Текст книги "Уловка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 64 страниц)

Человек путал, дезорганизовывал, делал просчеты и просмотры всего и вся, распахивал все шлюзы для утечки денег, и в тот момент, когда он считал, что дело сделано, правительство подбрасывало фирме озеро, или лес, или нефтеносный район, и все шло насмарку.

Even with such handicaps, Colonel Cargill could be relied on to run the most prosperous enterprise into the ground.

Но даже при таких помехах на Карджилла можно было положиться, если требовалось разорить дотла самое преуспевающее предприятие.

He was a self-made man who owed his lack of success to nobody.

Этот человек достиг всего в жизни своими руками, он был кузнецом собственных несчастий и за отсутствие успехов мог благодарить только самого себя.

'Men,' Colonel Cargill began in Yossarian's squadron, measuring his pauses carefully.

– Господа! – так начал полковник Карджилл свое выступление в эскадрильи Йоссариана. Он говорил, старательно, выдерживая паузы между словами.

' You're American officers.

– Вы – американские офицеры.

The officers of no other army in the world can make that statement.

Ни в одной другой армии мира офицеры не могут сказать о себе ничего подобного.

Think about it.'

Поразмыслите над этим.

Sergeant Knight thought about it and then politely informed Colonel Cargill that he was addressing the enlisted men and that the officers were to be found waiting for him on the other side of the squadron.

Сержант Найт поразмыслил и вежливо сообщил полковнику Карджиллу, что ведь он обращается-то к рядовому и сержантскому составу, а офицеры дожидаются его на другом конце лагеря.

Colonel Cargill thanked him crisply and glowed with self-satisfaction as he strode across the area. It made him proud to observe that twenty-nine months in the service had not blunted his genius for ineptitude.

Полковник Карджилл горячо поблагодарил Найта и зашагал через весь лагерь, излучая самодовольство.

'Men,' he began his address to the officers, measuring his pauses carefully.

– Господа! – начал он, обращаясь к офицерам и старательно выдерживая паузы между словами.

' You're American officers.

– Вы – американские офицеры.

The officers of no other army in the world can make that statement.

Ни в одной другой армии мира офицеры не могут сказать о себе ничего подобного.

Think about it.'

Поразмыслите над этим.

He waited a moment to permit them to think about it.

Он сделал маленькую паузу, чтобы дать им время поразмыслить.

' These people are your guests!' he shouted suddenly.

– Эти люди – ваши гости! – вдруг закричал он.

'They've traveled over three thousand miles to entertain you.

– Они проехали более трех тысяч миль для того, чтобы развлечь вас.

How are they going to feel if nobody wants to go out and watch them?

Каково же им, если никто не желает идти на их концерт?

What's going to happen to their morale?

Какое у них должно быть после этого настроение?

Now, men, it's no skin off my behind.

Господа, я же не о своей шкуре пекусь.

But that girl that wants to play the accordion for you today is old enough to be a mother.

Но ведь вот эта девушка, которая собирается сегодня играть для вас на аккордеоне, она же вам в матери годится.

How would you feel if your own mother traveled over three thousand miles to play the accordion for some troops that didn't want to watch her?

А как бы вам понравилось, если бы ваша мама проехала больше трех тысяч миль, чтобы поиграть на аккордеоне каким-то военным, а те даже взглянуть на нее не пожелали?

How is that kid whose mother that accordion player is old enough to be going to feel when he grows up and learns about it?

И что скажет ребенок, чья мама играет на аккордеоне, когда он вырастет и узнает, как обошлись с его мамой? А?

We all know the answer to that one.

Мы все знаем, что он скажет.

Now, men, don't misunderstand me.

Но, господа, я хочу, чтобы вы правильно меня поняли.

This is all voluntary, of course.

Все это, разумеется, на добровольных началах.

I'd be the last colonel in the world to order you to go to that U.S.O. show and have a good time, but I want every one of you who isn't sick enough to be in a hospital to go to that U.S.O. show right now and have a good time, and that's an order!'

Я был бы последним полковником на земле, если бы велел вам в обязательном порядке отправиться на концерт ОСКОВ и развлекаться. Но я хочу, чтобы каждый из вас, кто не настолько болен, чтобы валяться в госпитале, отправился сейчас же на концерт ОСКОВ и веселился от души, и это уже приказ.

Yossarian did feel almost sick enough to go back into the hospital, and he felt even sicker three combat missions later when Doc Daneeka still shook his melancholy head and refused to ground him.

Что касается Йоссариана, то он действительно чувствовал себя неважно – хоть снова отправляйся в госпиталь. Но совсем плохо он почувствовал себя позднее, когда, сделав еще три боевых вылета, пришел к доктору Дейнике и тот опять меланхолично покачал головой и отказался освободить его от полетов.

'You think you've got troubles?'

– Ты думаешь, неприятности только у тебя? -печально выговаривал ему доктор Дейника.

Doc Daneeka rebuked him grievingly. 'What about me?

– А мне, думаешь, легко?

I lived on peanuts for eight years while I learned how to be a doctor.

Я восемь лет перебивался с хлеба на воду, покуда выучился на доктора.

After the peanuts, I lived on chicken feed in my own office until I could build up a practice decent enough to even pay expenses.

Потом, когда обзавелся собственным кабинетом, тоже частенько затягивал ремень потуже, пока наконец не появилась приличная клиентура и я смог сводить концы с концами.

Then, just as the shop was finally starting to show a profit, they drafted me. I don't know what you're complaining about.'

И вот едва только кабинет начал приносить прибыль, меня призвали.

Doc Daneeka was Yossarian's friend and would do just about nothing in his power to help him.

Доктор Дейника был приятелем Йоссариана, но не хотел ради него палец о палец ударить.

Yossarian listened very carefully as Doc Daneeka told him about Colonel Cathcart at Group, who wanted to be a general, about General Dreedle at Wing and General Dreedle's nurse, and about all the other generals at Twenty-seventh Air Force Headquarters, who insisted on only forty missions as a completed tour of duty.

Йоссариан очень внимательно слушал, как Дейника рассказывал о полковнике Кэткарте из авиаполка, который метил в генералы, о генерале Дридле из авиабригады и о работавшей у него хорошенькой медсестре, а также обо всех других генералах из штаба двадцать седьмой воздушной армии, которые настаивали на том, чтобы выполнение боевого долга сводилось лишь к сорока вылетам.

'Why don't you just smile and make the best of it?' he advised Yossarian glumly. 'Be like Havermeyer.'

– А ты бери пример с Хэвермейера, плюй на все и улыбайся, – посоветовал доктор Йоссариану.

Yossarian shuddered at the suggestion.

От такого совета Йоссариана передернуло.

Havermeyer was a lead bombardier who never took evasive action going in to the target and thereby increased the danger of all the men who flew in the same formation with him.

Хэвермейер был ведущим бомбардиром. При заходе на цель он никогда не делал противозенитных маневров, подвергая таким образом дополнительной опасности все экипажи, летевшие с ним в одном строю.

'Havermeyer, why the hell don't you ever take evasive action?' they would demand in a rage after the mission.

– Хэвермейер, какого дьявола ты не делаешь противозенитного маневра? – яростно набрасывались на него летчики после возвращения с задания.

'Hey, you men leave Captain Havermeyer alone,' Colonel Cathcart would order.

– Эй вы, оставьте капитана Хэвермейера в покое! -обычно говорил в таких случаях полковник Кэткарт.

'He's the best damned bombardier we've got.' Havermeyer grinned and nodded and tried to explain how he dumdummed the bullets with a hunting knife before he fired them at the field mice in his tent every night.

– Он же, черт побери, наш лучший бомбардир.

Havermeyer was the best damned bombardier they had, but he flew straight and level all the way from the I.P. to the target, and even far beyond the target until he saw the falling bombs strike ground and explode in a darting spurt of abrupt orange that flashed beneath the swirling pall of smoke and pulverized debris geysering up wildly in huge, rolling waves of gray and black.

Хэвермейер ухмылялся, кивал головой и объяснял, как он охотничьим ножом надрезает пулю, превращая ее в "дум-дум", перед тем как всадить в полевую мышь, а проделывал он это в своей палатке еженощно.

Havermeyer held mortal men rigid in six planes as steady and still as sitting ducks while he followed the bombs all the way down through the plexiglass nose with deep interest and gave the German gunners below all the time they needed to set their sights and take their aim and pull their triggers or lanyards or switches or whatever the hell they did pull when they wanted to kill people they didn't know.

Хэвермейер действительно был потрясающим бомбардиром, но он шел по прямой и всегда на одной высоте от исходного пункта до цели, и так же шел дальше, пока не убеждался, что бомбы достигли земли и там взметнулось оранжевое пламя, вырос крутящийся столб дыма, а перемолотые в пыль обломки заклубились и покатились огромной черно-серой волной.

Havermeyer was a lead bombardier who never missed.

В шести машинах, ведомых Хэвермейером, сидели объятые смертным страхом люди, неподвижные, как истуканы. Сам же бомбардир сквозь плексигласовый нос кабины с глубочайшим интересом прослеживал путь каждой бомбы, рискуя попасть под обстрел немецких зенитчиков, которые за это время могли навести орудия и дернуть спусковой крючок, или веревку, или выключатель, или дьявол их там знает, что они дергали, когда хотели убить совершенно незнакомых им людей.

Yossarian was a lead bombardier who had been demoted because he no longer gave a damn whether he missed or not.

Ведущий бомбардир Хэвермейер никогда не промахивался.

He had decided to live forever or die in the attempt, and his only mission each time he went up was to come down alive.

Йоссариан раньше тоже был ведущим бомбардиром, но его понизили в должности, потому что с некоторых пор ему стало плевать, попал он в цель или промазал.

The men had loved flying behind Yossarian, who used to come barreling in over the target from all directions and every height, climbing and diving and twisting and turning so steeply and sharply that it was all the pilots of the other five planes could do to stay in formation with him, leveling out only for the two or three seconds it took for the bombs to drop and then zooming off again with an aching howl of engines, and wrenching his flight through the air so violently as he wove his way through the filthy barrages of flak that the six planes were soon flung out all over the sky like prayers, each one a pushover for the German fighters, which was just fine with Yossarian, for there were no German fighters any more and he did not want any exploding planes near his when they exploded.

Он решил или жить вечно, или умереть, а если умереть, то только во время попытки выжить. И единственное боевое задание, которое он давал себе каждый раз, – это вернуться на землю живым.

Only when all the Sturm und Drang had been left far behind would he tip his flak helmet back wearily on his sweating head and stop barking directions to McWatt at the controls, who had nothing better to wonder about at a time like that than where the bombs had fallen.

Ребята любили летать с Йоссарианом, потому что он выходил на цель, делая "бочки" во все стороны, круто взмывая "свечой" и пикируя, резко крутясь и вертясь, заставляя пилотов пяти других машин делать то же самое, чтобы сохранить подобие строя. Самолеты выравнивались на какие-то две-три секунды, чтобы отбомбиться, и затем снова взмывали, надсадно воя моторами. Пробираясь сквозь огонь проклятых зениток, Йоссариан продолжал так отчаянно петлять, что шесть машин вскоре разлетались по всему небу, как земные молитвы. Каждый самолет при этом мог стать легкой добычей немецких истребителей, однако обычно к этому времени они уже не появлялись в воздухе. Стало быть, опасен был лишь зенитный огонь, а Йоссариан не любил, если рядом с ним взрывались самолеты.

'Bomb bay clear,' Sergeant Knight in the back would announce.

Только когда все эти немцы оставались далеко позади, он устало сдвигал шлем на вспотевшую макушку и переставал рявкать в переговорное устройство команды Макуотту, сидевшему за штурвалом. Теперь Макуотт уже мог позволить себе полюбопытствовать, куда упали бомбы.

'Did we hit the bridge?' McWatt would ask.

– Бомбы сброшены, – докладывал сзади сержант Найт.

'I couldn't see, sir, I kept getting bounced around back here pretty hard and I couldn't see.

– Мост разбомбили? – спрашивал Макуотт.

Everything's covered with smoke now and I can't see.'

– Откуда мне знать, сэр. Меня так здорово кидало, что я не разглядел.

'Hey, Aarfy, did the bombs hit the target?'

А теперь все заволокло дымом и ничего не видно.

'What target?' Captain Aardvaark, Yossarian's plump, pipe-smoking navigator, would say from the confusion of maps he had created at Yossarian's side in the nose of the ship.

– Эй, Аарфи, бомбы попали в цель? – В какую цель? – спрашивал толстенький, вечно попыхивавший трубочкой штурман капитан Аардваарк, роясь в куче разложенных сбоку от Йоссариана карт.

' I don't think we're at the target yet. Are we?'

– Разве мы уже дошли до цели?

' Yossarian, did the bombs hit the target?'

– Йоссариан, бомбы попали в цель?

'What bombs?' answered Yossarian, whose only concern had been the flak.

– Какие бомбы? – спрашивал Йоссариан, единственной заботой которого было не угодить под огонь зениток.

'Oh, well,' McWatt would sing, 'what the hell.'

Тогда Макуотт принимался напевать: – Как я рад, как я рад, мы попали к черту в ад!

Yossarian did not give a damn whether he hit the target or not, just as long as Havermeyer or one of the other lead bombardiers did and they never had to go back.

Йоссариану было плевать с самой высокой колокольни, поразил он цель или нет. А вот Хэвермейеру и другим ведущим бомбардирам это было далеко не безразлично.

Every now and then someone grew angry enough at Havermeyer to throw a punch at him.

Бывали случаи, когда кто-нибудь злился на Хэвермейера и лез на него с кулаками.

'I said you men leave Captain Havermeyer alone,' Colonel Cathcart warned them all angrily.

– Я сказал вам, оставьте капитана Хэвермейера в покое, – сердито предупреждал полковник Кэткарт.

'I said he's the best damned bombardier we've got, didn't I?'

– Разве я не говорил, что он, черт возьми, наш лучший бомбардир?

Havermeyer grinned at the colonel's intervention and shoved another piece of peanut brittle inside his face.

Хэвермейер скалил зубы, когда полковник приходил ему на помощь, и засовывал за щеку очередную плитку прессованных земляных орешков.

Havermeyer had grown very proficient at shooting field mice at night with the gun he had stolen from the dead man in Yossarian's tent.

Хэвермейер добился больших успехов, стреляя по ночам в полевых мышей из пистолета, украденного из кобуры покойника в палатке Йоссариана.

His bait was a bar of candy and he would presight in the darkness as he sat waiting for the nibble with a finger of his other hand inside a loop of the line he had run from the frame of his mosquito net to the chain of the unfrosted light bulb overhead.

Хэвермейер использовал для приманки конфету и усаживался в темноте, поджидая грызуна. В одной руке он держал пистолет, а палец другой руки продевал в петельку веревки, протянутой от рамы москитной, сетки к выключателю лампы.

The line was taut as a banjo string, and the merest tug would snap it on and blind the shivering quarry in a blaze of light.

Веревка была натянута, как струна банджо, и стоило ее чуть потянуть. как рама захлопывалась, а вспышка яркого света ослепляла дрожащую жертву.

Havermeyer would chortle exultantly as he watched the tiny mammal freeze and roll its terrified eyes about in frantic search of the intruder.

Хавермейер с восторгом наблюдал, как крохотный зверек таращил перепуганные глазенки, отыскивая врага.

Havermeyer would wait until the eyes fell upon his own and then he laughed aloud and pulled the trigger at the same time, showering the rank, furry body all over the tent with a reverberating crash and dispatching its timid soul back to his or her Creator.

Когда же мышиные глазки встречались с его взглядом, он с громким хохотом нажимал на спусковой крючок и посылал в мечущееся мохнатенькое тельце пулю за пулей, наполняя палатку раскатистым грохотаньем, пока наконец юркая мышиная душа не отправлялась на небеса к своему создателю.

Late one night, Havermeyer fired a shot at a mouse that brought Hungry Joe bolting out at him barefoot, ranting at the top of his screechy voice and emptying his own.45 into Havermeyer's tent as he came charging down one side of the ditch and up the other and vanished all at once inside one of the slit trenches that had appeared like magic beside every tent the morning after Milo Minderbinder had bombed the squadron. It was just before dawn during the Great Big Siege of Bologna, when tongueless dead men peopled the night hours like living ghosts and Hungry Joe was half out of his mind because he had finished his missions again and was not scheduled to fly.

Однажды ночью, когда Хэвермейер выстрелил в мышь, Заморыш Джо выскочил из палатки босой, вопя что было мочи. Разрядив свой собственный пистолет сорок пятого калибра в палатку Хэвермейера, он ринулся вниз по откосу выемки, лихо вскарабкался на противоположную сторону и вдруг исчез, провалившись в одну из земляных щелей, которые, словно по мановению волшебной палочки, появились у каждой палатки на другое же утро после того, как Милоу Миндербиндер разбомбил расположение своей эскадрильи. (Это случилось незадолго до рассвета в дни великой осады Болоньи, когда в ночном воздухе реяли, как привидения, безгласные тени мертвецов.) Заморыш Джо находился в состоянии, близком к помешательству: он снова выполнил норму вылетов и был временно освобожден от полетов, а это выводило его из себя.

Hungry Joe was babbling incoherently when they fished him out from the dank bottom of the slit trench, babbling of snakes, rats and spiders.

Когда Заморыша Джо выудили с сырого дна земляной щели, он бормотал что-то бессвязное о змеях, пауках и крысах.

The others flashed their searchlights down just to make sure. There was nothing inside but a few inches of stagnant rain water.

Дно осветили карманными фонариками, но, кроме нескольких дюймов застоявшейся дождевой воды, там ничего не оказалось.

' You see?' cried Havermeyer. 'I told you.

– Вот видите! – крикнул Хавермейер.

I told you he was crazy, didn't I?'

– Я говорил вам, что он псих, ведь говорил же?

Doc Daneeka Hungry Joe was crazy, and no one knew it better than Yossarian, who did everything he could to help him.

4. Доктор Дейника Заморыш Джо бесспорно был ненормальным, и никто не знал этого лучше, чем Йоссариан, который изо всех сил старался как-нибудь помочь ему.

Hungry Joe just wouldn't listen to Yossarian.

Но Заморыш Джо не желал и слушать Йоссариана.

Hungry Joe just wouldn't listen because he thought Yossarian was crazy.

Он не желал слушать Йоссариана, ибо считал его самого психом.

'Why should he listen to you?' Doc Daneeka inquired of Yossarian without looking up.

– А почему он, собственно говоря, обязан тебя слушать? – спрашивал Йоссариана доктор Дейника, не поднимая глаз.

'Because he's got troubles.'

– Но у него же неприятности...

Doc Daneeka snorted scornfully.

Доктор Дейника презрительно фыркнул.

'He thinks he's got troubles?

– У него неприятности!

What about me?' Doc Daneeka continued slowly with a gloomy sneer.

Что же обо мне сказать в таком случае? -продолжал Дейника, мрачно усмехаясь.

' Oh, I'm not complaining.

– О, лично я никому не жалуюсь.

I know there's a war on.

Я знаю, что идет война.

I know a lot of people are going to have to suffer for us to win it.

Я знаю, что масса людей готова на жертвы во имя нашей победы.

But why must I be one of them?

Но почему я должен быть одним из этих людей?

Why don't they draft some of these old doctors who keep shooting their kissers off in public about what big sacrifices the medical game stands ready to make?

Почему не призовут в армию кого-нибудь из тех старых врачей, которые посылают публике воздушные поцелуйчики и болтают, будто медики готовы на жертвы?

I don't want to make sacrifices.

А я не хочу приносить жертвы.

I want to make dough.'

Я хочу приносить домой доллары.

Doc Daneeka was a very neat, clean man whose idea of a good time was to sulk.

Доктор Дейника был аккуратненький, чистенький человек, для которого хорошо провести время -значило всласть побрюзжать.

He had a dark complexion and a small, wise, saturnine face with mournful pouches under both eyes.

У него были темные волосы и умное мрачное личико со скорбными мешочками под глазами.

He brooded over his health continually and went almost daily to the medical tent to have his temperature taken by one of the two enlisted men there who ran things for him practically on their own, and ran it so efficiently that he was left with little else to do but sit in the sunlight with his stuffed nose and wonder what other people were so worried about.

Постоянно озабоченный своим здоровьем, он чуть ли не каждый день ходил в медчасть, заставляя одного из двух санитаров мерить ему температуру. Эти два парня фактически делали за него всю работу, причем настолько успешно, что доктору оставалось только сидеть на солнышке, греть свой насморочный нос и размышлять, чем это так озабочены все люди вокруг.

Their names were Gus and Wes and they had succeeded in elevating medicine to an exact science. All men reporting on sick call with temperatures above 102 were rushed to the hospital.

Рядовых из медчасти звали Гэс и Уэс. Они достигли большого успеха, подняв медицину до уровня точных наук: тех, кто приходил к ним с температурой выше тридцати восьми градусов, они немедленно отсылали в госпиталь.

All those except Yossarian reporting on sick call with temperatures below 102 had their gums and toes painted with gentian violet solution and were given a laxative to throw away into the bushes.

Всем больным, за исключением Йоссариана, с температурой ниже тридцати восьми градусов они, чтобы отделаться, мазали десны и большие пальцы ног раствором марганцовки и давали таблетку слабительного, которую каждый уважающий себя больной тут же забрасывал в кусты.

All those reporting on a sick call with temperatures of exactly 102 were asked to return in an hour to have their temperatures taken again.

Если градусник показывал тридцать восемь ровно, посетителя просили зайти через часок – снова измерить температуру.

Yossarian, with his temperature of 101, could go to the hospital whenever he wanted to because he was not afraid of them.

Йоссариан с температурой тридцать семь и девять десятых мог отправляться в госпиталь, когда его душе угодно, – Гэс и Уэс ему были нипочем.

The system worked just fine for everybody, especially for Doc Daneeka, who found himself with all the time he needed to watch old Major-de Coverley pitching horseshoes in his private horseshoe-pitching pit, still wearing the transparent eye patch Doc Daneeka had fashioned for him from the strip of celluloid stolen from Major Major's orderly room window months before when Major-de Coverley had returned from Rome with an injured cornea after renting two apartments there for the officers and enlisted men to use on their rest leaves.

Эта система всех устраивала, и особенно доктора Дейнику: у него, таким образом, оставалось достаточно времени, чтобы наблюдать, как старый майор де Каверли мечет подковы на своей личной спортплощадке. Во время этого занятия майор носил на глазу целлулоидный кружочек, который Дейника выкроил специально для него из куска целлулоида, воровским способом вырезанного из окна служебной палатки майора Майора.

The only time Doc Daneeka ever went to the medical tent was the time he began to feel he was a very sick man each day and stopped in just to have Gus and Wes look him over.

Доктор Дейника отправлялся в медчасть к Гэсу и Уэсу, только когда чувствовал себя ужасно больным, а чувствовал он себя ужасно больным каждый день.

They could never find anything wrong with him.

Гэс и Уэс осматривали его и ровным счетом ничего не обнаруживали.

His temperature was always 96.8, which was perfectly all right with them, as long as he didn't mind.

Термометр неизменно показывал тридцать шесть и шесть, что, с их точки зрения, было совершенно нормальной температурой, если их шеф не возражал.

Doc Daneeka did mind.

Но он возражал.

He was beginning to lose confidence in Gus and Wes and was thinking of having them both transferred back to the motor pool and replaced by someone who could find something wrong.

Постепенно он начал терять доверие к Гэсу и Уэсу и подумывал о том, чтобы перевести их обратно в гараж и заменить людьми, более толковыми и способными найти у него в организме какой-нибудь непорядок.

Doc Daneeka was personally familiar with a number of things that were drastically wrong.

Лично доктору Дейнике было известно множество вещей, которые нельзя было назвать иначе, как вопиющим непорядком.

In addition to his health, he worried about the Pacific Ocean and flight time.

Помимо собственного здоровья, его очень беспокоили Тихий океан и полетное время.

Health was something no one ever could be sure of for a long enough time.

Здоровье это такая штука, в которой никогда нельзя быть уверенным.

The Pacific Ocean was a body of water surrounded on all sides by elephantiasis and other dread diseases to which, if he ever displeased Colonel Cathcart by grounding Yossarian, he might suddenly find himself transferred.

А Тихий океан... Дейника ужасно боялся, что если он освободит Йоссариана от полетов, то тем самым навлечет на себя гнев полковника Кэткарта и тот переведет его на Тихий океан.

And flight time was the time he had to spend in airplane flight each month in order to get his flight p

^a

y.

Полетное же время – это время, которое он должен был налетать в месяц, чтобы получать надбавку к жалованью.

Doc Daneeka hated to fly.

Дейника ненавидел полеты.

He felt imprisoned in an airplane. In an airplane there was absolutely no place in the world to go except to another part of the airplane.

В самолете он чувствовал себя, как в клетке: в нем лишнего шагу не шагнешь.

Doc Daneeka had been told that people who enjoyed climbing into an airplane were really giving vent to a subconscious desire to climb back into the womb.

Доктор слыхал, что люди, которые с удовольствием влезают в кабину самолета, подчиняются подсознательному желанию влезть обратно в утробу матери.

He had been told this by Yossarian, who made it possible for Dan Daneeka to collect his flight pay each month without ever climbing back into the womb.

Это сказал ему Йоссариан, который устраивал так, что доктор получал свою надбавку за полетное время, не влезая обратно в утробу матери.

Yossarian would persuade McWatt to enter Doc Daneeka's name on his flight log for training missions or trips to Rome.

Йоссариан каждый раз уговаривал Макуотта внести фамилию доктора в полетный лист перед тренировочным заданием или перед путешествием в Рим.

'You know how it is,' Doc Daneeka had wheedled, with a sly, conspiratorial wink. 'Why take chances when I don't have to?'

– Вы же понимаете, – лебезил Дейника, заговорщицки подмигивая, – к чему мне понапрасну испытывать судьбу, если я не обязан этого делать?

' Sure,' Yossarian agreed.

– Безусловно, – соглашался Йоссариан.

'What difference does it make to anyone if I'm in the plane or not?'

– Какая разница – был я в самолете или я не был в самолете?

'No difference.'

– Никакой разницы.

' Sure, that's what I mean,' Doc Daneeka said.

– Именно это я и имею в виду, – говорил Дейника.

'A little grease is what makes this world go round.

– Не подмажешь – не поедешь, на этом все в мире держится.

One hand washes the other.

Рука руку моет.

Know what I mean?

Понял, о чем я?

You scratch my back, I'll scratch yours.'

Почеши мне спинку, и я почешу тебе...

Yossarian knew what he meant.

Йоссариан понял.

'That's not what I meant,' Doc Daneeka said, as Yossarian began scratching his back.

– Да нет, я имел в виду не это, – сказал Дейника, когда Йоссариан начал чесать ему спину.

' I'm talking about co-operation.

– Я говорю о сотрудничестве.

Favors.

Взаимная любезность.

You do a favor for me, I'll do one for you.

Ты мне оказываешь любезность, я – тебе.

Get it?'

Понял?

'Do one for me,' Yossarian requested.

– Вот и окажи мне любезность, – попросил Йоссариан.

'Not a chance,' Doc Daneeka answered.

– Исключено, – ответил Дейника.

There was something fearful and minute about Doc Daneeka as he sat despondently outside his tent in the sunlight as often as he could, dressed in khaki summer trousers and a short-sleeved summer shirt that was bleached almost to an antiseptic gray by the daily laundering to which he had it subjected.

Что-то пугающее было в облике доктора, когда он сидел, погруженный в меланхолию, около своей палатки. А он при каждом удобном случае посиживал там на солнышке в летних брюках цвета хаки и в рубашке с короткими рукавами, которая от стирки – стирал же он ее в целях дезинфекции ежедневно – вылиняла и стала серой.

He was like a man who had grown frozen with horror once and had never come completely unthawed.

Доктор был похож на человека, который однажды, похолодев от ужаса, превратился в ледышку, да так с тех пор и не оттаял полностью.

He sat all tucked up into himself, his slender shoulders huddled halfway around his head, his suntanned hands with their luminous silver fingernails massaging the backs of his bare, folded arms gently as though he were cold.

Он сидел, уйдя в себя, втянув голову в худые плечи, и потирал загорелыми пальцами голые скрещенные руки, словно ему и впрямь было холодно.

Actually, he was a very warm, compassionate man who never stopped feeling sorry for himself.

На самом деле тепла у доктора было хоть отбавляй, во всяком случае, сам к себе он относился с большой теплотой.