Текст книги "Танкуоль и Костодер"

Автор книги: К. Л. Вернер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 63 страниц)

Глава третья
ЧЕРВИ И КРЫСЫ

Логово, как называл его Ганс Дитрих, было не чем иным, как заброшенным погребом в таверне «Орк и топор». И ради того, чтобы все оставалось, как есть, маленькая банда платила владельцу заведения, Ульгрину Разящая Рука, кругленькую сумму. В небольшом коридорчике между баром и кухней располагалась потайная дверь, которая позволяла контрабандистам попадать в их секретную сокровищницу. В таком деле жизненно важно иметь безопасное место для хранения товаров, если окажется невозможно их немедленно доставить. «Орк и топор», известный как один из самых страшных притонов порока и пьянства в порту, был идеальным прикрытием. Об этом месте ходила до того паршивая слава, что во всем Альтдорфе не нашлось бы стражника, который стал бы копать глубже в поисках новых преступлений. Среди завсегдатаев таверны хватало сутенеров, любителей дурман-травы, речных пиратов, бандитов, воров и убийц, чтобы удовлетворить любую квоту по арестам. Если что-то и впечатляло Ганса все эти годы, так это то, что глупее и ленивее стражника был только обычный преступник.

Чтобы держаться подальше от крепости Мундсен или тюрьмы Рейксклык, не нужно быть гением – достаточно оказаться умнее ближайшего от тебя вора и молчать, когда он берет вину на себя. Благодаря этой философии Ганс оставался чистым в глазах мировых судей, хотя и занимался кражами больше десяти лет. Зато его брат нарушил правило «не влезай в чужую драку» и провел три года в Рейксклыке, после того как оказался втянут в бунты оконного налога. Возможно, Иоганну стоило провести в тех подвалах еще несколько лет – дополнительный срок мог вбить чуток здравого смысла в его твердую черепушку. Как бы то ни было, время от времени у младшего Дитриха по-прежнему проявлялись тревожные симптомы идеализма.

Но, по крайней мере, он был надежным помощником, жизненно важным ресурсом, когда в банде появлялись скользкие проныры вроде Кемпфа. Глядя на поредевшую шайку, которая шла по узким, засыпанным мусором переулкам, Ганс понял, что нужно набрать новых парней. И чем раньше, тем лучше, поскольку за ними охотится Густав Фольк.

Убедившись, что поблизости никого нет, Ганс проскользнул к черному ходу таверны. Он всегда был начеку, высматривал осведомителей и стражников, старался не высовываться, а сегодня стал вдвое осторожнее. Если их находка действительно то, о чем рассказывал Кемпф, тогда получится возместить потерю вина и даже остаться в выигрыше. Ганс придержал хлипкую – всего несколько досок на петле – дверь, а остальные члены банды выползли из тени и бросились в таверну. Позади них с обнаженным кинжалом шел Иоганн, держась вплотную к Кляйнеру, а здоровяк ковылял по проулку, обхватив руками диковинный камень. Даже укрытый промасленной тканью, тот испускал слабый зеленый свет. Ганс сморщил нос. Последнее, что им нужно, так это то, чтобы кто-нибудь заметил и притащил охотников на ведьм!

Гул голосов и непристойные песни, доносившиеся из главного зала таверны, скрыли приход контрабандистов. Единственной, кто наблюдал за черным ходом, была Грета, служанка с простоватым лицом и телом похотливой коровы. Она питала слабость к одному из членов шайки и, когда могла, околачивалась у двери, чтобы понаблюдать за их появлениями и исчезновениями.

– Доброго вечерочка, Грета, – проскальзывая внутрь, поприветствовал ее Ганс.

Девушка ухмыльнулась, затем вытянула шею, и вид ее сделался слегка разочарованным, поскольку снаружи остались только Кляйнер и Иоганн.

– А разве Кребс не с вами? – спросила она с ноткой уныния в голосе.

– Прости, милая, но его схватила портовая стража. Не увидеться вам, пока его не выпустят из Мундсена, – солгал Ганс.

Иоганн бросил на брата кислый взгляд. Оба они видели, как Густав Фольк насадил Кребса на меч, точно рыбину. Повидаться с ним Грета сможет разве что с помощью некроманта.

– Просто сегодня он оказался слишком неповоротлив, – продолжил Ганс, возвращая брату кислый взгляд. Не было никакого смысла говорить правду и проводить полночи в попытках утешить ревущую женщину. – На самом деле никто не виноват. Иногда проклятым «грифонам» везет, вот и все.

Глаза Греты сделались красными и влажными, а на пухлом лице выступил румянец. Ганс похлопал ее по плечу.

– Не волнуйся, куколка, – сказал он. – Мы с ребятами проследим, чтобы кто нужно получил взятку. Кребс скоро вернется и постучит в твое окошко.

Ганс еще не успел стереть улыбку с лица, а Иоганн уже втолкнул его в чулан и погнал вниз по ступенькам в потайной погреб.

– Тебе кто-нибудь говорил, что ты червяк? – прорычал младший из братьев.

– Думаешь, скажи я, что от ее ухажера осталась только зарубка на мече Фолька, ей стало бы легче? – парировал старший. – Должен признаться, братец, иногда мне кажется, что наша милая старушка-мать ошиблась с выбором папаши, раз ты тупой такой.

Ганс проигнорировал поток гнусной брани, вызванный его словами, и спустился в подвал. Это было обшарпанное место с отсыревшей штукатуркой на стенах, деревянным потолком, скрипевшим всякий раз, когда кто-нибудь наверху выходил по нужде через заднюю дверь таверны, и такой густой паутиной, что в ней и огр задохнулся бы. Однако недостаток изысканности восполнялся безопасностью. Ведь контрабандистам всегда приходится выбирать между роскошью и неприметностью.

Поредевшая шайка сгрудилась вокруг единственного светильника – штормового фонаря, который они как-то раздобыли на корабле мариенбургского торговца. Из-за треснувшего стекла на пол ложились довольно странные тени, но все-таки лучше, чем сидеть в потемках или задыхаться от чада факела.

Ганс еще раз быстро всех пересчитал. Мюллер, Кляйнер, эта крыса Кемпф, Вильгельм и Иоганн. Да, дорого им обошлась засада Фолька.

– Можешь уже поставить эту штуку, – обратился Ганс к Кляйнеру.

Этот олух по-прежнему прижимал к груди светящийся камень, хотя на лбу уже выступил пот, а на шее вздулись вены. Кляйнер уронил свою ношу на пол и скрючился задыхающейся развалиной. Грохот заставил остальных контрабандистов выругаться и уставиться на потолок в попытках понять, услышали их наверху или нет.

Ганс покачал головой. Они могли бы убить тут любовницу императора, но за гвалтом в пивной никто бы этого не разобрал. Он хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание.

– Что же, парни, ночь у нас выдалась тяжелая.

– Тяжелая? – прорычал Вильгельм и взмахнул забинтованной рукой. – Мне два пальца отрезали!

– В следующий раз не будешь болтаться под ногами, – съязвил Ганс.

Иоганн встал рядом с братом, грозно напоминая Вильгельму, что если тот попытается что-нибудь устроить, то потерей двух пальцев не отделается.

– Черная преисподняя Кхаина, Ганс! – выругался Кемпф. – На нас напала не портовая стража и не охрана стоков, а Густав Фольк! На случай, если ты позабыл, он работает на Класста! Эти люди не станут бросать тебя в крепость Мундсен, а похоронят под ней!

– И искать тебя не перестанут! – добавил Вильгельм. – Никогда!

Ганс покачал головой:

– Значит вы бы предпочли работать на Фолька? Забавно, но я не припомню, чтобы кто-то жаловался, что ему не приходится отдавать те сорок процентов, которые эта пиявка забирал бы с каждого дельца.

– Да, но теперь все иначе, – отрезал Кемпф. – Теперь Фольк вышел на нас!

– Так что же вы хотите сделать? Все бросить и пойти на попятную, потому что за вами гонится большой злой Фольк? – Ганса слегка раздражали кивки, которыми контрабандисты приветствовали его предложение.

– У нас припрятано достаточно, чтобы уехать подальше от Альтдорфа, – сказал Мюллер. – Думаю, Вюртбад достаточно далеко, чтобы не попасться в лапы Фолька.

– Разве что в лапы Фолька, – перебил его Иоганн. – А если тебя ищет его босс, то и Кислев окажется не так уж далеко отсюда.

От этих отрезвляющих слов в воздухе повеяло мрачным холодом, словно школьный хулиган выпустил воздух из надутого свиного пузыря. Ганс решил разыграть карту, которую до сих пор придерживал. Он порылся в кармане, вытащил мешочек с монетами и с размаху швырнул его на пол. Так, чтобы все услышали звон металла.

– Вот вам вся добыча с трех последних дел. – Ганс улыбнулся, когда мужчины набросились на кошель. – Делите, как пожелаете, и да пребудет с вами милость Ранальда. – Он помолчал, а затем прибавил с хитрым блеском в глазах: – Разумеется, если вы сейчас уйдете, то своей доли не получите.

Это замечание заставило некоторых повернуть головы. На Ганса уставились с подозрением.

– Доли в чем? – требовательно спросил Мюллер.

Ганс похлопал по обтянутому дерюгой камню, забарабанил пальцами по его бокам, и по подвалу прокатилось звонкое эхо.

– Если это чудокамень, то сколько он будет стоить, Кемпф?

– Ты не выбросишь нас из этого дела! – прорычал тот, больше, чем когда-либо напоминая загнанного в угол грызуна.

– Но вы же хотите уехать из Альтдорфа, – ответил Ганс. – Тот, кто останется, чтобы продать этот… товар, и должен пожинать плоды. Каков был наш уговор? Равные риски – равный навар. Благодаря этому простому правилу мы и были честны друг с другом так долго – не вижу причин не воспользоваться им и сейчас.

Парни посмотрели на Ганса так, словно он плюнул им в пиво. Кляйнер поднялся с пола, и на его лице было написано, что он хочет разорвать ухмыляющегося негодяя на куски. Вильгельм потрогал свой нож – жутковатую штуковину, будто созданную для потрошения акул. Мюллер просто стоял и свирепо глядел на Ганса. Кемпф что-то бормотал себе под нос, покусывая усы.

– И сколько же, по-твоему, он будет стоить? – спросил Иоганн, поддерживая игру брата.

Кемпф сердито посмотрел на обоих Дитрихов.

– Если именно эта штука действительно чудокамень, то никто не знает, сколько он стоит.

– И как же нам узнать, что это действительно чудокамень? – спросил Ганс.

Кемпф выглядел так, словно проглотил что-то горькое.

– Я знаком с людьми… – начал он.

– С кем? – подпихнул его Иоганн.

Это было так похоже на мелкого проныру – держать все при себе, пока получается, а остальные пусть болтаются в неведении. Но даже Кляйнер не настолько глуп, чтобы позволить Кемпфу скрывать что-то.

– Я мог бы отнести его доктору Лоу, алхимику, – сказал Кемпф через мгновение. – Он бы выяснил.

Ганс кивнул.

– Хороший план, – согласился он, а затем вытащил свой кинжал. Прежде чем кто-нибудь из контрабандистов успел среагировать, Ганс ударил острием клинка по хрупкому камню и отколол кусочек длиной в дюйм. – А что, если мы не отдадим ему весь камень? Так ведь будет безопаснее? Не хотелось бы, чтобы у твоего доктора Лоу возникли какие-то странные идеи. Например, обворовать нас. Дадим ему осколок и, возможно, убережем его порядочность.

– А что с остальным? – спросил Мюллер.

Ганс торопливо оглядел маленький подвал, отыскивая местечко, где можно было бы спрятать громадный святящийся камень. Наконец его взгляд остановился на старой винной бочке, которая стояла в подвале еще до того, как здание наверху получило название «Орк и топор». Вино в ней когда-то было просто дешевым, а за долгие годы превратилось в едкий уксус. Ганс указал на бочонок, и контрабандисты заулыбались этому предложению.

– Полагаю, ты хочешь, чтобы именно я его туда затащил? – проворчал Кляйнер.

К тому времени, как контрабандисты закончили свое торопливое совещание, пивная «Орк и топор» заполнилась почти до отказа. Такой и предпочитал ее видеть Иоганн. В толпе внезапное появление контрабандистов едва ли замечали. Более рациональный, чем брат, Иоганн был куда осторожнее, когда дело касалось безопасности их логова. Ганс же, по его мнению, слишком часто полагался на удачу и благосклонность Ранальда Обманщика. Но теперь за улицами следили не только глаза портовой стражи – к ним присоединились и шпионы Густава Фолька, о которых следовало беспокоиться.

Стальной взгляд Иоганна скользил по пивной, изучая пестрое сборище подонков, сидевших за обветшалыми столами таверны и собравшихся вокруг изрезанного ножами бара. Чумазые кислые рожи временами отрывались от пивных кружек и кувшинов с элем, чтобы ответить на его вызывающий взгляд. Портовые грузчики, мошенники из подворотен, рыбаки с дублеными лицами, воры с прищуренными глазами, самодовольные моряки, грубые мордовороты и щеголеватые сутенеры – все они теснились вокруг столов с дешевым пойлом и едва съедобной едой Ульгрина Разящая Рука. Иоганн видел цветастые ткани Мариенбурга, тяжелые меховые плащи Кислева, драную домотканую материю Нульна и Виссенланда, потертую зелень Вюртбада, даже похожие на воздушные шары блузки и шаровары Тилии. Контрабандист мрачно рассмеялся. В высшем обществе среди властей и аристократов не случалось такого, чтобы люди из разных мест с разными взглядами собирались вместе, как равные, объединенные одной целью. Именно на дне люди отбрасывали свои различия. Именно в сточной канаве они и сходились.

Любой из этих типов мог оказаться шпионом Фолька. Иоганн тряхнул головой. Организация, которую собрал Веспер Класст, запустила руку в каждый район Альтдорфа; даже если в толпе не было никого из людей Фолька, то наверняка присутствовал кто-то из прихвостней Класста. Ганс и впрямь испытывал пределы божественной снисходительности Ранальда. А по опыту Иоганна, боги редко благоволили дуракам.

Ганс и остальные уже добрались до бара и расталкивали ворчливых грузчиков, чтобы освободить себе место. Работяги выглядели так, будто готовы устроить заварушку, но были недостаточно хмельны, чтобы затевать драку с толпой, в которую входил кто-то вроде Кляйнера. Когда к ним присоединился Иоганн, Ганс уже требовал себе рейкландского.

– Это глупо, Ганс, – уголком рта прошипел Иоганн. – Кто-нибудь наверняка станет нас искать.

– Здесь они ничего не учинят, – запротестовал тот и с улыбкой забрал глиняные кружки у коренастой женщины, стоявшей за прилавком. Он передал напитки своим людям и закатил глаза, когда Иоганн отказался. – Ты слишком много беспокоишься, – проворчал Ганс, демонстративно делая глоток из кружки, которую предлагал брату. – И все потому, что слишком много думаешь. А если человеку что-то уготовано богами, то думай не думай, а толку не выйдет.

– Но и вреда не будет, – возразил Иоганн. – Тебе совсем не приходило в голову, что Фольк обязательно прослышит о нашем появлении здесь?

Ганс со вздохом поглядел вдоль стойки и раздраженно заметил, что остальные члены шайки увлеченно следят за разговором. Вильгельм даже не пил, а только макал в кружку искалеченную кисть. У Кемпфа бегали глаза, а мимолетные взгляды, которые он бросал в сторону кладовой, под которой прятался подвал, ясно говорили о том, где витают его мысли. Кляйнер почесывал предплечье, пытаясь подавить внезапно нахлынувший приступ кашля. А у старика Мюллера вид был покорный, точно у жука, ждущего, когда на него опустится сапог.

Ганс наклонился к брату, стараясь говорить тихо, но не настолько, чтобы не услышали остальные контрабандисты:

– Я хочу, чтобы Фольк узнал о трактире. Если его люди будут приглядывать за этим местом, то вряд ли кто-то из нас проберется сюда и попытается в одиночку сбежать с камнем. Чтобы хоть шанс был вытащить отсюда нечто настолько крупное, понадобимся все мы.

Кемпф прошипел что-то невнятное. Вильгельм хлопнул ушибленной рукой по стойке и глотнул из кружки. Кляйнер кашлянул. Мюллер издал лишь страдальческий стон. Ганс оскалился, словно Кхаин, наслаждаясь выражением недоверчивого ужаса на лице брата.

– Вот именно, – произнес старший Дитрих. – Я скорее предпочту подставить всех нас под удар, чем позволю кому-то разбогатеть за счет моего горба.

Иоганн решил не уточнять, что горб был в основном Кляйнера. И уж тем более не стал указывать на то, что, даже собравшись все вместе, они имеют маловато шансов сбежать с камнем. До кого-нибудь банда Фолька обязательно доберется. Иоганн ощутил гадливость, когда увидел ответ в сверкающем взгляде брата. Это было частью плана: меньше людей – больше доля. Неглупо, но бездушно, безрассудно и безжалостно.

Иоганн с отвращением отвернулся от брата и уставился на тяжелый топор, прикрепленный над баром. Оружие было громадным, а руны и искусная работа говорили о его гномьем происхождении. А то, что никто не счел нужный украсть этот топор, доказывало, как сильно боялись и уважали в портовых районах владельца таверны. Ульгрин Разящая Рука был известен своим мрачным нравом и садистскими наклонностями, которые редко встречаются у гномов. Одни говорили, что из-за потери одной руки он озлобился настолько, что второй мог придушить великана. Другие утверждали, что гном ожесточился, как воды Кислого моря, став изгнанником из-за какого-то тайного позора. А от тех немногих гномов, которые встречались в «Орке и топоре», Иоганн слышал несколько иную версию. Они говорили, что Ульгрин Разящая Рука стал жалким грумбаки из-за этого великолепного топора над стойкой бара – дешевой подделки, изготовленной руками человека, что было видно с первого взгляда.

Мысль о топоре заставила Иоганна взглянуть на противоположный конец стойки, где находилась огромная стеклянная банка. Если топор был фальшивкой, то другой талисман таверны – самым что ни на есть подлинным. В банке была замаринована распухшая оскаленная голова самого большого и отвратительного орка, которого когда-либо видели в Альтдорфе. Многие драки в таверне начинались со спора о том, действительно ли эта штука принадлежала огромному орку или все-таки маленькому троллю. Как бы то ни было, все сходились на том, что Ульгрин потерял руку из-за орков и было это задолго до открытия им таверны. К тому же гном всегда ставил бесплатную выпивку любому, кто приносил ему голову орка, и это только подстегивало слухи.

Пока Иоганн рассматривал морщинистую зеленокожую голову, его внимание привлекло движение позади трофея. Качнулись двери, и в таверну вошли вооруженные люди. Гул голосов мгновенно стих, сменившись тихими ругательствами и поспешным припрятыванием контрабанды.

Командир отряда был чуть ниже Иоганна, но гораздо шире в плечах. Черты его лица были правильными, почти аристократическими, однако их портил неровный шрам на левой щеке, из-за которого уголок рта слегка кривился. Темные, похожие на черные ямы крепости Мундсен глаза остановились на Иоганне, затем скользнули в сторону его брата. Изуродованный рот изо всех сил старался не расплыться в улыбке. Мужчина небрежно опустил руку к длинному мечу, который висел у него на боку. Кожаная перчатка скрипнула, когда пальцы с обманчивой легкостью обхватили рукоять.

– Я заплатил! – внезапно прогремело из-за стойки.

Ее откидная часть взметнулась вверх, и наружу вылетела коренастая фигура Ульгрина Разящая Рука. Длинная белая борода гнома была заткнута за пояс заляпанного пивом фартука, грязная рука отряхивала пену с кожаных штанин. Стальной крюк, сверкавший на обрубке другой руки, угрожающе прижимался к боку.

– Ты не можешь злоупотреблять заведенными обычаями, грифон! Я заплатил!

Человек со шрамом бросил на гнома испепеляющий взгляд.

– Забавно, но капитан, должно быть, забыл об этом упомянуть. – Он прикоснулся к бронзовой пекторали, висевшей поверх жесткого кожаного хауберка. Выдавленный на пластине свирепый грифон сжимал в когтистых лапах алебарду. Та же фигура была изображена на белых повязках вооруженных людей. Символ городской стражи Альтдорфа. Бронзовая пектораль указывала на то, что говоривший был сержантом этих доблестных мужей.

– Обязательно упомянет, когда я с ним потолкую! – прорычал Ульгрин. – А потом заберет это твое украшение и надерет зад и тебе, и твоим сточным крысам!

Сержант вперил в хозяина заведения властный взгляд:

– Капитан будет рад услышать, как громко ты рассказываешь о взятках, которые он берет, умник. Это может заставить его пересмотреть уговор.

Слова произвели желаемое действие. Бормоча и ругаясь, Ульгрин Разящая Рука отступил за стойку, оставив своих посетителей на попечение Теодора Баера и его стражников.

Однако сегодня сержанта интересовала вовсе не облава на преступников и контрабандистов. Цель его визита была прямо перед ним, стоило только переместить внимание с сердитого гнома на столпившихся у стойки бара людей. Кивнув стражникам, Теодор Баер направился прямиком к Гансу Дитриху, который пытался выглядеть как можно незаметнее.

– Слышал, у тебя сегодня случились кое-какие неприятности, – произнес Теодор вместо приветствия.

– Вали рыб кормить, грифон, – сплюнул Ганс.

– Нет, спасибо, – ответил Теодор, отодвигая от Ганса кружку и заставляя повернуться к себе лицом. – Хотя, по-моему, куда-то в том же направлении тебя собирается отправить Густав Фольк.

– Фольк вечно пыжится, – перебил его Иоганн, – но мы-то все еще тут.

Теодор посмотрел вдоль барной стойки, задерживая взгляд на каждом из членов шайки. Особое его внимание привлек Кляйнер, которого согнул пополам приступ кашля.

– Мне кажется, что вас здесь гораздо меньше, чем было пару ночей назад.

– Думаю, кто-то из парней мог сесть на какой-нибудь корабль, – ответил Ганс.

– Если и сел, то порт его прибытия – Сады Морра, – парировал Теодор. Он поднял кружку, принюхался и сморщил нос от запаха дешевого пива. – Хотя если это лучшее пойло, что можно тут получить, не могу винить тех, кто держится от него подальше.

– Что бы ты ни искал, грифон, здесь этого не найдешь, – сказал Иоганн, сердито глядя на сержанта.

Теодор покачал головой.

– Вы меня не интересуете, – ответил он, хотя кашель и почесывания Кляйнера вновь его отвлекли. – Вы мелкая рыбешка. А мне нужна акула. Мне нужен Фольк.

– Хотел бы я отдать его тебе, – улыбнулся Ганс. – Но, к сожалению, этот товар продать не могу.

Затем старший Дитрих бросил на стойку несколько серебряных монет и пошел прочь. Остальные контрабандисты последовали за ним, а замыкал вереницу Кляйнер. Теодор смотрел им вслед, но не делал ни малейшей попытки остановить.

Крошечная шайка уже покидала «Орк и топор», когда Иоганн оглянулся на сержанта. Теодор больше не наблюдал за контрабандистами, он стоял рядом с тем местом, где раньше находился Кляйнер.

Издалека Иоганн не мог разглядеть, что же так заинтересовало стражника. И не увидел странного зеленого червя, который извивался, зарываясь в деревянную стойку.

Зал Совета Тринадцати располагался в глубине Разбитой башни. Древнее, старше самого племени скавенов, сооружение возвышалось над разлагающимися просторами Скавенгниля, словно предостерегающий перст злобного божества. Хотя ее основание утопало в трясине Гнилых Топей, в Скавенгниле не было такого уголка, куда не падала бы ее тень. Башня была убедительным напоминанием, что у Владык Разорения длинные руки, зримой данью уважения ужасной власти Рогатой Крысы и ее господству над избранным народом – скавенами.

Огромные двери, вырезанные из черного дерева из Южноземья и украшенные зловещим символом Рогатой Крысы, преграждали вход в Зал Совета. Перед ними сидел на корточках такой громадный крысоогр, какого Танкуоль никогда не видел. Цепь, крепившая ошейник к вделанным в пол толстым железным скобам, выглядела так, словно ее украли с военного корабля. Учуяв запах Танкуоля и сопровождавших его штурмовиков, уродливое существо поднялось. Каждый дюйм его кожи, почти полностью лишенной шерсти, покрывали выжженные метки Рогатой Крысы. Крысоогр принюхался, словно громадная гончая, и медленно убрался со своего поста.

Танкуоль едва сдержал испуганный трепет, почувствовав, как от тяжелой поступи монстра задрожали каменные плиты. Когда громадная туша тяжело протопала мимо, от стоявших по бокам серого провидца стражей, которые вели его по улицам Скавенгниля, дабы удостовериться, что он не пропустит встречу с Советом, донесся слабый запах мускуса. Танкуоль не нашел утешения в сдерживаемом страхе своих мрачных спутников. Интересно, сколько из тех, кого вызывали в Зал Совета, оказались в пасти этого чудовища?

Огромная лапа крысоогра сомкнулась вокруг гигантской дубины с навершием из причудливо вырезанного искажающего камня. Для трепетавшего от ужаса Танкуоля это выглядело так, будто зверь держал в когтях целое дерево. Серый провидец мог представить, как дубина обрушивается вниз и все, чего она касается, превращается в липкие пятна на каменных плитах. Танкуоль отступил на несколько шагов, позаботившись о том, чтобы по крайней мере пара штурмовиков оказались ближе к зверю, чем он.

Однако крысоогр уже не обращал внимания ни на серого провидца, ни на его свиту. Развернувшись, зверь неторопливо подошел к гигантскому гонгу и резким движением врезал дубиной по медному диску. От силы удара над каменным навершием поднялись клубы зеленой пыли.

Низкий, жуткий, зловещий гул отдавался в камнях и разносился по черным коридорам Разбитой башни. Танкуоль почувствовал, как этот звук пульсирует в его костях, и заскрежетал зубами от ужасных ощущений.

Одинокая дрожащая нота затихла, словно проглоченная собственным эхом. Когда она ушла в небытие, новый звук царапнул слух Танкуоля. С пугающей точностью огромные двери Зала Тринадцати медленно отворились, ими двигала какая-то сила, которую не мог различить даже магический взгляд Танкуоля. Наружу вырвались запахи, древние и недобрые. Серый провидец старался сдержать сердцебиение. Когда он переступит порог, времени для страха будет предостаточно.

Белые лапы сомкнулись на плечах замешкавшегося Танкуоля и подтолкнули его к дверному проему. Серый провидец хмуро зыркнул на молчаливых крысолюдов. Пожелав усохнуть их шлемам и тысячу других бедствий, он переступил порог с такой осторожностью, рядом с которой его поведение в Лабиринте Безжалостного Покаяния выглядело отчаянно смелым.

Не успел Танкуоль войти в зал, как огромные черные двери с грохотом захлопнулись у него за спиной. Серый провидец скакнул вперед на десяток футов. Его сердце бешено забилось. Лапы беспокойно обхватили длинный голый хвост и принялись поглаживать его, точно любимого детеныша. Танкуоль облегченно выдохнул. Хвост остался цел. Каким-то образом ему удалось увернуться и не застрять между створками.

Низкое булькающее кудахтанье перевело размышления Танкуоля с едва предотвращенной беды на куда большую опасность, которая по-прежнему ему грозила. Этот глубокий гортанный смех, тошнотворный и мерзкий, напоминал звук выходящего из болотной топи газа. Звучавшее в нем жестокое изуверское веселье не допускало ни малейшей снисходительности к тому, против чего было направлено. Танкуоль знал, что такой голос мог принадлежать лишь одному существу: Чумному владыке Нургличу, отвратительному верховному правителю клана Чумы.

Серый провидец оглядел огромный круглый зал. Его своды терялись во мраке высоко наверху. Жаровни с пылающим искажающим камнем отбрасывали мерцающие тени. Освещая центр зала, они каким-то образом погрузили его дальние концы во тьму. Даже со своим острым зрением Танкуоль едва различал то, что там находилось. Ему почудился округлый помост и возвышение, задрапированное красной тканью. Позади возвышения стояли кресла, но сидевшие в них были не более чем неясными фигурами, темными пятнами, которые могли скрывать кого угодно. Или вовсе оказаться пустотой.

Танкуолю не требовалось пересчитывать кресла, он и так знал, что тех тринадцать. И занимали их – если занимали – Владыки Разорения, военачальники и повелители самых могущественных кланов Подземной Империи. Серый провидец почти различал позади кресел знамена, от которых на сидевших падали густые тени. На каждом знамени был изображен символ клана, от имени которого говорили Владыки. Убийцы клана Эшин, фанатики клана Чумы, жестокие воины кланов Морс и Скаб – все имели своих представителей в Совете Тринадцати.

Однако позади двух кресел знамен не было. Их место занимали металлические символы – изогнутые перекладины, которые олицетворяли Рогатую Крысу. Одно кресло предназначалось Верховному провидцу, голосу Бога скавенов, его избранному пророку. Другое, стоявшее в самом центре, всегда оставалось пустым, ожидая появления самой Рогатой Крысы. Всякий раз, когда Совет собирался проголосовать по какому-либо политическому вопросу, волю Рогатой толковал Верховный провидец. В сущности, эта традиция давала ему право воспользоваться двумя голосами, но ни один скавен не осмеливался оспаривать связь Критислика с их безжалостным Богом.

– Серый провидец Танкуоль, – раздался из темноты рык, усиленный и искаженный некой акустической хитростью настолько, что уже не походил на голос смертного. Нельзя было даже определить, из какого кресла он доносился. Танкуоль попытался узнать говорившего, но не смог выбрать между генералом Паскритом и военачальником Долгогрызом. – От твоей шерсти несет страхом.

Серый провидец опустил голову и обнажил горло в унизительном поклоне, стараясь не оставить сомнений в своей покорности грозным повелителям его народа. Жаровни из искажающего камня не давали возможности уловить запах других военачальников, но сами они явно не испытывали подобного неудобства.

– Только дурак не дрожит-пресмыкается перед величием ужасного Совета, о могучий тиран.

Из темноты донесся скрипучий смех.

– Прибереги лесть и ложь для тех, кому хватит глупости их выслушивать, мышиные потроха, – хихикнул тонкий как лезвие голос, возможно принадлежавший Повелителю ночи Снику.

– Подойди ближе, убогий, – донесся из тени вялый булькающий голос Нурглича. Железы Танкуоля сжались. – Встань так, чтобы Совет мог тебя видеть.

Серый провидец затрепетал. Даже хитрая акустика зала не смогла изменить этот голос до неузнаваемости. Нурглич, гниющий повелитель клана Чумы. Одного из своих первых успехов Танкуоль достиг за счет чумных жрецов, организовав убийство Чумного владыки Скратсквика, прежде чем этот поклонявшийся болезням крысолюд успел улучшить штамм желтой оспы. Нургличу пришлось объявить Скратсквика отступником, чтобы сохранить лицо перед остальными Владыками Разорения, но именно выгода, а не вера заставила его собратьев-скавенов принять эту историю. Обрюзгшая чумная крыса была не из тех, кто забывает об оскорблении своего клана.

– Подойди ближе. – На этот раз приказ произнес скрипучий от старости и срывающийся от злобы голос. Танкуоль без труда узнал своего хозяина, Верховного провидца Критислика. – Совет не просит дважды, – добавил тот с угрозой и насмешкой.

Танкуоль заставил себя выпрямиться и робко приблизился к возвышению. Сердце бешено колотилось в груди, и только невероятное усилие не давало пахучим железам расслабиться. Что за игру затеял Критислик? Неужели Верховный провидец выпустил его из лабиринта лишь для того, чтобы уничтожить перед лицом всего Совета? Столь грандиозное зрелище пришлось бы Критислику по вкусу. Серого провидца посетила ужасная мысль: а вдруг Верховный провидец хочет заслужить расположение клана Чумы? Ужасная смерть Танкуоля на глазах Нурглича, несомненно, привела бы к этой цели. Взгляд серого провидца заметался из стороны в сторону в поисках путей спасения. Его гибель обрадовала бы не только Нурглича. Среди недавних врагов, которых он приобрел совершенно незаслуженно, был теперь и клан Творцов, переложивший на него вину за собственную бездарность и несостоятельность.