Текст книги "Уловка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 59 (всего у книги 64 страниц)

Yossarian stepped out of the way with resignation finally when he saw it was hopeless to try to reason with him.

В конце концов Йоссариан сдался и уступил ему дорогу, поняв, что остановить его – дело совершенно безнадежное.

Milo was gone like a shot.

Милоу пулей выскочил за дверь.

The commissioner of police unbuttoned his tunic again and looked at Yossarian with contempt.

Полицейский комиссар снова расстегнул мундир и впился в Йоссариана презрительным взглядом.

'What do you want here?' he asked coldly.

– Чего тебе здесь нужно? – холодно спросил он.

'Do you want me to arrest you?'

– Ты хочешь, чтобы я тебя арестовал?

Yossarian walked out of the office and down the stairs into the dark, tomblike street, passing in the hall the stout woman with warts and two chins, who was already on her way back in.

Йоссариан вышел из кабинета, спустился по лестнице и очутился на темной, как гробница, улице.

There was no sign of Milo outside.

Милоу и след простыл.

There were no lights in any of the windows.

Вокруг – ни одного светящегося окна.

The deserted sidewalk rose steeply and continuously for several blocks.

Несколько кварталов Йоссариан шел по пустынной улице, круто поднимавшейся в гору.

He could see the glare of a broad avenue at the top of the long cobblestone incline. The police station was almost at the bottom; the yellow bulbs at the entrance sizzled in the dampness like wet torches.

Впереди, куда убегала булыжная мостовая, сияли огни широкой авеню, а полицейский участок находился в самом низу на другом конце улицы, где желтые лампы у входа светили в сыром воздухе, как мокрые факелы.

A frigid, fine rain was falling.

Моросил мелкий, холодный дождь.

He began walking slowly, pushing uphill.

Йоссариан медленно одолевал подъем.

Soon he came to a quiet, cozy, inviting restaurant with red velvet drapes in the windows and a blue neon sign near the door that said: TONY'S RESTAURANT FINE FOOD AND DRINK. KEEP OUT.

Скоро он подошел к тихому, уютному, манящему ресторанчику с красными вельветовыми занавесками на окнах. Голубые неоновые буквы над входом гласили: "Ресторан "ТОНИ". Прекрасные закуски и напитки. Вход воспрещен".

The words on the blue neon sign surprised him mildly for only an instant.

Голубая неоновая надпись удивила Йоссариана, но только на миг.

Nothing warped seemed bizarre any more in his strange, distorted surroundings.

Никакой абсурд более не казался ему странным в этом уродливом мире.

The tops of the sheer buildings slanted in weird, surrealistic perspective, and the street seemed tilted.

Причудливо наклоненные фасады домов образовывали сюрреалистическую перспективу, улица казалась перекошенной.

He raised the collar of his warm woolen coat and hugged it around him.

Он поднял воротник своей теплой шерстяной куртки и зябко обхватил себя руками.

The night was raw.

Ночь была ненастная.

A boy in a thin shirt and thin tattered trousers walked out of the darkness on bare feet.

Босой мальчик в легкой рубашке и легких драных штанах вынырнул из темноты.

The boy had black hair and needed a haircut and shoes and socks.

Этот черноволосый мальчик отчаянно нуждался в стрижке, туфлях и носках.

His sickly face was pale and sad.

Его болезненное лицо было, бледным и печальным.

His feet made grisly, soft, sucking sounds in the rain puddles on the wet pavement as he passed, and Yossarian was moved by such intense pity for his poverty that he wanted to smash his pale, sad, sickly face with his fist and knock him out of existence because he brought to mind all the pale, sad, sickly children in Italy that same night who needed haircuts and needed shoes and socks.

Он. брел по мокрому тротуару, и ноги его противно чавкали по лужам. Йоссариана охватила такая пронзительная жалость к его бедности, что ему захотелось даже убить этого мальчика, потому что он напоминал других бледных, печальных, болезненных мальчиков, которые в ту же ночь вот так же бродили по Италии и так же нуждались в стрижке, туфлях и носках.

He made Yossarian think of cripples and of cold and hungry men and women, and of all the dumb, passive, devout mothers with catatonic eyes nursing infants outdoors that same night with chilled animal udders bared insensibly to that same raw rain.

Он заставил Йоссариана вспомнить всех калек, продрогших и голодных мужчин и женщин, всех молчаливых, покорных, набожных матерей с глазами кататоничек, которые в эту же ночь, под тем же промозглым дождем, словно животные, кормят своих младенцев, тыча им в рот стылое бесчувственное вымя.

Cows. Almost on cue, a nursing mother padded past holding an infant in black rags, and Yossarian wanted to smash her too, because she reminded him of the barefoot boy in the thin shirt and thin, tattered trousers and of all the shivering, stupefying misery in a world that never yet had provided enough heat and food and justice for all but an ingenious and unscrupulous handful.

Коровы, а не люди... И едва он успел об этом подумать, как мимо него проковыляла кормящая мать с завернутым в черное тряпье младенцем. Она тоже напомнила ему обо всех больных мальчиках в легких рубашках и легких рваных штанишках, напомнила обо всей дрожащей, отупляющей нищете в мире, который еще никогда так и не дал достаточно тепла, пищи и справедливости никому, кроме горстки самых изворотливых и бессовестных.

What a lousy earth!

"О гнусный мир! – размышлял Йоссариан.

He wondered how many people were destitute that same night even in his own prosperous country, how many homes were shanties, how many husbands were drunk and wives socked, and how many children were bullied, abused or abandoned.

– Сколько обездоленных людей бродит в эту же ночь даже в преуспевающей Америке, сколько, и там еще лачуг, вместо домов, сколько пьяных мужей и избитых жен, сколько запуганных, обиженных и брошенных детей!

How many families hungered for food they could not afford to buy?

Сколько семей голодает, не имея возможности купить себе хлеб насущный!

How many hearts were broken?

Сколько сердец разбито!

How many suicides would take place that same night, how many people would go insane?

Сколько самоубийств произойдет в эту ночь! Сколько людей сойдет с ума!

How many cockroaches and landlords would triumph?

Сколько землевладельцев и ростовщиков-кровососов восторжествует!

How many winners were losers, successes failures, rich men poor men?

Сколько победителей потерпело поражение! Сколько счастливых финалов оказалось на самом деле несчастливыми!

How many wise guys were stupid? How many happy endings were unhappy endings?

Сколько уважаемых людей продало свои души подлецам за мелкую монету, а у скольких души-то и вовсе не оказалось!

How many honest men were liars, brave men cowards, loyal men traitors, how many sainted men were corrupt, how many people in positions of trust had sold their souls to blackguards for petty cash, how many had never had souls? How many straight-and-narrow paths were crooked paths? How many best families were worst families and how many good people were bad people?

Сколько прямых дорог оказалось кривыми, скользкими дорожками!

When you added them all up and then subtracted, you might be left with only the children, and perhaps with Albert Einstein and an old violinist or sculptor somewhere.

И если все это сложить и вычесть, то в остатке окажутся только дети и еще, быть может, Альберт Эйнштейн да какой-нибудь скульптор или скрипач".

Yossarian walked in lonely torture, feeling estranged, and could not wipe from his mind the excruciating image of the barefoot boy with sickly cheeks until he turned the corner into the avenue finally and came upon an Allied soldier having convulsions on the ground, a young lieutenant with a small, pale, boyish face. Six other soldiers from different countries wrestled with different parts of him, striving to help him and hold him still. He yelped and groaned unintelligibly through clenched teeth, his eyes rolled up into his head. 'Don't let him bite his tongue off,' a short sergeant near Yossarian advised shrewdly, and a seventh man threw himself into the fray to wrestle with the ill lieutenant's face. All at once the wrestlers won and turned to each other undecidedly, for now that they held the young lieutenant rigid they did not know what to do with him. A quiver of moronic panic spread from one straining brute face to another. 'Why don't you lift him up and put him on the hood of that car?' a corporal standing in back of Yossarian drawled. That seemed to make sense, so the seven men lifted the young lieutenant up and stretched him out carefully on the hood of a parked car, still pinning each struggling part of him down. Once they had him stretched out on the hood of the parked car, they stared at each other uneasily again, for they had no idea what to do with him next. 'Why don't you lift him up off the hood of that car and lay him down on the ground?' drawled the same corporal behind Yossarian. That seemed like a good idea, too, and they began to move him back to the sidewalk, but before they could finish, a jeep raced up with a flashing red spotlight at the side and two military policemen in the front seat. 'What's going on?' the driver yelled. 'He's having convulsions,' one of the men grappling with one of the young lieutenant's limbs answered. 'We're holding him still.' 'That's good. He's under arrest.' 'What should we do with him?' 'Keep him under arrest!' the M.P. shouted, doubling over with raucous laughter at his jest, and sped away in his jeep.

Йоссариан шел один на один со своими мучительными мыслями, чувствуя свою отчужденность от мира, и не мог выкинуть из головы терзавший его образ босого мальчика с болезненным цветом лица.

Yossarian recalled that he had no leave papers and moved prudently past the strange group toward the sound of muffled voices emanating from a distance inside the murky darkness ahead.

Йоссариан вспомнил, что у него нет увольнительной. Он двинулся на звук приглушенных расстоянием голосов, доносившихся из густой тьмы.

The broad, rain-blotched boulevard was illuminated every half-block by short, curling lampposts with eerie, shimmering glares surrounded by smoky brown mist.

Вдоль широкого, мокрого от дождя бульвара через каждые полквартала стояли невысокие изогнутые фонарные столбы, тусклый свет ламп причудливо мерцал сквозь клубящийся коричневатый туман.

From a window overhead he heard an unhappy female voice pleading, 'Please don't.

Из окна над головой Йоссариан услышал несчастный женский голос, умолявший: "Пожалуйста, не надо!

Please don't.' A despondent young woman in a black raincoat with much black hair on her face passed with her eyes lowered.

Пожалуйста, не надо!" Мимо Йоссариана, опустив глаза, прошла печальная молодая женщина в черном дождевике. Густая прядь черных волос падала на лоб.

At the Ministry of Public Affairs on the next block, a drunken lady was backed up against one of the fluted Corinthian columns by a drunken young soldier, while three drunken comrades in arms sat watching nearby on the steps with wine bottles standing between their legs.

Через квартал, у здания министерства общественных работ, пьяный молодой солдат прижимал к рифленой коринфской колонне пьяную даму, а трое его пьяных товарищей по оружию сидели на ступенях и смотрели. У ног их стояли бутылки с вином.

'Pleeshe don't,' begged the drunken lady.

"Пожалуйста, не надо, – упрашивала пьяная дама.

' I want to go home now.

– Я хочу домой.

Pleeshe don't.'

Пожалуйста, не надо".

One of the sitting men cursed pugnaciously and hurled a wine bottle at Yossarian when he turned to look up.

Когда Йоссариан подошел поближе, один из сидевших окрысился на Йоссариана, выругался и запустил в него бутылкой.

The bottle shattered harmlessly far away with a brief and muted noise.

Бутылка упала далеко от Йоссариана и, глухо звякнув, разбилась вдребезги.

Yossarian continued walking away at the same listless, unhurried pace, hands buried in his pockets. 'Come on, baby,' he heard the drunken soldier urge determinedly.

Йоссариан продолжал невозмутимо идти тем же неспешным шагом, засунув руки в карманы. "Ну ладно, крошка, – услышал он сзади решительный голос пьяного солдата.

'It's my turn now.' 'Pleeshe don't,' begged the drunken lady.

– Сейчас моя очередь". "Пожалуйста, не надо, -упрашивала пьяная дама.

'Pleeshe don't.'

– Пожалуйста, не надо".

At the very next corner, deep inside the dense, impenetrable shadows of a narrow, winding side street, he heard the mysterious, unmistakable sound of someone shoveling snow.

На другом углу, из глубины непроницаемо-темной узкой боковой улочки, донесся таинственный звук, который нельзя было ни с чем спутать.

The measured, labored, evocative scrape of iron shovel against concrete made his flesh crawl with terror as he stepped from the curb to cross the ominous alley and hurried onward until the haunting, incongruous noise had been left behind.

Кто-то сгребал снег. Размеренный, надсадный, хорошо знакомый скрежет железной лопаты о цемент заставил Йоссариана съежиться от ужаса, когда он сошел с тротуара, чтобы пересечь этот зловещий переулок.

Now he knew where he was: soon, if he continued without turning, he would come to the dry fountain in the middle of the boulevard, then to the officers' apartment seven blocks beyond.

Йоссариан прибавлял шагу, покуда неотвязный, столь неуместный в Риме звук не затих позади. Теперь Йоссариан понял, где он находится. Если идти, никуда не сворачивая, то скоро можно дойти до пересохшего фонтана в центре бульвара, откуда только семь кварталов до офицерской квартиры.

He heard snarling, inhuman voices cutting through the ghostly blackness in front suddenly.

Вдруг прямо впереди из темноты прорезались рычанье и грубые голоса.

The bulb on the corner lamp post had died, spilling gloom over half the street, throwing everything visible off balance.

В это время потухла лампочка на угловом столбе, все предметы будто качнулись, и разлилась тьма.

On the other side of the intersection, a man was beating a dog with a stick like the man who was beating the horse with a whip in Raskolnikov's dream.

На другой стороне перекрестка человек бил собаку палкой. Он напоминал приснившегося Раскольникову человека, который хлестал лошадь кнутом.

Yossarian strained helplessly not to see or hear.

Напрасно Йоссариан изо всех сил старался ничего не видеть и не слышать.

The dog whimpered and squealed in brute, dumbfounded hysteria at the end of an old Manila rope and groveled and crawled on its belly without resisting, but the man beat it and beat it anyway with his heavy, flat stick.

Собака скулила и визжала в животной истерике. Привязанная за растрепанный обрывок веревки, она, извиваясь, ползала на брюхе и не сопротивлялась ударам, а человек все равно бил и бил ее тяжелой палкой.

A small crowd watched.

Собралась небольшая толпа.

A squat woman stepped out and asked him please to stop. 'Mind your own business,' the man barked gruffly, lifting his stick as though he might beat her too, and the woman retreated sheepishly with an abject and humiliated air.

Приземистая женщина шагнула вперед и вежливо попросила перестать. "Не твое дело!" – сердито пролаял человек, замахиваясь палкой, будто хотел ударить и женщину. Женщина отступила с жалким и покорным видом.

Yossarian quickened his pace to get away, almost ran.

Йоссариан ускорил шаг, он почти бежал.

The night was filled with horrors, and he thought he knew how Christ must have felt as he walked through the world, like a psychiatrist through a ward full of nuts, like a victim through a prison full of thieves.

Ночь была полна ужасов. Ему подумалось, что он понял ощущения Христа, когда тот шел по миру, как психиатр проходит через палату, набитую безумцами, как обворованный – через тюремную камеру, набитую ворами.

What a welcome sight a leper must have been!

Ах, как бы он хотел увидеть прокаженного!

At the next corner a man was beating a small boy brutally in the midst of an immobile crowd of adult spectators who made no effort to intervene.

На другом углу мужчина зверски избивал мальчонку. Их окружила толпа зевак, и никто не сделал ни малейшей попытки вмешаться.

Yossarian recoiled with sickening recognition.

Йоссариан отпрянул, испытывая болезненное ощущение, что эта картина ему знакома.

He was certain he had witnessed that same horrible scene sometime before. Déjà vu?

Он был уверен, что когда-то прежде уже видел ту же самую жуткую сцену.

The sinister coincidence shook him and filled him with doubt and dread.

Зловещее совпадение потрясло его, страх и сомнение завладели сердцем.

It was the same scene he had witnessed a block before, although everything in it seemed quite different.

Ну конечно, это была та же сцена, которую он наблюдал на другом углу, хотя все выглядело совсем иначе.

What in the world was happening?

Что творится в мире?

Would a squat woman step out and ask the man to please stop? Would he raise his hand to strike her and would she retreat?

Может быть, и сейчас приземистая женщина шагнет вперед и вежливо попросит мужчину прекратить, а тот замахнется, и она отступит?

Nobody moved.

В толпе никто не шелохнулся.

The child cried steadily as though in drugged misery.

Отупевший от горя ребенок голосил во всю глотку.

The man kept knocking him down with hard, resounding open-palm blows to the head, then jerking him up to his feet in order to knock him down again.

Мужчина продолжал наносить ему тяжелые, звонкие затрещины, пока мальчонка не упал, и тогда мужчина рывком поставил его на ноги, чтобы тут же еще раз сшибить его наземь.

No one in the sullen, cowering crowd seemed to care enough about the stunned and beaten boy to interfere.

Никого из этих угрюмых, съежившихся от страха людей, кажется, не интересовал оглушенный, измордованный малыш. Никто не собирался за него заступаться.

The child was no more than nine.

Ребенку было не более девяти лет.

One drab woman was weeping silently into a dirty dish towel.

Только одна замызганная женщина молча плакала уткнув лицо в грязное посудное полотенце.

The boy was emaciated and needed a haircut. Bright-red blood was streaming from both ears.

Мальчик был худой, изможденный и обросший.

Yossarian crossed quickly to the other side of the immense avenue to escape the nauseating sight and found himself walking on human teeth lying on the drenched, glistening pavement near splotches of blood kept sticky by the pelting raindrops poking each one like sharp fingernails.

Йоссариан быстро перешел на другую сторону широкого авеню, подальше от тошнотворного зрелища, и почувствовал, что наступил на человеческие зубы, валявшиеся на мокром, поблескивающем тротуаре в клейких лужицах крови, по которым мелкий дождь барабанил острыми коготками.

Molars and broken incisors lay scattered everywhere.

Тут и там валялись коренные зубы и сломанные резцы.

He circled on tiptoe the grotesque debris and came near a doorway containing a crying soldier holding a saturated handkerchief to his mouth, supported as he sagged by two other soldiers waiting in grave impatience for the military ambulance that finally came clanging up with amber fog lights on and passed them by for an altercation on the next block between a civilian Italian with books and a slew of civilian policemen with armlocks and clubs.

Йоссариан на цыпочках обошел эти жуткие обломки и приблизился к подъезду, в котором плакал какой-то солдат, прижимая ко рту взбухший от крови носовой платок. У солдата подкашивались ноги, двое других поддерживали его, хмуро и нетерпеливо дожидаясь, когда приедет санитарная машина. И наконец она появилась, звеня, тускло светя янтарными фарами, и прокатила мимо, направляясь к следующему кварталу, где итальянец, штатский, с книгами под мышкой, отбивался от оравы полицейских, размахивавших наручниками и дубинками.

The screaming, struggling civilian was a dark man with a face white as flour from fear.

У итальянца было белое, как мука, лицо и лихорадочно горящие глаза.

His eyes were pulsating in hectic desperation, flapping like bat's wings, as the many tall policemen seized him by the arms and legs and lifted him up.

Он хлопал веками, как летучая мышь – крыльями. Рослые полицейские ухватили его за руки и за ноги и подняли.

His books were spilled on the ground. 'Help!' he shrieked shrilly in a voice strangling in its own emotion, as the policemen carried him to the open doors in the rear of the ambulance and threw him inside. 'Police!

Книги посыпались на землю. "Помогите!" -пронзительно закричал он, задыхаясь от волнения. Полицейские подтащили его к распахнутым задним дверцам санитарной машины и забросили внутрь. "Полиция!

Help!

Помогите!

Police!' The doors were shut and bolted, and the ambulance raced away.

Полиция!" – доносилось из машины. Дверцы заперли, и санитарная машина умчалась.

There was a humorless irony in the ludicrous panic of the man screaming for help to the police while policemen were all around him.

Какая-то грустная ирония была в этой нелепой ситуации: человек, охваченный паникой, взывал о помощи к полиции, находясь в плотном кольце полицейских.

Yossarian smiled wryly at the futile and ridiculous cry for aid, then saw with a start that the words were ambiguous, realized with alarm that they were not, perhaps, intended as a call for police but as a heroic warning from the grave by a doomed friend to everyone who was not a policeman with a club and a gun and a mob of other policemen with clubs and guns to back him up. 'Help!

Прислушиваясь к этим абсурдным и тщетным призывам о помощи, Йоссариан криво усмехнулся. Внезапно он с изумлением осознал, что слова итальянца двусмысленны. В голову ему пришла тревожная мысль, что несчастный, возможно, вовсе и не звал никакой полиции, нет, скорее, он, как герой, идущий на смерть, предостерегал каждого, кто не был членом банды полицейских с дубинками и пистолетами. "Помогите!

Police!' the man had cried, and he could have been shouting of danger.

Полиция!" – кричал человек, и он наверняка предупреждал об опасности.

Yossarian responded to the thought by slipping away stealthily from the police and almost tripped over the feet of a burly woman of forty hastening across the intersection guiltily, darting furtive, vindictive glances behind her toward a woman of eighty with thick, bandaged ankles doddering after her in a losing pursuit.

Йоссариан откликнулся на этот призыв, воровато проскользнув мимо полицейских, и тут же едва не упал, зацепившись за ногу дородной женщины лет сорока со шкодливым видом торопливо перебегавшей перекресток. Она украдкой бросала через плечо мстительные взгляды на старуху лет восьмидесяти, которая, трясясь, ковыляла за ней на толстых перебинтованных ногах, безнадежно отставая.

The old woman was gasping for breath as she minced along and muttering to herself in distracted agitation.

Старуха семенила и тяжело дышала, бормоча себе что-то под нос.

There was no mistaking the nature of the scene; it was a chase.

Ошибиться было невозможно: это была погоня.

The triumphant first woman was halfway across the wide avenue before the second woman reached the curb.

Первая, торжествуя, добежала до середины широкой улицы прежде, чем вторая добралась до края тротуара.

The nasty, small, gloating smile with which she glanced back at the laboring old woman was both wicked and apprehensive.

Подленькая улыбочка, с какой женщина оглянулась на запыхавшуюся старуху, была одновременно злобной и боязливой.

Yossarian knew he could help the troubled old woman if she would only cry out, knew he could spring forward and capture the sturdy first woman and hold her for the mob of policemen nearby if the second woman would only give him license with a shriek of distress.

Стоило несчастной старухе закричать – и Йоссариан пришел бы ей на помощь. Подай она сигнал бедствия – и он получил бы право ринуться вперед, схватить убегавшую и сдать ее банде полицейских, болтавшихся поблизости.

But the old woman passed by without even seeing him, mumbling in terrible, tragic vexation, and soon the first woman had vanished into the deepening layers of darkness and the old woman was left standing helplessly in the center of the thoroughfare, dazed, uncertain which way to proceed, alone.

Но старуха протрусила мимо, даже не заметив Йоссариана, до него только донеслось ее горькое, печальное бормотанье. И вскоре первая женщина скрылась во тьме. А старуха осталась стоять посреди перекрестка, одинокая, растерянная, не знающая, куда податься.

Yossarian tore his eyes from her and hurried away in shame because he had done nothing to assist her.

Йоссариан оторвал от нее взгляд и заторопился прочь, стыдясь самого себя за то, что не пришел на помощь старухе.

He darted furtive, guilty glances back as he fled in defeat, afraid the old woman might now start following him, and he welcomed the concealing shelter of the drizzling, drifting, lightless, nearly opaque gloom. Mobs... mobs of policemen-everything but England was in the hands of mobs, mobs, mobs. Mobs with clubs were in control everywhere.

Он виновато, тайком оглядывался, позорно отступая. Он боялся, что старуха начнет преследовать его, и радовался, что дождливый, колыхавшийся, почти непроглядный, без единого огонька мрак укрыл его.

The surface of the collar and shoulders of Yossarian's coat was soaked.

Воротник и плечи йоссариановой куртки набухли от воды.

His socks were wet and cold.

Носки промокли, ноги озябли.

The light on the next lamppost was out, too, the glass globe broken.

Ближайший уличный фонарь не горел -стеклянный колпак был разбит.

Buildings and featureless shapes flowed by him noiselessly as though borne past immutably on the surface of some rank and timeless tide.

Смутные очертания зданий, деревьев, фонарей беззвучно проплывали мимо него, точно несомые вечным движущимся потоком.

A tall monk passed, his face buried entirely inside a coarse gray cowl, even the eyes hidden.

Мимо прошагал высокий монах, скрыв лицо под капюшоном грубой, серой сутаны, даже глаз не было видно.

Footsteps sloshed toward him steadily through a puddle, and he feared it would be another barefoot child.

Впереди, приближаясь к Йоссариану, по лужам зашлепали, чьи-то ноги. Он испугался – уж не босой ли ребенок?

He brushed by a gaunt, cadaverous, tristful man in a black raincoat with a star-shaped scar in his cheek and a glossy mutilated depression the size of an egg in one temple.

Йоссариан прошмыгнул мимо изможденного, бледного как смерть, понурого человека в черном дождевике. На щеке у него виднелся шрам, похожий на звезду, а на виске глянцевито блестела уродливая вмятина величиной с яйцо.

On squishing straw sandals, a young woman materialized with her whole face disfigured by a God-awful pink and piebald burn that started on her neck and stretched in a raw, corrugated mass up both cheeks past her eyes!

Из тьмы, шаркая соломенными сандалиями, выступила молодая женщина. Лицо ее было обезображено чудовищными розово-багровыми ожогами, начинавшимися от самой шеи и покрывавшими сырой, сморщенной массой обе щеки, захватывая даже веки!

Yossarian could not bear to look, and shuddered.

Йоссариан не мог выдержать этого зрелища, его передернуло.

No one would ever love her.

Эту женщину никто никогда не любил.

His spirit was sick; he longed to lie down with some girl he could love who would soothe and excite him and put him to sleep.

На душе Йоссариана стало совсем скверно. Он мечтал о встрече с девушкой, которая была бы ему мила, которая успокоила бы его, пробудила интерес к жизни.

A mob with a club was waiting for him in Pianosa.

Орда людей с дубинками поджидала его на Пьяносе.

The girls were all gone.

Все девчонки сгинули.

The countess and her daughter-in-law were no longer good enough; he had grown too old for fun, he no longer had the time.

Графиня и ее невестка уже не годились для него, он стал слишком стар для таких забав, у него уже просто не было времени на пустяки.

Luciana was gone, dead, probably; if not yet, then soon enough.

Лючана исчезла, наверное умерла, а если еще нет, то скоро умрет.

Aarfy's buxom trollop had vanished with her smutty cameo ring, and Nurse Duckett was ashamed of him because he had refused to fly more combat missions and would cause a scandal.

Г рудастая потаскуха, знакомая Аарфи, испарилась вместе со своим дурацким перстнем. А сестра Даккит стыдилась его по той причине, что он отказался летать на боевые задания и вызвал тем самым в полку скандал.

The only girl he knew nearby was the plain maid in the officers' apartment, whom none of the men had ever slept with.

Единственная знакомая девушка, жившая поблизости, была простушка-горничная из офицерской квартиры. Мужчины с ней не спали.

Her name was Michaela, but the men called her filthy things in dulcet, ingratiating voices, and she giggled with childish joy because she understood no English and thought they were flattering her and making harmless jokes.

Звали ее Микаэла, но мужчины нежными, заигрывающими голосами обзывали ее грязными прозвищами, а она хихикала, радуясь, как дитя, потому что не понимала по-английски и полагала, что американские летчики говорят о ней что-то милое и даже лестное.

Everything wild she watched them do filled her with enchanted delight.

Дикие выходки, которые они устраивали на ее глазах, приводили ее в восторг.

She was a happy, simple-minded, hard-working girl who could not read and was barely able to write her name.

Это была счастливая, простодушная, работящая девушка, она не умела читать и натужными каракулями выводила свою фамилию.

Her straight hair was the color of rotting straw. She had sallow skin and myopic eyes, and none of the men had ever slept with her because none of the men had ever wanted to, none but Aarfy, who had raped her once that same evening and had then held her prisoner in a clothes closet for almost two hours with his hand over her mouth until the civilian curfew sirens sounded and it was unlawful for her to be outside.

У нее были прямые волосы цвета прелой соломы, желтоватая кожа и близорукие глаза. Мужчины с ней не спали, поскольку абсолютно не испытывали такого желания. Только Аарфи возжелал ее и изнасиловал в тот же вечер. После этого он почти два часа держал ее, как пленницу, в платяном шкафу, зажав ей рот рукой, покуда сирены не возвестили о наступлении комендантского часа, после которого Микаэла лишалась права выйти на улицу.