку.

Джордж не был твердолобым, она знала это. Он заканчивал юридический факультет Гарвардского университета. Он сдал выпускные экзамены, и весьма успешно. Сейчас он гостил у своей матери, жившей в скромном загородном доме в округе Принс Джорджес, штат Мериленд, севернее Вашингтона.

– Я не хочу терять форму, – пояснил он. – Может быть, я стану тренером по борьбе в средней школе.

– Это стоящее дело.

Он с нежностью посмотрел на нее. Джеки Джейкс в свое время была хороша собой – он видел ее фотографии в подростковом возрасте, когда она грезила стать кинозвездой. Она до сих пор молодо выглядела. У нее была кожа цвета темного шоколада, которая не покрывалась морщинами. «Чернокожая красота – без морщинок лет до ста», – говорили негритянки. Но уголки пухлых губ, широко улыбавшихся на старых фотографиях, сейчас опустились вниз, выражая мрачную решимость. Она так и не стала актрисой. Возможно, у нее никогда не было шанса: немногие роли для негритянок обычно отводились для более светлокожих красавиц. В любом случае ее карьера закончилась, не начавшись, когда в шестнадцать лет она забеременела Джорджем. Ее лицо приобрело озабоченное выражение, после того как она одна растила сына в первое десятилетие его жизни, работая официанткой и живя в крошечном доме на задах Юнион-стейшн, и прожужжала ему все уши, что нужно упорно трудиться, получить образование и заслужить уважение.

– Я люблю тебя, мама, но я все-таки приму участие в рейсе свободы на автобусах, – сказал Джордж.

Она неодобрительно сжала губы:

– Тебе двадцать пять лет. Ты волен поступать, как тебе заблагорассудится.

– Нет, мама. Какое бы важное решение я ни принимал, я всегда советовался с тобой. И, вероятно, так будет и дальше.

– Ты меня не слушаешь.

– Не всегда. Но ты же самая умная из всех, кого я знаю, в том числе в Гарварде.

– Ты мне льстишь, – сказала она, но ей было приятно слышать его слова, он это видел.

– Мама, Верховный суд постановил, сто сегрегация на межштатных автобусах и автовокзалах противоречит Конституции, но южане не считаются с законом. Мы обязаны что-то сделать.

– Но как, по – твоему, это поможет, ваша поездка на автобусах?

– Мы сядем в автобусы здесь, в Вашингтоне, и поедем на юг. Мы будем сидеть впереди, заходить в залы ожидания только для белых, просить, чтобы нас обслуживали в ресторанах только для белых. И если люди будут возражать, мы скажем им, что закон на нашей стороне, что они нарушают закон и порядок.

– Сынок, я знаю, что ты прав. Не нужно говорить мне об этом. Я понимаю Конституцию. Но что, по-твоему, случится?

– Полагаю, рано или поздно нас арестуют. Потом будет суд, и мы будем отстаивать свою правоту перед всем миром.

Она покачала головой:

– Очень надеюсь, что для тебя это обойдется.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты находился в привилегированном положении, – попыталась объяснить она. – По крайней мере, после того как твоей белый отец вернулся в нашу жизнь. Тебе тогда было шесть лет. Ты не имеешь представления, как живет большинство цветных.

– Ты ошибаешься. – Джордж не мог согласиться с тем, что сказала мать. Он слышал это обвинение от чернокожих активистов, и это его раздражало. – Я не ослеп оттого, что богатый белый дед платит за мое образование. Я знаю, что происходит.

– Тогда ты должен, наверное, знать, что арест – не самое худшее из того, что с тобой может случиться. Что если к вам начнут задираться?

Джордж знал, что она права. Участникам акции за права негров грозило нечто худшее, чем тюремное заключение. Но он хотел успокоить мать.

– Я научился оказывать пассивное сопротивление, – сказал он. Все, кого выбрали для участия в рейсе свободы, были опытными борцами за гражданские права и прошли специальную подготовку, в том числе разыгрывание различных ситуаций. – Один белый, делая вид, будто он батрак, назвал меня черномазым, толкнул и потащил из комнаты, но я не сопротивлялся, хотя мог вышвырнуть его из окна одной рукой.

– И кто же он был:

– Один из борцов за гражданские права.

– Не настоящий белый батрак?

– Конечно нет. Он просто играл роль батрака.

– Ну хорошо, – сказала она, но он понял по ее тону, что она так не думала.

– Все будет нормально, мам.

– Молчу. Ты будешь, наконец-то есть оладьи?

– Посмотри на меня, – попросил Джордж. – Мохеровый костюм, узкий галстук, коротко стриженные волосы и ботинки, начищенные так, что в них можно смотреть, как в зеркала. – Он всегда хорошо одевался, но участников предстоящей акции проинструктировали, чтобы они выглядели особенно респектабельно.

– Ты выглядишь превосходно, вот если бы изуродованное ухо.

Ушную раковину Джорджу повредили во время борьбы.

– Кому захочется сделать что-нибудь плохое такому симпатичному цветному парню?

– Что ты знаешь? – неожиданно рассердилась она. – Эти белые южане, они… – К его досаде, слезы навернулись ей на глаза. – Господи, я боюсь, что они убьют тебя.

Он потянулся над столом и взял ее за руку.

– Я буду осторожен, мам, обещаю.

Она вытерла слезы фартуком. Джордж съел немного бекона, чтобы сделать ей приятное, но без аппетита. Он волновался больше, чем делал вид. Мать не преувеличивала степень риска. Некоторые борцы за гражданские права выступали против рейса свободы из опасения, что акция может спровоцировать насилие.

– Ваша поездка на автобусах продлится долго? – спросила она.

– Тринадцать дней. Отсюда до Нового Орлеана. Мы будем делать остановки каждый вечер для проведения митингов.

– Что у тебя есть почитать?

– Автобиография Махатмы Ганди. – Джордж считал необходимым знать больше о Ганди, чья философия ненасильственного протеста вдохновила движение за гражданские права.

Она взяла книгу, лежавшую на холодильнике.

– Эта будет поинтереснее. Бестселлер.

Они всегда обменивались книгами. Ее отец был преподавателем литературы в негритянском колледже, и она с детства много читала. Когда Джордж был мальчиком, он вместе с матерью прочитал «Близнецы Босби» и «Братья Харди», хотя все герои были белыми. И сейчас они регулярно обменивались книгами, которые им понравились. Он посмотрел на переданную матерью книгу.

По прозаичной полиэтиленовой обертке на ней можно было судить, что она взята из местной публичной библиотеки.

– «Убить пересмешника», – прочитал он. – Этому роману совсем недавно присуждена Пулитцеровская премия, если я не ошибаюсь.

– И действие происходит в Алабаме, куда ты направляешься.

– Спасибо.

Несколькими минутами позже он поцеловал мать на прощанье, вышел из дома с небольшим чемоданом в руках и сел в автобус до Вашингтона. Он вышел в деловой части города на автостанции компании «Грейхаунд». Небольшая группа борцов за гражданские права собралась в кафе. Джордж знал некоторых из них по тренировочным занятиям. Здесь были белые и темнокожие, мужчины и женщины, старые и молодые. Помимо десятка с лишним самих участников поездки прибыли несколько организаторов из Конгресса за расовое равенство, двое журналистов из негритянской прессы и несколько сторонников акции. Организаторы решили разделить участников на две группы, и одна из них отправится с автостанции компании «Трейлуэйз», что на противоположной стороне улицы. Не было никаких плакатов и телекамер – все выглядело очень обыденно.

Джордж поздоровался с Джозефом Хьюго, однокурсником, белым парнем с выпуклыми голубыми глазами. Вместе с ним они организовали бойкот студенческого буфета от компании «Вулворт» в Кембридже, штат Массачусетс. Во всех штатах магазины этой компании не разделяли покупателей по расовому принципу, а на юге в них существовали отделы для белых и для черных, как места в автобусах. Джо умел быстро исчезать, когда назревала конфронтация, и Джордж прозвал его благонамеренным трусом.

– Ты едешь с нами, Джо? – спросил он, стараясь скрыть скептицизм в голосе.

Джо покачал головой.

– Я пришел, чтобы пожелать вам удачи. – Он курил длинные ментоловые сигареты с белым фильтром и постучал такой сигаретой по краю пепельницы.

– Жаль. Ты ведь с юга, не так ли?

– Из Бирмингема, штат Алабама.

– Нас хотят представить пришлыми агитаторами. Было бы хорошо, чтобы среди нас в автобусе был южанин, тогда им нечем будет крыть.

– Не могу, у меня дела.

Джордж не настаивал. Он и сам – то побаивался. Если он будет распространяться об опасности, то, глядишь, и сам передумает. Он окинул взглядом группу и с радостью увидел Джона Льюиса, студента – теолога, умевшего ненавязчиво производить на людей впечатление, одного из основателей, студенческого координационного комитета ненасильственных действий, самой радикальной из групп борцов за гражданские права.

Их руководитель привлек к себе внимание собравшихся в кафе и начал делать заявление для прессы. Пока он выступал, Джордж заметил, что в зал, стараясь быть незамеченным, пробирался белый мужчина лет сорока, в помятом полотняном костюме, приятной наружности, хотя немного полноватый, с румянцем на лице, как у пьяницы. Он выглядел как пассажир с автобуса, и никто не обратил на него внимания. Он подсел к Джорджу, положил ему руку на плечи и прижал к себе.

Это был сенатор Грег Пешков, отец Джорджа.

Их отношения не представляли собой большого секрета, в Вашингтоне о них знали, но никогда не признавали во всеуслышание. Грег был не единственным политическим деятелем, имевшим такой секрет. Сенатор Стром Тёрмонд платил за обучение в колледже дочери их домработницы: ходили сплетни, что эта девочка от него, но это не мешало ему быть оголтелым сторонником сегрегации. Когда объявился Грег, никогда раньше не видевший своего шестилетнего сына, он попросил Джорджа называть себя «дядя Грег», и лучшего эвфемизма нельзя было придумать.

Эгоистичный и ненадежный Грег по – своему любил Джорджа. Подростком Джордж долгое время сердился на отца, но потом он воспринял его таким, какой он есть, решив, что отец наполовину лучше, чем никакой.

– Джордж, – негромко сказал Грег, – я волнуюсь за тебя.

– И мама тоже.

– Что она говорит?

– Она боится, что все эти расисты-южане убьют всех нас.

– Я не думаю, что до этого дойдет, но ты можешь потерять работу.

– Мистер Реншо что – то сказал?

– Ни черта подобного, он еще ничего не знает, но узнает, если тебя арестуют.

Реншо, родом из Буффало, был другом детства Грега и старшим партнером в престижной вашингтонской юридической фирме «Фосетт Реншо». Летом прошлого года Грег устроил Джорджа на работу солиситером-практикантом на фирме, и они оба надеялись, что после окончания университета вместо временной должности ему предложат постоянную работу. Вот была бы удача: Джордж стал бы первым негром, кто работал бы там не уборщиком, а кем-то еще.

Джордж сказал с некоторым раздражением:

– Участники рейса свободны – не нарушители закона. Мы пытаемся сделать так, чтобы закон вступил в силу. Преступники те, кто выступает за сегрегацию. Я бы хотел, чтобы такой юрист, как Реншо, понял это.

– Он понимает, но все равно не может держать на работе человека, у которого неприятности с полицией. Поверь мне, было бы то же самое, если бы ты был белый.

– Но мы за соблюдение закона!

– В жизни много несправедливостей. Студенческие дни позади – добро пожаловать в реальный мир.

Руководитель обратился к участникам поездки:

– Покупайте билеты и проверьте свой багаж.

Джордж встал.

– Ну как, смогу ли тебя отговорить? – спросил Грег.

У него был такой жалкий вид, что Джорджу очень хотелось уступить, но он не мог.

– Нет, я решил, – ответил он.

– Тогда, пожалуйста, будь осторожен.

Джордж был тронут.

– Я счастлив, что у меня есть люди, которые беспокоятся обо мне, – сказал он. – Я знаю это.

Грег сжал его руку и быстро вышел.

Джордж встал в очередь вместе со всеми в кассу и купил билет до Нового Орлеана. Потом он прошел к сине – серому автобусу и отдал свой чемоданчик, чтобы его закрыли в багажном отделении. На борту автобуса была нарисована огромная борзая и написан лозунг: «Мы повезем вас с комфортом». Джордж вошел в автобус.

Руководитель поездки направил его на одно из мест в передней части салона. Другим он предложил сесть так, чтобы рядом были белый и черный. Водитель не обращал никакого внимания на участников акции, а обычные пассажиры, казалось, проявляли лишь небольшое любопытство. Джордж раскрыл книгу, которую дала ему мать, и прочитал первую строку.

В этот момент руководитель сказал одной из женщин сесть рядом с Джорджем. Довольный, он кивнул ей. Он виделся с ней раза два раньше, и она ему понравилась. Ее звали Мария Саммерс. На ней было светло-серое хлопковое платье с высоким вырезом и пышной юбкой. У нее была такая же темная кожа, как мать Джорджа, миловидный приплюснутый носик и губы, которые навели его на мысль о поцелуе. Он знал, что она студентка юридического факультета Чикагского университета и, как он, должна в этом году окончить его, то есть они были примерно одного и того же возраста. Он понял, что она не только умна, но и целеустремлена: иначе как девушка, да к тому же темнокожая, могла попасть на юридический факультет.

Он закрыл книгу, так как водитель завел двигатель, и автобус тронулся. Мария опустила глаза и сказала:

– «Убить пересмешника». В прошлом году летом я была в Монтгомери.

– Что ты там делала? – спросил он.

– Мой отец юрист, а его клиент подал в суд на штат. Я помогала отцу во время каникул.

– Вы выиграли дело?

– Нет. Но я, наверное, мешаю тебе читать.

– Я могу почитать в любое другое время. Не часто доводится сидеть в автобусе рядом с такой красивой девушкой, как ты.

– Меня предупреждали, что ты не скупишься на комплименты.

– Я могу раскрыть свой секрет, если хочешь.

– Идет. Что за секрет?

– Я говорю искренне.

Она засмеялась.

– Только, пожалуйста, никому об этом не рассказывай. Иначе подорвешь мою репутацию.

Автобус пересек Потомак и въехал в штат Виргиния по автодороге 1.

– Ну вот, Джордж. Мы уже на Юге, – заметила она. – Ты боишься?

– Конечно, боюсь.

– И я тоже.

Шоссе прямой узкой полосой на многие мили разрезало леса, покрытые весенней листвой. Они проезжали через небольшие города, где у людей было так мало дел, что они останавливались, чтобы поглазеть на автобус. Джордж редко смотрел в окно. Он узнал, что Мария выросла в семье, регулярно посещавшей церковь, а ее дед был проповедником. Джордж рассказал, что ходил в церковь, только чтобы порадовать мать, и Мария призналась, что и она тоже. Они разговаривали всю дорогу, пока ехали 50 миль по Фредериксбурга.

Участники рейса свободы затихли, когда автобус въехал в небольшой исторический город, где продолжали верховенствовать белые. Конечная станция автобусов, принадлежащих «Грейхаунд», располагалась между двумя церквами из красного кирпича с белыми дверями, но христианство не обязательно было добрым знаком на Юге. Когда автобус остановился, Джордж увидел туалеты и удивился, на дверях не было табличек с указанием «только для белых» или «Только для цветных».

Пассажиры вышли из автобуса и стояли, щурясь от солнца. Посмотрев более внимательно, Джордж заметил светлую краску на дверях туалетов и догадался, что сегрегационные указатели закрасили недавно.

Так или иначе, участники рейса свободы начали осуществлять свой план действий. Один из белых руководителей пошел в грязный туалет на задах, явно предназначенный для негров. Он вышел оттуда как ни в чем не бывало – эта часть плана оказалась более легкой. Джордж вызвался стать тем темнокожим, который пренебрегает правилами. «Была не была!» – сказал он Марии и вошел в чистый, свежевыкрашенный туалет, на дверях которого, несомненно, совсем недавно ликвидировали указатель «только для белых».

В туалете белый молодой человек расчесывал свою высокую прическу с коком. Он посмотрел на Джорджа в зеркало, но ничего не сказал. Джордж не осмелился помочиться, но он не мог позволить себе выйти просто так и поэтому вымыл руки. Молодой человек вышел, а вошел мужчина старших лет и занял кабинку. Джордж вытер руки бумажным полотенцем. Больше ничего не оставалось делать, и он вышел.

Все другие ждали. Он пожал плечами и сказал:

– Ничего. Никто не пытался остановить меня, никто ничего не сказал.

– А я, – начала Мария, – попросила коку у прилавка, и продавщица подала ее. Думаю, кто – то решил здесь не поднимать шума.

– И так будет на всем пути до Нового Орлеана? – спросил Джордж. – Все будут делать вид, что ничего не произошло? А потом, когда мы уедем, вернутся к старым порядкам? Это выбивает почву у нас из-под ног.

– Не беспокойся, – сказала Мария. – Я встречала людей, которые правят в Алабаме. Поверь мне, они не такое добрые.