Текст книги "Уловка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 64 страниц)

А сколько там стоит всякая такая галантерея?..

'Let me be your partner,' he blurted out imploringly.

Возьмите меня в партнеры! – выпалил он. В глазах его была мольба.

Yossarian turned him down, even though he had no doubt that the truckloads of fruit would be theirs to dispose of any way they saw fit once Yossarian had requisitioned them from the mess hall with Doc Daneeka's letter.

Йоссариан отверг это предложение, хотя ни секунды не сомневался, что, с помощью записки доктора Дейники получая в офицерской столовой целые грузовики фруктов, они с Милоу смогли бы распорядиться ими наилучшим образом.

Milo was crestfallen, but from that moment on he trusted Yossarian with every secret but one, reasoning shrewdly that anyone who would not steal from the country he loved would not steal from anybody.

Милоу был чрезвычайно огорчен отказом Йоссариана, но с тех пор поверял Йоссариану все свои секреты, проницательно полагая, что человек, не способный обкрадывать любимое отечество, не способен обокрасть и отдельного гражданина.

Milo trusted Yossarian with every secret but the location of the holes in the hills in which he began burying his money once he returned from Smyrna with his planeload of figs and learned from Yossarian that a C.I.D. man had come to the hospital.

Милоу поведал Йоссариану все свои секреты, кроме одного – местонахождения тайников, которые он вырыл в холме и куда начал прятать денежки, после того как однажды, вернувшись из Смирны с самолетом, полным инжира, узнал от Йоссариана, что в госпиталь приходил сотрудник контрразведки.

To Milo, who had been gullible enough to volunteer for it, the position of mess officer was a sacred trust.

Для Милоу, который по простоте душевной добровольно взял на себя обязанности начальника офицерской столовой, его новая должность была священной.

'I didn't even realize we weren't serving enough prunes,' he had admitted that first day.

– Я даже не подозревал, что мы подаем офицерам мало чернослива, – признался он в первый же день.

'I suppose it's because I'm still so new.

– Я думаю, это оттого, что мне еще не хватает опыта.

I'll raise the question with my first chef.'

Я поговорю об этом с моим шеф-поваром.

Yossarian eyed him sharply.

Йоссариан бросил на него злой взгляд.

'What first chef?' he demanded.

– С каким еще шеф-поваром? – сурово спросил он.

' You don't have a first chef.'

– Нет у вас никакого шеф-повара.

'Corporal Snark,' Milo explained, looking away a little guiltily. 'He's the only chef I have, so he really is my first chef, although I hope to move him over to the administrative side.

– Капрал Снарк, – объяснил Милоу, – он у меня единственный повар, так что я могу его считать своим шеф-поваром, хотя и собираюсь перебросить его на чисто административную работу.

Corporal Snark tends to be a little too creative, I feel.

Капрал Снарк, видите ли, натура, пожалуй, слишком творческая.

He thinks being a mess sergeant is some sort of art form and is always complaining about having to prostitute his talents.

Он полагает, что работа в столовой – это своего рода искусство, и постоянно жалуется, что вынужден проституировать свой талант.

Nobody is asking him to do any such thing!

Никто не требует от него таких жертв!

Incidentally, do you happen to know why he was busted to private and is only a corporal now?'

Кстати, вы, случайно, не знаете, почему его запихнули в рядовые и он всего-навсего капрал?

'Yes,' said Yossarian.

– Знаю, – сказал Йоссариан.

'He poisoned the squadron.'

– Он отравил всю нашу эскадрилью.

Milo went pale again.

Милоу снова побледнел:

' He did what?'

– Что он сделал?

'He mashed hundreds of cakes of GI soap into the sweet potatoes just to show that people have the taste of Philistines and don't know the difference between good and bad.

– Он намешал в картофельное пюре несколько сот кусков солдатского мыла, желая доказать, что военные – это каннибалы, не способные отличить изысканное блюдо от явной дряни.

Every man in the squadron was sick.

Весь состав эскадрильи маялся животами.

Missions were canceled.'

Боевые операции были отменены.

'Well!' Milo exclaimed, with thin-upped disapproval.

– Ну и ну! – поджал губы Милоу.

'He certainly found out how wrong he was, didn't he?'

– Надеюсь, он осознал, что поступил дурно?

' On the contrary,' Yossarian corrected.

– Наоборот.

'He found out how right he was.

Он убедился, что был прав.

We packed it away by the plateful and clamored for more.

Мы уплетали это пюре целыми тарелками и требовали добавки.

We all knew we were sick, but we had no idea we'd been poisoned.'

Мы все чувствовали, что заболели, но мы и понятия не имели, что отравлены.

Milo sniffed in consternation twice, like a shaggy brown hare.

Милоу фыркнул от возмущения.

'In that case, I certainly do want to get him over to the administrative side.

– В таком случае я обязательно переведу этого человека на административную работу.

I don't want anything like that happening while I'm in charge.

Я не желаю, чтобы подобные вещи происходили в то время, как я заведую офицерской столовой.

You see,' he confided earnestly, 'what I hope to do is give the men in this squadron the best meals in the whole world.

Видите ли, – признался он серьезно, – я намерен обеспечить личный состав этой эскадрильи самым лучшим питанием в мире.

That's really something to shoot at, isn't it?

Это действительно достойная цель, ведь верно?

If a mess officer aims at anything less, it seems to me, he has no right being mess officer.

Если начальник столовой ставит перед собой иную, более скромную цель, то, мне кажется, он не имеет права вообще занимать свою должность.

Don't you agree?'

Не правда ли?

Yossarian turned slowly to gaze at Milo with probing distrust.

Йоссариан медленно повернулся к Милоу и уставился на него недоверчивым, испытующим взглядом.

He saw a simple, sincere face that was incapable of subtlety or guile, an honest, frank face with disunited large eyes, rusty hair, black eyebrows and an unfortunate reddish-brown mustache.

Он увидел простое, дышащее искренностью лицо человека, не способного на хитрость и коварство, честное открытое лицо с большими глазами, косящими в разные стороны, рыжеватую шевелюру, черные брови и рыже-каштановые усы.

Milo had a long, thin nose with sniffing, damp nostrils heading sharply off to the right, always pointing away from where the rest of him was looking.

У Милоу был длинный тонкий нос с принюхивающимися влажными ноздрями, причем казалось, что нос его всегда повернут не в ту сторону, куда смотрит его хозяин.

It was the face of a man of hardened integrity who could no more consciously violate the moral principles on which his virtue rested than he could transform himself into a despicable toad.

Это было лицо человека с цельной душой, для которого сознательно изменить своим моральным принципам – гранитному фундаменту всех добродетелей – так же невозможно, как превратиться в гнусную жабу.

One of these moral principles was that it was never a sin to charge as much as the traffic would bear.

Один из этих моральных принципов заключался в том, что в торговой сделке не грешно запрашивать максимальную цену.

He was capable of mighty paroxysms of righteous indignation, and he was indignant as could be when he learned that a C.I.D. man was in the area looking for him.

Он был способен на бурные вспышки благородного негодования, и такая вспышка произошла, когда он узнал, что приходил контрразведчик и разыскивал его.

'He's not looking for you,' Yossarian said, trying to placate him. 'He's looking for someone up in the hospital who's been signing Washington Irving's name to the letters he's been censoring.'

– Он не вас разыскивал, – сказал Йоссариан, пытаясь успокоить Милоу, – он искал в госпитале какого-то человека, который, просматривая письма, подписывал их именем "Вашингтон Ирвинг".

'I never signed Washington Irving's name to any letters,' Milo declared.

– Я никогда не подписываю своих писем именем "Вашингтон Ирвинг", – торжественно объявил Милоу.

' Of course not.'

– Разумеется, не подписываете.

'But that's just a trick to get me to confess I've been making money in the black market.' Milo hauled violently at a disheveled hunk of his off-colored mustache.

– Это трюк! Они хотят заставить меня признаться, что я зарабатываю на черном рынке! – дико взвыл Милоу, топорща свои выцветшие усы.

' I don't like guys like that.

– Не люблю я этих типов.

Always snooping around people like us.

Вечно они суют свой нос в дела таких честных людей, как мы с вами.

Why doesn't the government get after ex-P.F.C. Wintergreen, if it wants to do some good?

Почему государство не займется экс-рядовым первого класса Уинтер грином, если оно действительно хочет навести порядок?

He's got no respect for rules and regulations and keeps cutting prices on me.'

Этот человек нарушает правила и уставы и постоянно сбивает мне цены.

Milo 's mustache was unfortunate because the separated halves never matched.

Усам Милоу не везло – никак не удавалось ровно подстричь обе их половинки.

They were like Milo 's disunited eyes, which never looked at the same thing at the same time.

Усы напоминали неспаренные глаза Милоу, которые не могли одновременно смотреть на один и тот же предмет.

Milo could see more things than most people, but he could see none of them too distinctly.

Милоу видел больше, чем видело большинство людей, но не слишком отчетливо.

In contrast to his reaction to news of the C.I.D. man, he learned with calm courage from Yossarian that Colonel Cathcart had raised the number of missions to fifty-five.

Если на известие о визите контрразведчика Милоу реагировал весьма бурно, то сообщение Йоссариана о том, что полковник Кэткарт увеличил норму боевых вылетов до пятидесяти пяти, он воспринял исключительно спокойно, и мужественно.

'We're at war,' he said.

– Что ж, мы на войне, – сказал он.

'And there's no use complaining about the number of missions we have to fly.

– И нечего жаловаться на количество боевых заданий.

If the colonel says we have to fly fifty-five missions, we have to fly them.'

Если полковник говорит, что мы обязаны налетать пятьдесят пять боевых заданий, значит, мы обязаны это сделать.

'Well, I don't have to fly them,' Yossarian vowed.

– Ну а я не обязан, – твердо заявил Йоссариан.

' I'll go see Major Major.'

– Пойду поговорю с майором Майором.

'How can you?

– Как это вам удастся?

Major Major never sees anybody.'

Майор Майор никого не принимает.

' Then I'll go back into the hospital.'

– Ну тогда я снова лягу в госпиталь.

'You just came out of the hospital ten days ago,' Milo reminded him reprovingly.

– Вы только вышли из госпиталя, каких-нибудь десять дней назад, – с упреком напомнил ему Милоу.

'You can't keep running into the hospital every time something happens you don't like.

– Нельзя же убегать в госпиталь всякий раз, когда вам что-то не нравится.

No, the best thing to do is fly the missions. It's our duty.'

Нет-нет, наш долг – выполнять боевые задания. И это самое лучшее, что мы можем сделать.

Milo had rigid scruples that would not even allow him to borrow a package of pitted dates from the mess hall that day of McWatt's stolen bedsheet, for the food at the mess hall was all still the property of the government.

В тот день, когда у Макуотта украли простыню, Милоу, человек с неподкупной совестью, не позволил себе взять даже взаимообразно коробку с финиками из офицерской столовой: ведь продовольственные запасы столовой это собственность правительства Соединенных Штатов.

'But I can borrow it from you,' he explained to Yossarian, 'since all this fruit is yours once you get it from me with Doctor Daneeka's letter.

– Но я могу взять в долг коробку с финиками у вас, пояснил он Йоссариану, – поскольку все эти фрукты принадлежат вам, раз вы получаете их от меня по записке доктора Денники.

You can do whatever you want to with it, even sell it at a high profit instead of giving it away free.

Вы можете делать с ними все, что угодно, даже продать их с большой выгодой, вместо того чтобы раздавать их задаром.

Wouldn't you want to do that together?'

Может быть, будем действовать сообща?

'No.'

– Нет, не будем.

Milo gave up.

Милоу не решился настаивать.

'Then lend me one package of pitted dates,' he requested.

– Тогда одолжите мне коробку фиников, -попросил он.

' I'll give it back to you.

– Я верну.

I swear I will, and there'll be a little something extra for you.'

Клянусь: верну, и даже с небольшими процентами.

Milo proved good as his word and handed Yossarian a quarter of McWatt's yellow bedsheet when he returned with the unopened package of dates and with the grinning thief with the sweet tooth who had stolen the bedsheet from McWatt's tent.

Милоу сдержал слово и, вернувшись с нераспечатанной коробкой фиников и хихикающим воришкой, который стянул простыню из палатки Макуотта, вручил Йоссариану четверть желтой простыни Макуотта.

The piece of bedsheet now belonged to Yossarian.

Теперь этот кусок простыни переходил в собственность Йоссариана.

He had earned it while napping, although he did not understand how.

Он заработал его не ударив палец о палец, хотя и не понимал, каким образом это получилось.

Neither did McWatt.

Макуотт тоже ровным счетом ничего не понял.

'What's this?' cried McWatt, staring in mystification at the ripped half of his bedsheet.

– Это еще что такое?! – закричал Макуотт, озадаченно уставясь на половину простыни.

'It's half of the bedsheet that was stolen from your tent this morning,' Milo explained.

– Это половина простыни, которую украли сегодня утром из вашей палатки, – объяснил Милоу.

'I'll bet you didn't even know it was stolen.'

– Г отов биться об заклад, что вы даже не заметили пропажи.

'Why should anyone want to steal half a bedsheet?' Yossarian asked.

– Кому могла понадобиться половина простыни? -спросил Йоссариан.

Milo grew flustered. 'You don't understand,' he protested.

– Вы не понимаете! – взволнованно запротестовал Милоу.

'He stole the whole bedsheet, and I got it back with the package of pitted dates you invested.

– Он украл целую простыню, а я возвращаю ее обратно с коробкой фиников, которые были вашим вкладом в торговую операцию.

That's why the quarter of the bedsheet is yours.

Вот почему четверть простыни ваша.

You made a very handsome return on your investment, particularly since you've gotten back every pitted date you gave me.'

Вы получили очень недурственную прибыль на вложенный капитал, особенно если принять во внимание, что вам возвращены все ваши финики до одного.

Milo next addressed himself to McWatt.

Затем Милоу обратился к Макуотту:

'Half the bedsheet is yours because it was all yours to begin with, and I really don't understand what you're complaining about, since you wouldn't have any part of it if Captain Yossarian and I hadn't intervened in your behalf.'

– Вы получаете половину, потому что именно вы были владельцем целой простыни. И право же, вам не на что жаловаться: не вмешайся мы с капитаном Йоссарианом, вы вообще ничего не получили бы.

'Who's complaining?' McWatt exclaimed. 'I'm just trying to figure out what I can do with half a bedsheet.'

– Никто и не жалуется, – воскликнул Макуотт, – я просто стараюсь сообразить, что мне делать с половиной простыни.

'There are lots of things you can do with half a bedsheet,' Milo assured him.

– О, с половиной простыни вы можете делать что хотите! – заверил его Милоу.

'The remaining quarter of the bedsheet I've set aside for myself as a reward for my enterprise, work and initiative.

– Четвертушку простыни я оставил для себя как премию за мою инициативу, предприимчивость и проделанную работу.

It's not for myself, you understand, but for the syndicate.

Как вы понимаете, не для себя лично, а для синдиката.

That's something you might do with half the bedsheet.

Это же вы можете сделать со своей половинкой простыни.

You can leave it in the syndicate and watch it grow.'

Передайте ее синдикату и увидите, как ваш вклад будет обрастать процентами.

' What syndicate?'

– О каком синдикате вы говорите?

'The syndicate I'd like to form someday so that I can give you men the good food you deserve.'

– О синдикате, который я мечтаю основать в один прекрасный день, чтобы обеспечить вас, господа, высококачественным питанием, которого вы заслуживаете.

'You want to form a syndicate?'

– Вы собираетесь основать синдикат?

' Yes, I do.

^{– Да}

No, a mart.

Точнее говоря, торговый центр.

Do you know what a mart is?'

Вы знаете, что такое торговый центр?

' It's a place where you buy things, isn't it?'

– Место, где покупают вещи, так, кажется?

' And sell things,' corrected Milo.

– И продают, – поправил Милоу.

' And sell things.'

– Да, и продают.

'All my life I've wanted a mart.

– Ну так вот, всю свою жизнь я мечтал о торговом центре.

You can do lots of things if you've got a mart.

Если у вас есть торговый центр, вы можете провернуть массу всяких операций.

But you've got to have a mart.'

Но для этого вы должны иметь торговый центр.

' You want a mart?'

– Вам нужен торговый центр?

' And every man will have a share.'

– Каждый будет иметь в нем свою долю.

Yossarian was still puzzled, for it was a business matter, and there was much about business matters that always puzzled him.

Йоссариан все еще ничего не понимал, поскольку это была деловая операция, а в деловых операциях его всегда многое озадачивало.

'Let me try to explain it again,' Milo offered with growing weariness and exasperation, jerking his thumb toward the thief with the sweet tooth, still grinning beside him. 'I knew he wanted the dates more than the bedsheet.

– Разрешите, я вам еще раз объясню, – предложил Милоу, явно утомленный этим разговором. Он ткнул пальцем в сторону воришки, который продолжал хихикать, стоя с ним рядом: – Я знал, что финики ему нужнее, чем простыня.

Since he doesn't understand a word of English, I made it a point to conduct the whole transaction in English.'

Так как он не понимает ни слова по-английски, я счел необходимым провести всю торговую сделку на английском.

'Why didn't you just hit him over the head and take the bedsheet away from him?' Yossarian asked.

– А почему вы просто не дали ему по башке и не отобрали простыню? – спросил Йоссариан.

Pressing his lips together with dignity, Milo shook his head.

С достоинством поджав губы, Милоу отрицательно покачал головой.

'That would have been most unjust,' he scolded firmly.

– Это было бы в высшей степени несправедливо, -твердо заявил он.

' Force is wrong, and two wrongs never make a right.

– Действовать силой – дурно.

It was much better my way.

Я поступил куда разумней.

When I held the dates out to him and reached for the bedsheet, he probably thought I was offering to trade.'

Когда я предложил ему финики и попросил за них простыню, он, вероятно, решил, что я предлагаю ему торговую сделку.

'What were you doing?'

– А на самом деле?

'Actually, I was offering to trade, but since he doesn't understand English, I can always deny it.'

– И на самом деле я предлагал ему торговый обмен, но, поскольку он не смыслит в английском, я всегда могу отказаться от своих слов.

'Suppose he gets angry and wants the dates?'

– Ну а если он, допустим, разозлится и потребует обещанные финики?

'Why, we'll just hit him over the head and take them away from him,' Milo answered without hesitation.

– Ну тогда уж мы, конечно, дадим ему но башке -ответил Милоу без колебаний.

He looked from Yossarian to McWatt and back again.

Он перевел взгляд с Йоссариана на Макуотта и обратно.

'I really can't see what everyone is complaining about.

– Честное слово, я не могу понять, чем вы все недовольны?

We're all much better off than before.

Мы все что-то выиграли.

Everybody is happy but this thief, and there's no sense worrying about him, since he doesn't even speak our language and deserves whatever he gets.

Каждый из нас счастлив, кроме этого вора, а о нем нечего беспокоиться, потому что он даже не говорит по-нашему и получил по заслугам.

Don't you understand?'

Неужели вы все еще не понимаете?

But Yossarian still didn't understand either how Milo could buy eggs in Malta for seven cents apiece and sell them at a profit in Pianosa for five cents.

Йоссариан не понимал. Он не понимал еще и другого – как это Милоу может покупать яйца на Мальте по семь центов за штуку и с выгодой продавать их на Пьяносе по пять центов?

Lieutenant Scheisskopf Not even Clevinger understood how Milo could do that, and Clevinger knew everything.

8. Лейтенант Шейскопф Даже Клевинджер не понимал, как это Милоу проделывает такие вещи, а Клевинджер знал все.

Clevinger knew everything about the war except why Yossarian had to die while Corporal Snark was allowed to live, or why Corporal Snark had to die while Yossarian was allowed to live.

О войне Клевинджер тоже знал все, кроме одного – почему Йоссариан должен погибнуть, а капралу Снарку суждено остаться в живых или, наоборот, почему капралу Снарку нужно умереть, а Йоссариану суждено остаться в живых.

It was a vile and muddy war, and Yossarian could have lived without it-lived forever, perhaps.

Йоссариан мог бы вполне прожить без войны. Возможно даже, что без войны он жил бы вечно.

Only a fraction of his countrymen would give up their lives to win it, and it was not his ambition to be among them. To die or not to die, that was the question, and Clevinger grew limp trying to answer it.

А сейчас кому-то из его соотечественников предстояло погибнуть во имя победы, но Йоссариан был не настолько честолюбив, чтобы стремиться попасть в их число.

History did not demand Yossarian's premature demise, justice could be satisfied without it, progress did not hinge upon it, victory did not depend on it.

История вовсе не требовала преждевременной кончины Йоссариана – дело справедливости восторжествовало бы так или иначе. Судьбы прогресса и победоносный исход войны тоже не зависели от жизни или смерти Йоссариана.

That men would die was a matter of necessity; which men would die, though, was a matter of circumstance, and Yossarian was willing to be the victim of anything but circumstance.

Конечно, кто-то неизбежно должен был погибнуть, но кто именно – зависело от обстоятельств, а Йоссариан меньше всего хотел стать жертвой обстоятельств.

But that was war.

Но как бы там ни было, а война шла.

Just about all he could find in its favor was that it paid well and liberated children from the pernicious influence of their parents.

И пожалуй, все, что Йоссариан мог сказать в ее пользу, это – во-первых, что ему хорошо платили, а во-вторых, что война освобождала детей от пагубного влияния родителей.

Clevinger knew so much because Clevinger was a genius with a pounding heart and blanching face.

Клевинджер знал уйму вещей, потому что был гением, гением с трепещущим сердцем и вдохновенно-бледным ликом.

He was a gangling, gawky, feverish, famish-eyed brain.

Он был долговязый, нескладный, нервный, с пытливым беспокойным умом.

As a Harvard undergraduate he had won prizes in scholarship for just about everything, and the only reason he had not won prizes in scholarship for everything else was that he was too busy signing petitions, circulating petitions and challenging petitions, joining discussion groups and resigning from discussion groups, attending youth congresses, picketing other youth congresses and organizing student committees in defense of dismissed faculty members.

Он не успел закончить Гарвардский университет, где получал призы и повышенную стипендию почти за все, за что было можно, а за все остальное он не получал наград только потому, что уделял слишком много времени сбору подписей под разными петициями, распространению этих петиций, участию в разных оппозиционных группах, разрывам с этими группами, посещению одних конгрессов молодежи, пикетированию других конгрессов молодежи и организации студенческих комитетов в защиту уволенных преподавателей.

Everyone agreed that Clevinger was certain to go far in the academic world.

Все были убеждены, что Клевинджер наверняка пойдет далеко по стезе науки.

In short, Clevinger was one of those people with lots of intelligence and no brains, and everyone knew it except those who soon found it out.

Короче говоря, Клевинджер принадлежал к категории людей весьма интеллигентных, но безмозглых, и это почти все замечали с первого взгляда, а кто не видел сразу, понимал чуть позже.

In short, he was a dope.

Говоря еще короче, Клевинджер был болваном.

He often looked to Yossarian like one of those people hanging around modern museums with both eyes together on one side of a face. It was an illusion, of course, generated by Clevinger's predilection for staring fixedly at one side of a question and never seeing the other side at all.

Он часто смотрел на Йоссариана, как один из тех любителей современного искусства, которые слоняются по музейным залам, пялят глаза на картины и видят в линиях и пятнах только то, что им хочется видеть, – таких людей интересует не сам предмет, а свое иллюзорное представление о нем. Таков был и Клевинджер с его неискоренимой склонностью въедаться в любой вопрос с какой-то одной стороны, не обращая никакого внимания на другие стороны.

Politically, he was a humanitarian who did know right from left and was trapped uncomfortably between the two.

В области политики это был гуманист, который знал как правые, так и левые политические теории, но безнадежно запутался и в тех, и в тех.

He was constantly defending his Communist friends to his right-wing enemies and his right-wing friends to his Communist enemies, and he was thoroughly detested by both groups, who never defended him to anyone because they thought he was a dope.

Он постоянно защищал своих друзей-коммунистов от их врагов из лагеря правых, а своих друзей из лагеря правых – от их врагов-коммунистов, и его терпеть не могли и те, и другие, и они-то уж никогда не защищали его самого ни от каких нападок, потому что считали его болваном.

He was a very serious, very earnest and very conscientious dope.

Он и действительно был очень серьезным, обстоятельным и совестливым болваном.

It was impossible to go to a movie with him without getting involved afterwards in a discussion on empathy, Aristotle, universals, messages and the obligations of the cinema as an art form in a materialistic society.

Нельзя было сходить с ним в кино без того, чтобы он не втянул вас потом в дискуссию об абстрактном мышлении, Аристотеле, вселенной, духовных контактах и долге кинематографии как формы искусства по отношению к обществу.

Girls he took to the theater had to wait until the first intermission to find out from him whether or not they were seeing a good or a bad play, and then found out at once.

Девушки, которых он приглашал в театр, должны были дожидаться первого антракта, чтобы узнать от него, хорошую или плохую пьесу они смотрят, и тогда уже им все становилось ясно.

He was a militant idealist who crusaded against racial bigotry by growing faint in its presence.

Это был воинствующий идеалист, объявивший крестовый поход против расового фанатизма, но стоило ему столкнуться с расистами лицом к лицу – и он чуть не падал в обморок.

He knew everything about literature except how to enjoy it.

О литературе он знал все, за исключением того, как получать от нее удовольствие.

Yossarian tried to help him.

Йоссариан старался помочь ему.

'Don't be a dope,' he had counseled Clevinger when they were both at cadet school in Santa Ana, California.

– Не будь таким болваном... – советовал он Клевинджеру, когда оба они учились в военном училище в Санта-Ана, в штате Калифорния.

'I'm going to tell him,' Clevinger insisted, as the two of them sat high in the reviewing stands looking down on the auxiliary paradeground at Lieutenant Scheisskopf raging back and forth like a beardless Lear.

– А я ему обязательно скажу... – настаивал Клевинджер. Они сидели на дощатой трибуне, глядя вниз на запасной плац, по которому взад-вперед носился разъяренный лейтенант Шейскопф, похожий на короля Лира, только без бороды.

'Why me?' Lieutenant Scheisskopf wailed.

– Почему никто мне не скажет? – орал лейтенант Шейскопф.

'Keep still, idiot,' Yossarian advised Clevinger avuncularly.

– Помалкивай, идиот, – отечески посоветовал Йоссариан Клевинджеру.

'You don't know what you're talking about,' Clevinger objected.

– Ты сам не понимаешь, что ты говоришь, -возразил Клевинджер.

'I know enough to keep still, idiot.'

– Я понимаю, что надо помалкивать, идиот.

Lieutenant Scheisskopf tore his hair and gnashed his teeth.

Лейтенант Шейскопф рвал на себе волосы и скрежетал зубами.

His rubbery cheeks shook with gusts of anguish.

Его резиновые щеки содрогались от возмущения.

His problem was a squadron of aviation cadets with low morale who marched atrociously in the parade competition that took place every Sunday afternoon.

Лейтенанта мучило, что кадеты вверенной ему учебной эскадрильи отличались крайне низким боевым духом и маршировали самым гнусным образом на парадах, которые устраивались каждое воскресенье после обеда.

Their morale was low because they did not want to march in parades every Sunday afternoon and because Lieutenant Scheisskopf had appointed cadet officers from their ranks instead of permitting them to elect their own.

Боевой дух кадетов был низок оттого, что они не желали маршировать на парадах каждое воскресенье после обеда, и еще оттого, что лейтенант Шейскопф сам назначал командиров из числа кадетов, вместо того чтобы позволить им самим выбирать, кого им хочется.

'I want someone to tell me,' Lieutenant Scheisskopf beseeched them all prayerfully.

– Я хочу, чтобы кто-нибудь мне сказал, -умоляющим тоном обращался к кадетам лейтенант Шейскопф.

'If any of it is my fault, I want to be told.'

– Если в чем-то моя вина, скажите мне.

'He wants someone to tell him,' Clevinger said.

– Вот видишь, он сам хочет, чтобы кто-нибудь ему сказал, – заметил Клевинджер.

'He wants everyone to keep still, idiot,' Yossarian answered.

– Он хочет, чтобы все помалкивали, идиот, -ответил Йоссариан.

'Didn't you hear him?' Clevinger argued.

– Разве ты не слышал? – горячился Клевинджер.

' I heard him,' Yossarian replied.

– Слышал, – отвечал Йоссариан.

'I heard him say very loudly and very distinctly that he wants every one of us to keep our mouths shut if we know what's good for us.'