Текст книги "Уловка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 64 страниц)

An innocent nest of ancient pimple pricks lay in the basin of each cheek.

На щеках его розовели ямки, оставшиеся от былых прыщей.

Yossarian wanted to help him.

Йоссариану стало почему-то жаль капеллана.

'Can I do anything at all to help you?' the chaplain asked.

– Не могу ли я все же что-нибудь сделать для вас?– повторил капеллан.

Yossarian shook his head, still grinning.

Йоссариан, по-прежнему ухмыляясь, покачал головой:

'No, I'm sorry. I have everything I need and I'm quite comfortable.

– Нет, вы знаете, у меня есть все, что нужно. Мне очень хорошо.

In fact, I'm not even sick.'

Честно говоря, я даже и не болен.

'That's good.' As soon as the chaplain said the words, he was sorry and shoved his knuckles into his mouth with a giggle of alarm, but Yossarian remained silent and disappointed him.

– Это хорошо, – произнес капеллан и тут же пожалел о сказанном. Он прикрыл рот двумя пальцами и нервно хихикнул. Йоссариан молчал.

'There are other men in the group I must visit,' he apologized finally.

– Мне нужно еще навестить других больных из нашего полка, – виновато сказал священник.

' I'll come to see you again, probably tomorrow.'

– Я к вам еще зайду. Может быть, даже завтра.

' Please do that,' Yossarian said.

– Пожалуйста, заходите.

'I'll come only if you want me to,' the chaplain said, lowering his head shyly.

– Я приду, если вы действительно хотите, -проговорил капеллан, скромно наклонив голову.

'I've noticed that I make many of the men uncomfortable.'

– Я заметил, что многим как-то не по себе в моем присутствии.

Yossarian glowed with affection.

Йоссариан горячо запротестовал:

' I want you to,' he said.

– А мне как раз хочется, чтобы вы зашли.

' You won't make me uncomfortable.'

Вы меня нисколько не стесняете.

The chaplain beamed gratefully and then peered down at a slip of paper he had been concealing in his hand all the while.

Капеллан весь засветился благодарностью. Затем скосил глаза на листок бумаги, который все это время прятал в руке.

He counted along the beds in the ward, moving his lips, and then centered his attention dubiously on Dunbar.

Шевеля губами, он сосчитал койки в палате, и взгляд его нерешительно остановился на Данбэре.

'May I inquire,' he whispered softly, 'if that is Lieutenant Dunbar?'

– Разрешите узнать, – прошептал он тихо, – это не лейтенант Данбэр?

'Yes,' Yossarian answered loudly, 'that is Lieutenant Dunbar.'

– Да, – ответил Йоссариан громко, – это лейтенант Данбэр.

'Thank you,' the chaplain whispered. 'Thank you very much.

– Спасибо, – прошептал капеллан, – большое спасибо.

I must visit with him.

Мне надо с ним поговорить.

I must visit with every member of the group who is in the hospital.'

Я должен проведать в госпитале всех наших однополчан.

'Even those in other wards?' Yossarian asked.

– И в других палатах тоже?..

' Even those in other wards.'

– Да, и в других тоже.

'Be careful in those other wards, Father,' Yossarian warned.

– Будьте осторожны в других палатах, отец, -предупредил Йоссариан.

'That's where they keep the mental cases.

– Там держат людей с психическими расстройствами.

They're filled with lunatics.'

Там полно сумасшедших.

'It isn't necessary to call me Father,' the chaplain explained.

– Можете не называть меня отцом.

' I'm an Anabaptist.'

Я анабаптист, – пояснил капеллан.

'I'm dead serious about those other wards,' Yossarian continued grimly.

– Я не шучу насчет других палат, – мрачно продолжал Йоссариан.

'M.P.s won't protect you, because they're craziest of all.

– Там вам не поможет и военная полиция. Там собраны отъявленные психопаты.

I'd go with you myself, but I'm scared stiff: Insanity is contagious.

Я проводил бы вас, но сам чертовски боюсь. К тому же безумие заразно.

This is the only sane ward in the whole hospital.

Тут во всем госпитале одни мы нормальные.

Everybody is crazy but us.

Кроме нас, все идиоты.

This is probably the only sane ward in the whole world, for that matter.'

Может быть, наша палата – единственная в мире, где лежат нормальные.

The chaplain rose quickly and edged away from Yossarian's bed, and then nodded with a conciliating smile and promised to conduct himself with appropriate caution.

Капеллан поспешил подняться. Отойдя от Йоссариана, он примирительно кивнул головой и пообещал вести себя с подобающей осторожностью.

'And now I must visit with Lieutenant Dunbar,' he said. Still he lingered, remorsefully.

– А теперь мне надо поговорить с лейтенантом Данбэром, – сказал он, переминаясь с ноги на ногу.

' How is Lieutenant Dunbar?' he asked at last.

– Как поживает лейтенант Данбэр?

'As good as they go,' Yossarian assured him.

– Хорошо, насколько это возможно в его состоянии, – заверил его Йоссариан.

' A true prince.

– Истинный принц!

One of the finest, least dedicated men in the whole world.'

Один из прекраснейших, хотя и наименее преданных богу людей на свете.

'I didn't mean that,' the chaplain answered, whispering again.

– Я не об этом, – возразил капелла", снова переходя на шепот.

' Is he very sick?'

– Он очень болен?

'No, he isn't very sick.

– Нет, он не очень болен.

In fact, he isn't sick at all.'

Строго говоря, он вообще здоров.

' That's good.' The chaplain sighed with relief.

– Это хорошо, – с облегчением вздохнул капеллан.

' Yes,' Yossarian said.

– Да, – согласился Йоссариан.

'Yes, that is good.'

– Да, это хорошо...

'A chaplain,' Dunbar said when the chaplain had visited him and gone.

– Вот это капеллан! – сказал Данбэр, когда священник, поговорив с ним, ушел.

'Did you see that?

– Видел ты что-нибудь подобное?

A chaplain.'

Настоящий капеллан!

'Wasn't he sweet?' said Yossarian.

– Приятный человек, а?

'Maybe they should give him three votes.'

Может быть, вот таким и будут предоставлять по три голоса на выборах?..

'Who's they?' Dunbar demanded suspiciously. In a bed in the small private section at the end of the ward, always working ceaselessly behind the green plyboard partition, was the solemn middle-aged colonel who was visited every day by a gentle, sweet-faced woman with curly ash-blond hair who was not a nurse and not a Wac and not a Red Cross girl but who nevertheless appeared faithfully at the hospital in Pianosa each afternoon wearing pretty pastel summer dresses that were very smart and white leather pumps with heels half high at the base of nylon seams that were inevitably straight. The colonel was in Communications, and he was kept busy day and night transmitting glutinous messages from the interior into square pads of gauze which he sealed meticulously and delivered to a covered white pail that stood on the night table beside his bed. The colonel was gorgeous. He had a cavernous mouth, cavernous cheeks, cavernous, sad, mildewed eyes. His face was the color of clouded silver. He coughed quietly, gingerly, and dabbed the pads slowly at his lips with a distaste that had become automatic. The colonel dwelt in a vortex of specialists who were still specializing in trying to determine what was troubling him. They hurled lights in his eyes to see if he could see, rammed needles into nerves to hear if he could feel. There was a urologist for his urine, a lymphologist for his lymph, an endocrinologist for his endocrines, a psychologist for his psyche, a dermatologist for his derma; there was a pathologist for his pathos, a cystologist for his cysts, and a bald and pedantic cetologist from the zoology department at Harvard who had been shanghaied ruthlessly into the Medical Corps by a faulty anode in an I.B.M. machine and spent his sessions with the dying colonel trying to discuss Moby Dick with him. The colonel had really been investigated. There was not an organ of his body that had not been drugged and derogated, dusted and dredged, fingered and photographed, removed, plundered and replaced. Neat, slender and erect, the woman touched him often as she sat by his bedside and was the epitome of stately sorrow each time she smiled. The colonel was tall, thin and stooped. When he rose to walk, he bent forward even more, making a deep cavity of his body, and placed his feet down very carefully, moving ahead by inches from the knees down. There were violet pools under his eyes. The woman spoke softly, softer than the colonel coughed, and none of the men in the ward ever heard her voice.

– Кто это ему предоставит? – подозрительно переспросил Данбэр.

In less than ten days the Texan cleared the ward.

...За каких-нибудь десять дней техасец произвел в палате полное опустошение.

The artillery captain broke first, and after that the exodus started.

Первым не выдержал артиллерийский капитан. После этого смылись все.

Dunbar, Yossarian and the fighter captain all bolted the same morning.

Данбэр, Йоссариан и капитан истребительной авиации сбежали на следующее же утро.

Dunbar stopped having dizzy spells, and the fighter captain blew his nose.

У Данбэра прекратились головокружения, у капитана истребительной авиации очистилась носоглотка.

Yossarian told the doctors that the pain in his liver had gone away. It was as easy as that.

Йоссариан сказал врачам, что боль в печени прошла.

Even the warrant officer fled.

Даже уоррэнт-офицер и тот удрал.

In less than ten days, the Texan drove everybody in the ward back to duty-everybody but the C.I.D. man, who had caught cold from the fighter captain and come down with pneumonia.

В десятидневный срок техасец вернул всех к исполнению своих служебных обязанностей, всех, за исключением сотрудника контрразведки, который заразился от капитана истребительной авиации гриппом, осложнившимся воспалением легких.

Clevinger In a way the C.I.D. man was pretty lucky, because outside the hospital the war was still going on. Men went mad and were rewarded with medals. All over the world, boys on every side of the bomb line were laying down their lives for what they had been told was their country, and no one seemed to mind, least of all the boys who were laying down their young lives. There was no end in sight.

2. Клевинджер В некотором смысле контрразведчику здорово повезло, потому что за стенами госпиталя все еще шла война и конца ей не предвиделось.

The only end in sight was Yossarian's own, and he might have remained in the hospital until doomsday had it not been for that patriotic Texan with his infundibuliform jowls and his lumpy, rumpleheaded, indestructible smile cracked forever across the front of his face like the brim of a black ten-gallon hat. The Texan wanted everybody in the ward to be happy but Yossarian and Dunbar. He was really very sick.

Единственное, что Йоссариан мог предвидеть, -это свой собственный близкий конец. А ведь он мог бы отлеживаться в госпитале до Страшного суда, если бы только не этот патриот из Техаса с его массивной взъерошенной башкой и постоянной несокрушимой улыбкой, широкой, как поля ковбойской шляпы.

But Yossarian couldn't be happy, even though the Texan didn't want him to be, because outside the hospital there was still nothing funny going on. The only thing going on was a war, and no one seemed to notice but Yossarian and Dunbar.

Да, за стенами госпиталя шла война, и только война, но, казалось, никто этого не замечал, кроме Йоссариана и Данбэра.

And when Yossarian tried to remind people, they drew away from him and thought he was crazy.

А когда Йоссариан пытался напомнить людям об этом, они отшатывались от него, как от ненормального.

Even Clevinger, who should have known better but didn't, had told him he was crazy the last time they had seen each other, which was just before Yossarian had fled into the hospital.

Даже Клевинджер, который как будто бы понимал все лучше других, назвал Йоссариана сумасшедшим. Это было незадолго до того, как Йоссариан сбежал в госпиталь.

Clevinger had stared at him with apoplectic rage and indignation and, clawing the table with both hands, had shouted,

Клевинджер тогда уставился на него, багровый от ярости и негодования, и, ухватившись обеими руками за стол, гаркнул:

' You're crazy!'

– Ты сумасшедший!

'Clevinger, what do you want from people?' Dunbar had replied wearily above the noises of the officers' club.

– Клевинджер, ну чего тебе от него надо? – устало возразил Данбэр.

' I'm not joking,' Clevinger persisted.

– Я не шучу. Он псих, – настаивал Клевинджер.

'They're trying to kill me,' Yossarian told him calmly.

– Они хотят меня убить, – спокойно сказал Йоссариан.

'No one's trying to kill you,' Clevinger cried.

– Никто не помышляет убить именно тебя! -заорал Клевинджер.

'Then why are they shooting at me?' Yossarian asked.

– Хорошо, почему же тогда они в меня стреляют?– спросил Йоссариан.

' They're shooting at everyone,' Clevinger answered.

– Они стреляют во всех, – ответил Клевинджер.

'They're trying to kill everyone.'

– Они пытаются убить каждого.

' And what difference does that make?'

– А какая разница? Значит, и меня!..

Clevinger was already on the way, half out of his chair with emotion, his eyes moist and his lips quivering and pale.

Но Клевинджер уже завелся. С помутившимся взглядом и трясущимися побелевшими губами он привстал со стула.

As always occurred when he quarreled over principles in which he believed passionately, he would end up gasping furiously for air and blinking back bitter tears of conviction.

Всякий раз, когда Клевинджер вступал в спор, с пеной у рта отстаивая свои идеи, он задыхался, жадно хватал ртом воздух и часто моргал, стряхивая с ресниц слезы – горькие слезы человека непонятого, но убежденного в собственной правоте.

There were many principles in which Clevinger believed passionately.

У Клевинджера было много идей, которые он отстаивал с пеной у рта.

He was crazy.

Он сам был ненормальный.

'Who's they?' he wanted to know.

– Кто это "они"? – допытывался Клевинджер.

'Who, specifically, do you think is trying to murder you?'

– Кто именно, по-твоему, хочет тебя убить?

'Every one of them,' Yossarian told him.

– Все они.

'Every one of whom?'

– Кто?

'Every one of whom do you think?'

– А ты как думаешь, кто?

' I haven't any idea.'

– Понятия не имею.

'Then how do you know they aren't?'

– А почему же ты тогда заявляешь, что они не хотят меня убить?

'Because...' Clevinger sputtered, and turned speechless with frustration.

– Потому что... – брызжа слюной, начал Клевинджер, но осекся и умолк с выражением полного отчаяния.

Clevinger really thought he was right, but Yossarian had proof, because strangers he didn't know shot at him with cannons every time he flew up into the air to drop bombs on them, and it wasn't funny at all.

Клевинджер искренне считал себя правым, но Йоссариан – тоже, так как у него были доказательства: совершенно незнакомые люди палили в него из пушек каждый раз, когда он поднимался в воздух, чтобы сбросить на них бомбы. И это было далеко не смешно.

And if that wasn't funny, there were lots of things that weren't even funnier.

Да и все остальное тоже.

There was nothing funny about living like a bum in a tent in Pianosa between fat mountains behind him and a placid blue sea in front that could gulp down a person with a cramp in the twinkling of an eye and ship him back to shore three days later, all charges paid, bloated, blue and putrescent, water draining out through both cold nostrils.

Например, он не находил ничего занятного в том, что приходилось жить как идиоту в палатке на Пьяносе, где позади тебя пузатые горы, а впереди голубая морская гладь, которая проглотит кого хочешь, так что и глазом моргнуть не успеешь, и выкинет обратно на берег денька через три, разбухшего и посиневшего, свободного от всех земных забот.

The tent he lived in stood right smack up against the wall of the shallow, dull-colored forest separating his own squadron from Dunbar 's.

Палатка, в которой он жил, стояла на опушке реденького леска, отделявшего эскадрилью Йоссариана от эскадрильи Данбэра.

Immediately alongside was the abandoned railroad ditch that carried the pipe that carried the aviation gasoline down to the fuel trucks at the airfield.

Тут же рядом, в выемке заброшенной железной дороги проходил трубопровод, по которому авиационное горючее поступало к бензозаправщикам на летное поле.

Thanks to Orr, his roommate, it was the most luxurious tent in the squadron.

Благодаря Орру, соседу Йоссариана по палатке, их жилище было самым роскошным в эскадрилье.

Each time Yossarian returned from one of his holidays in the hospital or rest leaves in Rome, he was surprised by some new comfort Orr had installed in his absence-running water, wood-burning fireplace, cement floor.

Каждый раз, когда Йоссариан возвращался после очередной отлежки в госпитале или из Рима, где бывал в увольнении, его приятно поражали новые удобства, созданные Орром в его отсутствие: то водопровод, то печка, то цементированный пол.

Yossarian had chosen the site, and he and Orr had raised the tent together.

Место для палатки выбрал Йоссариан, а ставили они ее вдвоем с Орром.

Orr, who was a grinning pygmy with pilot's wings and thick, wavy brown hair parted in the middle, furnished all the knowledge, while Yossarian, who was taller, stronger, broader and faster, did most of the work.

Орр, вечно посмеивающийся пигмей с пилотскими нашивками и густой каштановой шевелюрой с пробором посередине, давал идеи и советы, а Йоссариан, который был выше ростом, сильнее, шире в плечах и подвижней, претворял эти идеи и советы в жизнь.

Just the two of them lived there, although the tent was big enough for six.

Так они вдвоем здесь и жили, хотя палатки хватило бы на шестерых.

When summer came, Orr rolled up the side flaps to allow a breeze that never blew to flush away the air baking inside.

Когда пришло лето, Орр закатал борта палатки вверх, чтобы свежий морской ветерок выдувал застоявшийся воздух.

Immediately next door to Yossarian was Havermeyer, who liked peanut brittle and lived all by himself in the two-man tent in which he shot tiny field mice every night with huge bullets from the.45 he had stolen from the dead man in Yossarian's tent.

Рядом жил Хэвермейер. Он жил один в двухместной палатке, любил грызть земляные орешки и каждую ночь убивал по одной мыши, всаживая в нее пулю из пистолета сорок пятого калибра, который он украл у покойника в палатке Йоссариана.

On the other side of Havermeyer stood the tent McWatt no longer shared with Clevinger, who had still not returned when Yossarian came out of the hospital. McWatt shared his tent now with Nately, who was away in Rome courting the sleepy whore he had fallen so deeply in love with there who was bored with her work and bored with him too. McWatt was crazy.

Дальше за Хэвермейером стояла палатка, которую Макуотт уже больше не делил с Клевинджером. Тот все еще не вернулся с задания, когда Йоссариан вышел из госпиталя. Вместо Клевинджера в палатке жил Нейтли, но сейчас Нейтли был в Риме, где обхаживал одну сопливую потаскушку, в которую влюбился по уши и которой изрядно надоели и ее занятие, и Нейтли с его пылкой любовью. Макуотт был совершенно ненормальный.

He was a pilot and flew his plane as low as he dared over Yossarian's tent as often as he could, just to see how much he could frighten him, and loved to go buzzing with a wild, close roar over the wooden raft floating on empty oil drums out past the sand bar at the immaculate white beach where the men went swimming naked.

При каждом удобном случае он норовил как можно ниже пролететь над палаткой Йоссариана, чтобы насладиться зрелищем насмерть перепуганного приятеля. Еще он любил с диким ревом промчаться над плотом, связанным из досок и пустых бочек из-под горючего, и над песчаной отмелью вдоль чистой белой полосы пляжа, где мужчины купались нагишом.

Sharing a tent with a man who was crazy wasn't easy, but Nately didn't care.

Жить в одной палатке с чокнутым не так-то легко, но Нейтли это нисколечки не смущало.

He was crazy, too, and had gone every free day to work on the officers' club that Yossarian had not helped build.

Он сам был тронутый: каждый свободный день он ходил работать на строительство офицерского клуба. Йоссариан в этом деле участия не принимал.

Actually, there were many officers' clubs that Yossarian had not helped build, but he was proudest of the one on Pianosa.

Вообще было много клубов, в сооружении которых Йоссариан не принимал ни малейшего участия, но больше всего в этом смысле он гордился клубом на Пьяносе.

It was a sturdy and complex monument to his powers of determination.

Это был весьма внушительный монумент, воздвигнутый не иначе как в честь железной решимости Йоссариана не пачкать рук на стройке.

Yossarian never went there to help until it was finished; then he went there often, so pleased was he with the large, fine, rambling, shingled building.

Йоссариан не подходил к стройке вплоть до полного завершения работ, но зато потом начал захаживать в клуб довольно часто.

It was truly a splendid structure, and Yossarian throbbed with a mighty sense of accomplishment each time he gazed at it and reflected that none of the work that had gone into it was his.

Уж больно ему нравилось это большое, просторное, красивое, крытое щепой здание, и он трепетал от удовольствия при мысли, что этакая красотища сооружена без его малейшего участия.

There were four of them seated together at a table in the officers' club the last time he and Clevinger had called each other crazy.

В последний раз Йоссариан и Клевинджер обозвали друг друга психами, когда они и еще двое сидели за столиком в офицерском клубе.

They were seated in back near the crap table on which Appleby always managed to win.

Рядом стоял стол для игры в кости, где Эпплби всегда ухитрялся выигрывать.

Appleby was as good at shooting crap as he was at playing ping-pong, and he was as good at playing ping-pong as he was at everything else.

В кости он играл так же здорово, как и в пинг-понг, а в пинг-понге был так же силен, как и во всем прочем.

Everything Appleby did, he did well.

За что бы Эпплби ни брался, он все делал хорошо.

Appleby was a fair-haired boy from Iowa who believed in God, Motherhood and the American Way of Life, without ever thinking about any of them, and everybody who knew him liked him.

Этот белокурый малый из Айовы верил в бога, в святую материнскую любовь и в "американский образ жизни", хотя никогда глубоко не задумывался ни над тем, ни над другим, ни над третьим. И всем он нравился...

'I hate that son of a bitch,' Yossarian growled.

– ...Ненавижу сукина сына, – проворчал Йоссариан.

The argument with Clevinger had begun a few minutes earlier when Yossarian had been unable to find a machine gun.

Их спор с Клевинджером начался несколько раньше, когда Йоссариан пожалел, что у него нет при себе пулемета.

It was a busy night.

В эту ночь клуб был полон.

The bar was busy, the crap table was busy, the ping-gong table was busy.

В баре полно, у стола для игры в кости полно, стол для пинг-понга занят.

The people Yossarian wanted to machine-gun were busy at the bar singing sentimental old favorites that nobody else ever tired of.

Люди, которых он перестрелял бы с великим удовольствием, толкались у стойки бара, распевая затасканные душещипательные песенки, которые только одним им еще не надоели.

Instead of machine-gunning them, he brought his heel down hard on the ping-pong ball that came rolling toward him off the paddle of one of the two officers playing.

Не имея возможности скосить из пулемета всех подряд, Йоссариан удовлетворился тем, что с остервенением раздавил каблуком подкатившийся к нему целлулоидный пинг-понговый шарик.

'That Yossarian,' the two officers laughed, shaking their heads, and got another ball from the box on the shelf.

– Ох уж этот Йоссариан! – захохотали во все горло оба офицера, игравшие в пинг-понг, и достали новый шарик из коробки на полке.

' That Yossarian,' Yossarian answered them.

– Да, этот Йоссариан!.. – отозвался Йоссариан.

'Yossarian,' Nately whispered cautioningly.

– Йоссариан! – предостерегающе прошипел Нейтли.

'You see what I mean?' asked Clevinger.

– Теперь вы поняли, что я имел в виду? – спросил Клевинджер.

The officers laughed again when they heard Yossarian mimicking them.

Офицеры, услышав, как Йоссариан передразнивает их, снова засмеялись.

'That Yossarian,' they said more loudly.

– Ох уж этот Йоссариан! – сказал один из них еще громче.

'That Yossarian,' Yossarian echoed.

– Да, этот Йоссариан!.. – откликнулся, как эхо, Йоссариан.

' Yossarian, please,' Nately pleaded.

– Йоссариан, прошу тебя... – взмолился Нейтли.

'You see what I mean?' asked Clevinger.

– Вы поняли, что я имел в виду? – спросил Клевинджер.

'He has antisocial aggressions.'

– Этот человек – антиобщественный, агрессивный элемент.

' Oh, shut up,' Dunbar told Clevinger.

– Слушай, заткнись, – сказал Данбэр Клевинджеру.

Dunbar liked Clevinger because Clevinger annoyed him and made the time go slow.

Данбэр любил Клевинджера за то, что тот раздражал его и тем самым как-то замедлял слишком быстрое течение жизни.

'Appleby isn't even here,' Clevinger pointed out triumphantly to Yossarian.

– ...А Эпплби сегодня нет, – торжествующим видом сказал Клевинджер, обращаясь к Йоссариану.

'Who said anything about Appleby?' Yossarian wanted to know.

– При чем тут Эпплби? – поинтересовался Иоссарнан.

' Colonel Cathcart isn't here, either.'

– И полковника Кэткарта тоже нет.

'Who said anything about Colonel Cathcart?'

– При чем тут полковник Каткарт?

'What son of a bitch do you hate, then?'

– А какого же сукина сына ты в таком случае ненавидишь?

'What son of a bitch is here?'

– А такого сукина сына, который здесь!

'I'm not going to argue with you,' Clevinger decided.

– Я не собираюсь с тобой спорить, – отрезал Клевинджер.

' You don't know who you hate.'

– Ты сам не знаешь, кого ты ненавидишь.

'Whoever's trying to poison me,' Yossarian told him.

– Всякого, кто намеревается отравить меня.

'Nobody's trying to poison you.'

– Никто тебя не собирается отравлять.

'They poisoned my food twice, didn't they?

– Да? А разве мне не подсыпали яд дважды, а?

Didn't they put poison in my food during Ferrara and during the Great Big Siege of Bologna?'

Разве они не подсыпали мне отраву тогда, под Феррарой, и во время великой осады Болоньи?

'They put poison in everybody's food,' Clevinger explained.

– Они всем подсыпали, – объяснил Клевинджер.

' And what difference does that make?'

– А какая разница – всем или одному?..

'And it wasn't even poison!' Clevinger cried heatedly, growing more emphatic as he grew more confused.

– Да к тому же это была и не отрава! – запальчиво крикнул Клевинджер, все более запутываясь и оттого еще более раздражаясь.

As far back as Yossarian could recall, he explained to Clevinger with a patient smile, somebody was always hatching a plot to kill him.

Насколько мог припомнить Йоссариан, он с терпеливой улыбкой объяснял Клевинджеру, что кто-то всегда замышлял убить его.

There were people who cared for him and people who didn't, and those who didn't hated him and were out to get him.

Были люди, которые уважали его и для которых он что-то значил, но были и другие, для которых он ничего не значил и которые ненавидели его и норовили прикончить.

They hated him because he was Assyrian.

Ненавидели же они его за национальность – за то, что он ассириец.

But they couldn't touch him, he told Clevinger, because he had a sound mind in a pure body and was as strong as an ox.

Но у них руки коротки, чтобы сладить с ним, объяснял он Клевинджеру, потому что у него слишком здоровый дух в здоровом теле и он силен, как бык.

They couldn't touch him because he was Tarzan, Mandrake, Flash Gordon.

У них руки коротки дотянуться до него, потому что он – Тарзан и фараон Рамзес Второй.

He was Bill Shakespeare.

Он – Билли Шекспир.

He was Cain, Ulysses, the Flying Dutchman; he was Lot in Sodom, Deirdre of the Sorrows, Sweeney in the nightingales among trees.

Он – Каин, Улисс, Летучий Голландец, он -печальная Дейрдре, он – Лот из Содома, он -Свинопас и сладкозвучный Соловей.

He was miracle ingredient Z-247.

Он – таинственный элемент Ц-247, он необъятен...

He was-'Crazy!' Clevinger interrupted, shrieking.

– Псих ты! – завизжал Клевинджер.

' That's what you are! Crazy! '-immense.

– Сумасшедший, вот ты кто!

I'm a real, slam-bang, honest-to-goodness, three-fisted humdinger.

– Я – подлинный, громоподобный, чистейший душой многорукий Вишну.

I'm a bona fide supraman.'

Я – верх человека.

' Superman?' Clevinger cried.

– Что? – закричал Клевинджер.

' Superman?'

– Сверхчеловек?

' Supraman,' Yossarian corrected.

– Верх человека, – поправил Йоссариан.

'Hey, fellas, cut it out,' Nately begged with embarrassment.

– Слушайте, ребята, прекратите, – взмолился встревоженный Нейтли.

'Everybody's looking at us.'

– На нас все смотрят.

'You're crazy,' Clevinger shouted vehemently, his eyes filling with tears.

– Ты рехнулся! – истерически заорал Клевинджер. На глазах у него были слезы.

'You've got a Jehovah complex.'

– У тебя комплекс Иеговы. Ты думаешь, что миром правит зло...

' I think everyone is Nathaniel.'

– Я думаю, что каждый человек – это Нафанаил.

Clevinger arrested himself in mid-declamation, suspiciously.

Клевинджер посмотрел на Йоссариана с подозрением, взял себя в руки и уже без крика спросил немного нараспев:

' Who's Nathaniel?'

– Кто такой Нафанаил?

'Nathaniel who?' inquired Yossarian innocently.

– Какой Нафанаил? – спросил невинным тоном Йоссариан.

Clevinger skirted the trap neatly.

Теперь Клевинджер решил сам устроить ему ловушку.

'You think everybody is Jehovah.

– Ты думаешь, что каждый человек – это Иегова.

You're no better than Raskolnkov-'

В таком случае ты нисколько не лучше Раскольникова.

'Who?' '-yes, Raskolnikov, who-'

– Кого? – Да-да, Раскольникова, который...

'Raskolnikov!' '-who-I mean it-who felt he could justify killing an old woman-'

– Раскольникова?! – ...который, да будет тебе известно, считал, что можно оправдать убийство старухи.

'No better than?' '-yes, justify, that's right-with an ax!

– Я, значит, не лучше? – Да, да, вот именно. Он оправдывал убийство топором.

And I can prove it to you!'

И я сейчас докажу тебе, что ты не лучше!

Gasping furiously for air, Clevinger enumerated Yossarian's symptoms: an unreasonable belief that everybody around him was crazy, a homicidal impulse to machine-gun strangers, retrospective falsification, an unfounded suspicion that people hated him and were conspiring to kill him.