Текст книги "Уловка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 64 страниц)

A horrifying thought occurred to Colonel Cathcart: Suppose Colonel Scheisskopf had already bribed all the men in the room to begin moaning, as they had done at the first Avignon mission.

Страшная догадка осенила полковника Кэткарта: а вдруг полковник Шейскопф уже успел подкупить всех находящихся в зале, чтобы они застонали хором, как тогда, перед налетом на Авиньон?

How could he silence them?

Удастся ли ему утихомирить их?

What a terrible black eye that would be!

Какими синяками и шишками все это чревато?

Colonel Cathcart was seized with such fright that he almost beckoned to Colonel Korn.

Полковника Кэткарта объял такой страх, что он уже был готов призвать на помощь подполковника Корна.

Somehow he held himself together and synchronized the watches.

Кое-как он сумел взять себя в руки и провести сверку часов.

When he had done that, he knew he had won, for he could end now at any time.

Сделав это, он понял, что выиграл свой бой, поскольку теперь он мог закончить инструктаж, когда ему заблагорассудится.

He had come through in a crisis.

Критический момент остался позади.

He wanted to laugh in Colonel Scheisskopfs face with triumph and spite.

Ему хотелось с торжеством и злорадством рассмеяться в лицо полковнику Шейскопфу.

He had proved himself brilliantly under pressure, and he concluded the briefing with an inspiring peroration that every instinct told him was a masterful exhibition of eloquent tact and subtlety.

Он с блеском вышел из трудной ситуации и завершил инструктаж вдохновенным эпилогом, который – он ощущал это каждой клеточкой своего тела – явился мастерской демонстрацией красноречия и хорошего тона.

'Now, men,' he exhorted. 'We have with us today a very distinguished guest, General Peckem from Special Services, the man who gives us all our softball bats, comic books and U.S.O. shows.

– Итак, – воззвал он, – сегодня у нас весьма почетный гость, генерал Пеккем из специальной службы, человек, который снабжает нас бейсбольными битами, комиксами и развлекает нас выступлениями концертных бригад ОСКОВ.

I want to dedicate this mission to him.

Г енералу Пеккему посвящаю я предстоящий налет.

Go on out there and bomb-for me, for your country, for God, and for that great American, General P. P. Peckem.

Идите и бомбите – во имя меня, во имя родины, во имя бога и во имя великого американца генерала Пеккема.

And let's see you put all those bombs on a dime!'

И позаботьтесь влепить все ваши бомбы в пятачок!

Dunbar Yossarian no longer gave a damn where his bombs fell, although he did not go as far as Dunbar, who dropped his bombs hundreds of yards past the village and would face a court-martial if it could ever be shown he had done it deliberately.

30. Данбэр Йоссариана больше не волновало, куда упали его бомбы, хотя он и не позволил себе зайти так далеко, как Данбэр: тот сбросил бомбы в нескольких сотнях метров от деревни и вполне мог угодить под военно-полевой суд, если бы кому-нибудь удалось доказать, что он сделал это преднамеренно.

Without a word even to Yossarian, Dunbar had washed his hands of the mission.

После этого налета Данбэр, не сказав ни слова никому, даже Йоссариану, смылся в госпиталь.

The fall in the hospital had either shown him the light or scrambled his brains; it was impossible to say which.

Пребывание в госпитале внесло в его душу не то просветление, не то полную сумятицу – трудно сказать, что именно.

Dunbar seldom laughed any more and seemed to be wasting away.

Теперь Данбэр смеялся редко и производил впечатление человека конченого.

He snarled belligerently at superior officers, even at Major Danby, and was crude and surly and profane even in front of the chaplain, who was afraid of Dunbar now and seemed to be wasting away also.

Он вызывающе рычал на старших по званию, даже на майора Дэнби. С капелланом он держался угрюмо, грубил и богохульствовал. Капеллан, который тоже казался конченым человеком, стал побаиваться Данбэра.

The chaplain's pilgrimage to Wintergreen had proved abortive; another shrine was empty.

Поход капеллана к Уинтер грину не привел ни к чему.

Wintergreen was too busy to see the chaplain himself.

Уинтергрин был слишком занят, чтобы лично принять капеллана.

A brash assistant brought the chaplain a stolen Zippo cigarette lighter as a gift and informed him condescendingly that Wintergreen was too deeply involved with wartime activities to concern himself with matters so trivial as the number of missions men had to fly.

Его помощник – малый с нахальной рожей – вынес капеллану краденую зажигалку "Зиппо" в качестве подарка и снисходительно сообщил, что Уинтергрин по горло занят фронтовыми делами и не может тратить время на такие пошлые пустяки, как норма боевых вылетов.

The chaplain worried about Dunbar and brooded more over Yossarian now that Orr was gone.

Капеллана сильно беспокоило состояние Данбэра, а еще больше, особенно после исчезновения Орра, – состояние Йоссариана.

To the chaplain, who lived by himself in a spacious tent whose pointy top sealed him in gloomy solitude each night like the cap of a tomb, it seemed incredible that Yossarian really preferred living alone and wanted no roommates.

Капеллану, который жил в мрачном одиночестве в просторной палатке с остроконечной крышей, казавшейся ему по ночам крышей гробницы, было непонятно, как это Йоссариан предпочитал жить один, без соседей по палатке.

As a lead bombardier again, Yossarian had McWatt for a pilot, and that was one consolation, although he was still so utterly undefended.

Снова назначенный ведущим бомбардиром, Йоссариан летал с Макуоттом. В этом было единственное утешение, хотя все равно Йоссариан чувствовал себя абсолютно беззащитным.

There was no way to fight back.

Ведь в случае чего он не мог бы ни отбиться, ни отстреляться.

He could not even see McWatt and the co-pilot from his post in the nose.

Со своего кресла в носовой части он даже не видел Макуотта и второго пилота.

All he could ever see was Aarfy, with whose fustian, moon-faced ineptitude he had finally lost all patience, and there were minutes of agonizing fury and frustration in the sky when he hungered to be demoted again to a wing plane with a loaded machine gun in the compartment instead of the precision bombsight that he really had no need for, a powerful, heavy fifty-caliber machine gun he could seize vengefully in both hands and turn loose savagely against all the demons tyrannizing him: at the smoky black puffs of the flak itself; at the German antiaircraft gunners below whom he could not even see and could not possibly harm with his machine gun even if he ever did take the time to open fire, at Havermeyer and Appleby in the lead plane for their fearless straight and level bomb run on the second mission to Bologna where the flak from two hundred and twenty-four cannons had knocked out one of Orr's engines for the very last time and sent him down ditching into the sea between Genoa and La Spezia just before the brief thunderstorm broke.

Единственное, что он мог видеть, – это лунообразную физиономию Аарфи. Из-за этого напыщенного идиота Йоссариану в конце концов изменила выдержка и были минуты в полете, когда его охватывали судорожная ярость и отчаяние и он жаждал, чтобы его понизили в должности и перевели на ведомый самолет. Там бы он сидел перед заряженным пулеметом, а не перед этим совершенно ему не нужным прицелом точного бомбометания. Будь у него мощный, тяжелый пулемет, он в порыве злобной мстительности схватил бы его двумя руками и разрядил во всех тиранивших его демонов: в темные, дымчатые клубки зенитных разрывов; в невидимых с воздуха немецких зенитчиков, которым он не причинил бы ни малейшего вреда своим пулеметом, даже если бы ему хватило времени открыть огонь; в Хэвермейера и Эпплби, что сидели в ведущем самолете, за их бесстрашный лобовой заход на цель с горизонтального полета во время второго рейда на Болонью, когда Орру в последний раз разнесли один из двигателей и его машина зарылась в море где-то между Генуей и Специей незадолго до того, как разыгрался короткий шторм.

Actually, there was not much he could do with that powerful machine gun except load it and test-fire a few rounds.

На самом же деле он и тяжелым пулеметом мало что мог бы сделать – разве зарядить его и дать несколько пробных очередей.

It was no more use to him than the bombsight.

Проку от пулемета было не больше, чем от бомбового прицела.

He could really cut loose with it against attacking German fighters, but there were no German fighters any more, and he could not even swing it all the way around into the helpless faces of pilots like Huple and Dobbs and order them back down carefully to the ground, as he had once ordered Kid Sampson back down, which is exactly what he did want to do to Dobbs and Huple on the hideous first mission to Avignon the moment he realized the fantastic pickle he was in, the moment he found himself aloft in a wing plane with Dobbs and Huple in a flight headed by Havermeyer and Appleby.

Он мог бы разрядить обойму в немецкие истребители, но немецкие истребители больше не показывались. Он не мог даже развернуть пулемет и наставить дуло в жалкие физиономии Хьюпла и Доббса, чтобы заставить их повернуть домой и бережно посадить самолет, как он это уже однажды проделал с Малышом Сэмпсоном. Именно так он и хотел поступить с Доббсом и Хьюплом во время их жуткого первого налета на Авиньон в тот момент, когда понял, в какой фантастический переплет попал; он находился тогда в ведомом самолете с Доббсом и Хьюплом, а звено вели Хэвермейер и Эпплби.

Dobbs and Huple? Huple and Dobbs? Who were they?

Доббс и Хьюпл, Хьюпл и Доббс – да кто они вообще такие?

What preposterous madness to float in thin air two miles high on an inch or two of metal, sustained from death by the meager skill and intelligence of two vapid strangers, a beardless kid named Huple and a nervous nut like Dobbs, who really did go nuts right there in the plane, running amuck over the target without leaving his copilot's seat and grabbing the controls from Huple to plunge them all down into that chilling dive that tore Yossarian's headset loose and brought them right back inside the dense flak from which they had almost escaped. The next thing he knew, another stranger, a radio-gunner named Snowden, was dying in back. It was impossible to be positive that Dobbs had killed him, for when Yossarian plugged his headset back in, Dobbs was already on the intercom pleading for someone to go up front and help the bombardier. And almost immediately Snowden broke in, whimpering, 'Help me. Please help me. I'm cold. I'm cold.' And Yossarian crawled slowly out of the nose and up on top of the bomb bay and wriggled back into the rear section of the plane-passing the first-aid kit on the way that he had to return for-to treat Snowden for the wrong wound, the yawning, raw, melon-shaped hole as big as a football in the outside of his thigh, the unsevered, blood-soaked muscle fibers inside pulsating weirdly like blind things with lives of their own, the oval, naked wound that was almost a foot long and made Yossarian moan in shock and sympathy the instant he spied it and nearly made him vomit. And the small, slight tail-gunner was lying on the floor beside Snowden in a dead faint, his face as white as a handkerchief, so that Yossarian sprang forward with revulsion to help him first.

Какая дикость – нестись в воздухе на высоте двух миль, когда от смерти тебя прикрывают всего лишь один-два дюйма металла и судьба твоя вверена двум неумелым, скудоумным, жалким и совершенно чужим тебе людям, таким как безусый сопляк Хьюпл и психопат Доббс.

Yes, in the long run, he was much safer flying with McWatt, and he was not even safe with McWatt, who loved flying too much and went buzzing boldly inches off the ground with Yossarian in the nose on the way back from the training flight to break in the new bombardier in the whole replacement crew Colonel Cathcart had obtained after Orr was lost.

Да, конечно, летать с Макуоттом было куда спокойнее. Но и с Макуоттом летать было опасно: он слишком любил летать, и, когда они с Йоссарианом возвращались с тренировочного полета, Макуотт повел воющую машину в дюйме от земли. Макуотт хотел выдрессировать нового бомбардира из резервного экипажа, истребованного полковником Кэткартом после исчезновения Орра.

The practice bomb range was on the other side of Pianosa, and, flying back, McWatt edged the belly of the lazing, slow-cruising plane just over the crest of mountains in the middle and then, instead of maintaining altitude, jolted both engines open all the way, lurched up on one side and, to Yossarian's astonishment, began following the falling land down as fast as the plane would go, wagging his wings gaily and skimming with a massive, grinding, hammering roar over each rocky rise and dip of the rolling terrain like a dizzy gull over wild brown waves.

Учебный полигон находился в другом конце Пьяносы, и, возвращаясь на аэродром, Макуотт едва не касался горных вершин брюхом лениво ползущего самолета. Перевалив через хребет, он нажал на всю железку и вместо того чтобы набрать высоту, к удивлению Йоссариана, на предельной скорости, накренив самолет, пустил его вниз вдоль склона горы, и самолет, весело помахивая крыльями, с густым, надсадным, грохочущим ревом помчался над бегущими навстречу скалами и впадинами, словно ошалелая чайка над дикими, бурыми волнами.

Yossarian was petrified.

Йоссариан окаменел.

The new bombardier beside him sat demurely with a bewitched grin and kept whistling

Новый бомбардир сидел рядом с ним, завороженный, с застенчивой улыбкой и только присвистывал:

'Whee!' and Yossarian wanted to reach out and crush his idiotic face with one hand as he flinched and flung himself away from the boulders and hillocks and lashing branches of trees that loomed up above him out in front and rushed past just underneath in a sinking, streaking blur.

"Фюить!" Йоссариану хотелось трахнуть его по идиотской морде. Сам он шарахался из стороны в сторону при виде бугров, валунов, веток деревьев, маячивших где-то впереди и по бокам. Все это проносилось прямо под самолетом, сливаясь в расплывчатые полосы, и исчезало позади.

No one had a right to take such frightful risks with his life.

Никто не имел права подвергать его жизнь такому страшному риску.

'Go up, go up, go up!' he shouted frantically at McWatt, hating him venomously, but McWatt was singing buoyantly over the intercom and probably couldn't hear.

– Вверх, вверх, вверх! – истерически кричал он Макуотту, жгуче ненавидя его. Но в переговорном устройстве слышалось только задорное пение Макуотта, который, по всей вероятности, ничего не слышал.

Yossarian, blazing with rage and almost sobbing for revenge, hurled himself down into the crawlway and fought his way through against the dragging weight of gravity and inertia until he arrived at the main section and pulled himself up to the flight deck, to stand trembling behind McWatt in the pilot's seat.

Йоссариан, пылая яростью и чуть не плача от бессильной злобы, кинулся в лаз, сражаясь с земным притяжением и инерцией, добрался до главного отсека, влез в пилотскую кабину и, дрожа всем телом, стал позади Макуотта.

He looked desperately about for a gun, a gray-black.45 automatic that he could cock and ram right up against the base of McWatt's skull.

Он мечтал, чтобы сейчас под рукой у него оказался вороненый пистолет, чтобы, не мешкая, размозжить Макуотту затылок.

There was no gun.

Но пистолета не было.

There was no hunting knife either, and no other weapon with which he could bludgeon or stab, and Yossarian grasped and jerked the collar of McWatt's coveralls in tightening fists and shouted to him to go up, go up.

Охотничьего ножа – тоже. И вообще у него не было никакого оружия, которым он мог бы ударить или заколоть Макуотта. Тогда Йоссариан мертвой хваткой схватил Макуотта за воротник комбинезона, резко дернул и заорал, чтобы Макуотт набирал, набирал, набирал высоту.

The land was still swimming by underneath and flashing by overhead on both sides. McWatt looked back at Yossarian and laughed joyfully as though Yossarian were sharing his fun.

Земля все еще неслась под ними, холмы мелькали слева и справа выше самолета. Макуотт глянул через плечо на Йоссариана и весело рассмеялся, точно Йоссариан пришел порадоваться вместе с ним.

Yossarian slid both hands around McWatt's bare throat and squeezed. McWatt turned stiff:

Руки Йоссариана скользнули по шее Макуотта, сдавили горло. Макуотт одеревенел.

'Go up,' Yossarian ordered unmistakably through his teeth in a low, menacing voice. 'Or I'll kill you.'

– Набирай высоту, – сквозь стиснутые зубы недвусмысленно приказал Йоссариан тихим, угрожающим голосом, – или я придушу тебя.

Rigid with caution, McWatt cut the motors back and climbed gradually.

Настороженно застыв, Макуотт увеличил обороты и начал постепенно набирать высоту.

Yossarian's hands weakened on McWatt's neck and slid down off his shoulders to dangle inertly.

Пальцы Йоссариана ослабли, соскользнули с плеч Макуотта и бессильно повисли.

He was not angry any more.

Он больше не сердился.

He was ashamed.

Ему было стыдно.

When McWatt turned, he was sorry the hands were his and wished there were someplace where he could bury them.

Когда Макуотт обернулся, Йоссариан не знал, куда ему девать руки: он стыдился своих рук, они словно омертвели.

They felt dead. McWatt gazed at him deeply. There was no friendliness in his stare.

Макуотт уперся в него взглядом, в котором не было и тени дружелюбия.

'Boy,' he said coldly, 'you sure must be in pretty bad shape.

– Парень, – сказал он холодно, – ты, должно быть, в скверной форме.

You ought to go home.'

Тебе бы лучше отправиться домой.

'They won't let me.' Yossarian answered with averted eyes, and crept away.

– Не отпускают, – ответил Йоссариан, пряча глаза, и незаметно ретировался.

Yossarian stepped down from the flight deck and seated himself on the floor, hanging his head with guilt and remorse.

Спустившись из пилотской кабины, он уселся на полу, понурив голову. Его мучили угрызения совести.

He was covered with sweat. McWatt set course directly back toward the field.

Он был весь в поту. Макуотт взял курс прямо на аэродром.

Yossarian wondered whether McWatt would now go to the operations tent to see Piltchard and Wren and request that Yossarian never be assigned to his plane again, just as Yossarian had gone surreptitiously to speak to them about Dobbs and Huple and Orr and, unsuccessfully, about Aarfy.

Интересно, подумал Йоссариан, побежит ли Макуотт в оперативный отдел к Пилтчарду и Рену, чтобы пожаловаться на Йоссариана и потребовать, чтобы Йоссариана никогда не назначали на его самолет, как бегал тайком сам Йоссариан с просьбой избавить его от полетов с Доббсом, Хьюплом и Орром, а также с Аарфи, хотя неизменно наталкивался на отказ.

He had never seen McWatt look displeased before, had never seen him in any but the most lighthearted mood, and he wondered whether he had just lost another friend.

Никогда прежде он не видел Макуотта недовольным – тот всегда пребывал в наилучшем расположения духа. И теперь Йоссариан размышлял, не потерял ли он в лице Макуотта еще одного друга.

But McWatt winked at him reassuringly as he climbed down from the plane and joshed hospitably with the credulous new pilot and bombardier during the jeep ride back to the squadron, although he did not address a word to Yossarian until all four had returned their parachutes and separated and the two of them were walking side by side toward their own row of tents.

Но, выходя из самолета, Макуотт ободряюще подмигнул ему и, когда они в джипе возвращались в эскадрилью, беззлобно разыгрывал легковерного нового второго пилота и бомбардира, хотя ни словом не обмолвился с Йоссарианом.

Then McWatt's sparsely freckled tan Scotch-Irish face broke suddenly into a smile and he dug his knuckles playfully into Yossarian's ribs, as though throwing a punch.

Только когда все четверо сдали на склад парашюты и Макуотт с Йоссарианом вдвоем направились к палаткам, загорелое веснушчатое шотландско-ирландское лицо Макуотта внезапно осветилось улыбкой и он игриво ткнул кулаком Йоссариана под ребро.

' You louse,' he laughed.

– Подонок ты этакий, – засмеялся он.

' Were you really going to kill me up there?'

– Ты что, правда хотел меня убить?

Yossarian grinned penitently and shook his head.

Йоссариан виновато ухмыльнулся и покачал головой:

'No. I don't think so.'

– Да нет, вряд ли.

'I didn't realize you got it so bad.

– Не думал, что на тебя это так скверно подействует.

Boy! Why don't you talk to somebody about it?'

Слушай, парень, ты бы поговорил с кем-нибудь насчет своего состояния.

' I talk to everybody about it.

– Я со всеми об этом говорю.

What the hell's the matter with you?

Но ты-то какого дьявола вытворяешь такие штуки?

Don't you ever hear me?'

Ты что, не слышал меня по переговорному устройству?

' I guess I never really believed you.'

– Слышал, но не верил, что ты это всерьез.

' Aren't you ever afraid?'

– А тебе самому бывает страшно?

' Maybe I ought to be.'

– Надо бы, чтоб было, да не боюсь.

'Not even on the missions?'

– Даже в бою?

'I guess I just don't have brains enough.' McWatt laughed sheepishly.

– Наверное, у меня извилин не хватает, -застенчиво засмеялся Макуотт.

'There are so many ways for me to get killed,' Yossarian commented, 'and you had to find one more.' McWatt smiled again.

– Мне и так угрожает тысяча смертей, – заметил Йоссариан, – а ты, кажется, задался целью найти еще один способ укокошить меня. Макуотт опять улыбнулся:

'Say, I bet it must really scare you when I buzz your tent, huh?'

– Держу пари, когда я проношусь над твоей палаткой, у тебя душа уходит в пятки, а?

' It scares me to death.

– Я чуть не умираю со страху.

I've told you that.'

Я ведь тебе говорил.

'I thought it was just the noise you were complaining about.' McWatt made a resigned shrug.

– Я думал, что ты жаловался только на шум. -Макуотт пожал плечами.

'Oh, well, what the hell,' he sang.

– Как я рад, как я рад, мы попали к черту в ад! -пропел он.

'I guess I'll just have to give it up.'

– В общем, я так понимаю, мне с этим придется кончать.

But McWatt was incorrigible, and, while he never buzzed Yossarian's tent again, he never missed an opportunity to buzz the beach and roar like a fierce and low-flying thunderbolt over the raft in the water and the secluded hollow in the sand where Yossarian lay feeling up Nurse Duckett or playing hearts, poker or pinochle with Nately, Dunbar and Hungry Joe.

И все-таки Макуотт был неисправим. Хотя он действительно перестал летать над палаткой Йоссариана, но не упускал случая молнией, с пронзительным ревом пронестись над самым пляжем, над плотом и над уединенной песчаной ложбинкой, где Йоссариан или нежился с сестрой Даккит, или играл в покер, безик или черви-козыри с Нейтли, Данбэром и Заморышем

^Джо

.

Yossarian met Nurse Duckett almost every afternoon that both were free and came with her to the beach on the other side of the narrow swell of shoulder-high dunes separating them from the area in which the other officers and enlisted men went swimming nude.

Йоссариан встречался с сестрой Даккит почти ежедневно под вечер, когда оба бывали свободны, и отправлялся с ней на пляж. Узкая длинная полоса дюн высотой по плечо отделяла их от того места, где офицеры и рядовые плавали голышом.

Nately, Dunbar and Hungry Joe would come there, too. McWatt would occasionally join them, and often Aarfy, who always arrived pudgily in full uniform and never removed any of his clothing but his shoes and his hat; Aarfy never went swimming.

Нейтли, Данбэр и Заморыш Джо обычно тоже приходили в это время. Иногда к ним присоединялся Макуотт, частенько и Аарфи, который, как правило, являлся на пляж в полной форме и не снимал ничего, кроме ботинок и фуражки: Аарфи никогда не купался.

The other men wore swimming trunks in deference to Nurse Duckett, and in deference also to Nurse Cramer, who accompanied Nurse Duckett and Yossarian to the beach every time and sat haughtily by herself ten yards away.

Все остальные носили плавки – из уважения к сестре Даккит, а также к сестре Крэмер. Сестра Крэмер всегда сопровождала сестру Даккит и Йоссариана на пляж и обычно с высокомерным видом усаживалась поодаль, метрах в десяти от них.

No one but Aarfy ever made reference to the naked men sun-bathing in full view farther down the beach or jumping and diving from the enormous white-washed raft that bobbed on empty oil drums out beyond the silt sand.

Никто, кроме Аарфи, не обращал внимания на голых летчиков, загоравших неподалеку или нырявших с огромного, добела отмытого морем плота, который прыгал на волнах за песчаной косой.

Nurse Cramer sat by herself because she was angry with Yossarian and disappointed in Nurse Duckett.

Сестра Крэмер сидела в одиночестве: она сердилась на Йоссариана и была разочарована в сестре Даккит.

Nurse Sue Ann Duckett despised Aarfy, and that was another one of the numerous fetching traits about Nurse Duckett that Yossarian enjoyed.

Сестра Даккит презирала Аарфи, и это было одно из ее достоинств, ценимых Йоссарианом.

He enjoyed Nurse Sue Ann Duckett's long white legs and supple, callipygous ass; he often neglected to remember that she was quite slim and fragile from the waist up and hurt her unintentionally in moments of passion when he hugged her too roughly. He loved her manner of sleepy acquiescence when they lay on the beach at dusk. He drew solace and sedation from her nearness. He had a craving to touch her always, to remain always in physical communication. He liked to encircle her ankle loosely with his fingers as he played cards with Nately, Dunbar and Hungry Joe, to lightly and lovingly caress the downy skin of her fair, smooth thigh with the backs of his nails or, dreamily, sensuously, almost unconsciously, slide his proprietary, respectful hand up the shell-like ridge of her spine beneath the elastic strap of the top of the two-piece bathing suit she always wore to contain and cover her tiny, long-nippled breasts.

Иногда в сумерках они лежали на пляже, и в такие минуты ее близость давала ему утешение и успокоение.

He loved Nurse Duckett's serene, flattered response, the sense of attachment to him she displayed proudly.

Он любил ее – безмятежную, мягкую, отзывчивую, любил за преданность, которую она демонстрировала с гордостью.

Hungry Joe had a craving to feel Nurse Duckett up, too, and was restrained more than once by Yossarian's forbidding glower.

Заморыш Джо тоже жаждал приласкать сестру Даккит, и Йоссариан не раз осаживал его сердитым взглядом.

Nurse Duckett flirted with Hungry Joe just to keep him in heat, and her round light-brown eyes glimmered with mischief every time Yossarian rapped her sharply with his elbow or fist to make her stop.

Сестра Даккит кокетничала с Заморышем Джо, желая распалить его посильней, а когда Йоссариан унимал ее, толкнув локтем или кулаком, в ее круглых светло-карих глазах мелькало огорчение.

The men played cards on a towel, undershirt, or blanket, and Nurse Duckett mixed the extra deck of cards, sitting with her back resting against a sand dune.

Пока они играли в карты на полотенце, на белье или одеяле, сестра Даккит, сидя спиной к дюнам, тасовала запасную колоду.

When she was not shuffling the extra deck of cards, she sat squinting into a tiny pocket mirror, brushing mascara on her curling reddish eyelashes in a birdbrained effort to make them longer permanently.

А когда не тасовала карты, косилась в карманное зеркальце и подмазывала тушью загнутые рыжеватые ресницы.

Occasionally she was able to stack the cards or spoil the deck in a way they did not discover until they were well into the game, and she laughed and glowed with blissful gratification when they all hurled their cards down disgustedly and began punching her sharply on the arms or legs as they called her filthy names and warned her to stop fooling around.

Иногда она ухитрялась спрятать несколько карт из колоды, и они обнаруживали пропажу только в процессе игры. Когда, раздраженно отшвырнув карты, они колотили ее по рукам и ногам, обзывали разными нехорошими словами и требовали, чтобы она перестала дурачиться, сестра Даккит хохотала во все горло и вся светилась от удовольствия.

She would prattle nonsensically when they were striving hardest to think, and a pink flush of elation crept into her cheeks when they gave her more sharp raps on the arms and legs with their fists and told her to shut up.

Заметив, что игроки как-то особенно напряженно задумались, она принималась бессмысленно болтать, а когда они начинали еще сильней бить ее кулаками по рукам и ногам, требуя, чтобы она заткнулась, на щеках сестры Даккит разгорался счастливый румянец.

Nurse Duckett reveled in such attention and ducked her short chestnut bangs with joy when Yossarian and the others focused upon her. It gave her a peculiar feeling of warm and expectant well-being to know that so many naked boys and men were idling close by on the other side of the sand dunes. She had only to stretch her neck or rise on some pretext to see twenty or forty undressed males lounging or playing ball in the sunlight. Her own body was such a familiar and unremarkable thing to her that she was puzzled by the convulsive ecstasy men could take from it, by the intense and amusing need they had merely to touch it, to reach out urgently and press it, squeeze it, pinch it, rub it. She did not understand Yossarian's lust; but she was willing to take his word for it.

Когда взоры Йоссариана и его приятелей устремлялись на нее, сестра Даккит упивалась подобным вниманием и радостно трясла короткой каштановой челкой.

Evenings when Yossarian felt horny he brought Nurse Duckett to the beach with two blankets and enjoyed making love to her with most of their clothes on more than he sometimes enjoyed making love to all the vigorous bare amoral girls in Rome. Frequently they went to the beach at night and did not make love, but just lay shivering between the blankets against each other to ward off the brisk, damp chill.

По вечерам, когда Йоссариана одолевала душевная маята, он брал два одеяла и отправлялся с сестрой Даккит на пляж.