Текст книги "Уловка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 64 страниц)

– Уинтергрин.

'Wintergreen.'

– Ага, Уинтергрин.

'He's afraid,' Yossarian explained.

– Он боится, – пояснил Йоссариан.

'Oh, no. Not Wintergreen.' Chief White Halfoat shook his head with undisguised admiration.

Вождь Белый Овес покачал головой:

'That stinking little punk wise-guy son of a bitch ain't afraid of nobody.'

– Тот вонючий сукин сын никого не боится.

'Doc Daneeka's afraid.

– А доктор Дейника боится.

That's what's the matter with him.'

Вот в чем его беда.

' What's he afraid of?'

– Чего же он боится?

'He's afraid of you,' Yossarian said.

– Он за тебя боится, – сказал Йоссариан.

'He's afraid you're going to die of pneumonia.'

– Он боится, что ты можешь помереть от воспаления легких.

' He'd better be afraid,' Chief White Halfoat said.

– Пусть боится, – сказал Вождь Белый Овес.

A deep, low laugh rumbled through his massive chest.

Его мощная грудь затряслась от раскатов басовитого смеха.

' I will, too, the first chance I get.

– И умру, как только случай, подвернется.

You just wait and see.'

Вот увидишь.

Chief White Halfoat was a handsome, swarthy Indian from Oklahoma with a heavy, hard-boned face and tousled black hair, a half-blooded Cree from Enid who, for occult reasons of his own, had made up his mind to die of pneumonia.

Вождь Белый Овес, красивый смуглый индеец из Оклахомы, с массивным скуластым лицом и черными взъерошенными волосами, по каким-то, одному ему известным, мистическим причинам решил умереть от воспаления легких.

He was a glowering, vengeful, disillusioned Indian who hated foreigners with names like Cathcart, Korn, Black and Havermeyer and wished they'd all go back to where their lousy ancestors had come from.

Это был вспыльчивый, мстительный, озлобленный индеец, который ненавидел иностранцев с такими фамилиями, как Кэткарт, Корн, Блэк и Хэвермейер, и желал одного – чтобы они убрались туда, откуда явились их паршивые предки.

'You wouldn't believe it, Yossarian,' he ruminated, raising his voice deliberately to bait Doc Daneeka, 'but this used to be a pretty good country to live in before they loused it up with their goddam piety.'

– Ты не поверишь, Йоссариан, – задумчиво сказал он, нарочно повышая голос, чтобы позлить Дейнику, – до чего же хорошо жилось в нашей Стране, пока они не испохабили ее своим чертовым благочестием?

Chief White Halfoat was out to revenge himself upon the white man.

Вождь Белый Овес желал отомстить белому человеку.

He could barely read or write and had been assigned to Captain Black as assistant intelligence officer.

Он едва умел читать и писать, но служил у капитана Блэка в качестве помощника офицера по разведке.

'How could I learn to read or write?'

– А где мне было выучиться читать и писать? -вопрошал Вождь Белый Овес, снова повышая голос, чтобы услышал Дейника.

Chief White Halfoat demanded with simulated belligerence, raising his voice again so that Doc Daneeka would hear.

– В каком бы месте мы ни ставили палатки, они тут же принимались бурить нефтяную скважину.

'Every place we pitched our tent, they sank an oil well.

И где ни бурят – находят нефть.

Every time they sank a well, they hit oil. And every time they hit oil, they made us pack up our tent and go someplace else.

И как только найдут нефть, заставляют нас свертывать палатки и перебираться на новое место.

We were human divining rods.

Мы были для них живыми магическими палочками.[5]

Our whole family had a natural affinity for petroleum deposits, and soon every oil company in the world had technicians chasing us around.

Наша семья отличалась каким-то врожденным влечением к нефтяным месторождениям, и скоро нас преследовали по пятам изыскатели, подосланные всеми нефтяными компаниями мира.

We were always on the move.

Мы кочевали без конца.

It was one hell of a way to bring a child up, I can tell you.

В этих условиях воспитать ребенка – дьявольски трудная задача, вы уж мне поверьте.

I don't think I ever spent more than a week in one place.'

Помнится, больше недели мы на одном месте не жили.

His earliest memory was of a geologist.

Да, его детские воспоминания были радужны, как лужа нефти.

'Every time another White Halfoat was born,' he continued, 'the stock market turned bullish.

– Всякий раз, когда рождался новый Белый Овес, -продолжал он, – биржевые акции шли на повышение.

Soon whole drilling crews were following us around with all their equipment just to get the jump on each other.

Вскоре целые бригады бурильщиков со всем оборудованием преследовали нас повсюду, наступая друг другу на пятки.

Companies began to merge just so they could cut down on the number of people they had to assign to us.

Компании начали объединяться, чтобы сократить число изыскателей, приставленных к нашему семейству.

But the crowd in back of us kept growing.

Но толпа наших преследователей все росла.

We never got a good night's sleep. When we stopped, they stopped.

Мы останавливались, и они останавливались.

When we moved, they moved, chuckwagons, bulldozers, derricks, generators.

Мы трогались в путь, и они трогались, со всеми своими полевыми кухнями, бульдозерами, подъемными кранами и движками.

We were a walking business boom, and we began to receive invitations from some of the best hotels just for the amount of business we would drag into town with us.

Куда бы мы ни шли, с вокруг нас бушевал деловой бум. Лучшие отели присылали нам приглашения посетить их города, потому что за нами тащились орды бизнесменов.

Some of those invitations were mighty generous, but we couldn't accept any because we were Indians and all the best hotels that were inviting us wouldn't accept Indians as guests.

Некоторые из этих приглашений были довольно заманчивы, но мы не могли имя воспользоваться: ведь мы индейцы, а все лучшие отеля. которые приглашали нас, не пускают на постой индейцев.

Racial prejudice is a terrible thing, Yossarian.

Расовые предрассудки – жуткая вещь, Йоссариан.

It really is. It's a terrible thing to treat a decent, loyal Indian like a nigger, kike, wop or spic.'

Я тебе правду говорю.

Chief White Halfoat nodded slowly with conviction.

Вождь Белый Овес убежденно закивал головой:

'Then, Yossarian, it finally happened-the beginning of the end.

– И вот, Йоссариан, наконец это случилось -начало конца.

They began to follow us around from in front.

Они зашли нам в лоб.

They would try to guess where we were going to stop next and would begin drilling before we even got there, so we couldn't stop.

Они пытались догадаться, где мы сделаем следующую стоянку, чтобы начать бурить еще до того, как мы придем на это место. Теперь мы не могли даже нигде остановиться.

As soon as we'd begin to unroll our blankets, they would kick us off.

Бывало, только начнем разворачивать одеяла, -нас тут же сгоняют.

They had confidence in us.

Они в нас верили.

They wouldn't even wait to strike oil before they kicked us off. We were so tired we almost didn't care the day our time ran out.

Еще не согнав нас с места, они уже принимались бурить.

One morning we found ourselves completely surrounded by oilmen waiting for us to come their way so they could kick us off.

И вот однажды утром мы обнаружили, что нефтепромышленники окружили нас со всех сторон.

Everywhere you looked there was an oilman on a ridge, waiting there like Indians getting ready to attack.

Куда ни кинь – на вершинах всех холмов стоят нефтепромышленники, похожие на индейцев, изготовившихся к атаке.

It was the end.

Все кончено.

We couldn't stay where we were because we had just been kicked off. And there was no place left for us to g°-

На старом месте мы не могли оставаться, потому что оттуда нас гнали, а вперед идти было некуда.

Only the Army saved me.

Меня спасла только армия.

Luckily, the war broke out just in the nick of time, and a draft board picked me right up out of the middle and put me down safely in Lowery Field, Colorado.

К счастью, в это время началась война. Призывная комиссия выхватила меня прямо из сжимающегося кольца нефтепромышленников и доставила живым и невредимым в лагерь Лоури-Филд в штате Колорадо.

I was the only survivor.'

Только я один и спасся.

Yossarian knew he was lying, but did not interrupt as Chief White Halfoat went on to claim that he had never heard from his parents again.

Йоссариан знал, что Вождь Белый Овес врет, но не стал его прерывать. С тех пор, утверждал Белый Овес, он не имел никаких вестей от своих родителей.

That didn't bother him too much, though, for he had only their word for it that they were his parents, and since they had lied to him about so many other things, they could just as well have been lying to him about that too.

Впрочем, это обстоятельство не очень-то беспокоило его, потому что он им только на слово верил, что он их сын.

He was much better acquainted with the fate of a tribe of first cousins who had wandered away north in a diversionary movement and pushed inadvertently into Canada.

Значительно лучше Белый Овес был знаком с судьбой их двоюродного клана. Эти родственнички обманным путем прорвались на север и нечаянно проскочили в Канаду.

When they tried to return, they were stopped at the border by American immigration authorities who would not let them back into the country.

А когда они попытались вернуться, их остановили на границе американские иммиграционные власти и не впустили обратно в Штаты.

They could not come back in because they were red.

Они не смогли вернуться, потому что были красные.

It was a horrible joke, but Doc Daneeka didn't laugh until Yossarian came to him one mission later and pleaded again, without any real expectation of success, to be grounded.

Это было ужасно остроумно, но Дейника все равно не рассмеялся. Смешно ему стало, когда, вернувшись со следующего задания, Йоссариан обратился к нему снова, без особой надежды на успех, с просьбой освободить его от полетов.

Doc Daneeka snickered once and was soon immersed in problems of his own, which included Chief White Halfoat, who had been challenging him all that morning to Indian wrestle, and Yossarian, who decided right then and there to go crazy.

Дейника разок хихикнул и тут же погрузился в собственные думы. Размышлял он о Вожде Белый Овес, который вызвал его в то утро на соревнование по индейской борьбе, и о Йоссариане, который, по-видимому, окончательно и бесповоротно решил сойти с ума.

'You're wasting your time,' Doc Daneeka was forced to tell him.

– Понапрасну тратишь время, – вынужден был сказать ему Дейника.

'Can't you ground someone who's crazy?'

– Ну неужели ты не можешь освободить от полетов летчика, который не в своем уме?

' Oh, sure.

– Разумеется, могу.

I have to.

Даже обязан.

There's a rule saying I have to ground anyone who's crazy.'

Существует правило, согласно которому я обязан отстранять от полетов любого психически ненормального человека.

' Then why don't you ground me?

– Ну а тогда почему же ты меня не отстраняешь.

I'm crazy.

Я псих.

Ask Clevinger.'

Спроси у Клевинджера.

' Clevinger?

– Клевинджер?

Where is Clevinger?

А где он?

You find Clevinger and I'll ask him.'

Найди мне Клевинджера, и я у него спрошу.

' Then ask any of the others.

– Можешь спросить любого.

They'll tell you how crazy I am.'

Все скажут, что я псих.

' They're crazy.'

– Они сами сумасшедшие.

'Then why don't you ground them?'

– А почему ты и их тогда не отстраняешь от полетов?

'Why don't they ask me to ground them?'

– А почему они не просят меня, чтобы я их отстранил?

'Because they're crazy, that's why.'

– Потому что они сумасшедшие, вот почему.

'Of course they're crazy,' Doc Daneeka replied. 'I just told you they're crazy, didn't I?

– Конечно, они сумасшедшие, – ответил Дейника -Разве я сам только что не сказал, что они сумасшедшие?

And you can't let crazy people decide whether you're crazy or not, can you?'

Ho ведь сумасшедшие не могут решать, сумасшедший ты или нет.

Yossarian looked at him soberly and tried another approach.

Йоссариан грустно посмотрел на него и начал заход с другой стороны:

' Is Orr crazy?'

– Ну а Орр – псих?

'He sure is,' Doc Daneeka said.

– Этот уж наверняка.

' Can you ground him?'

– А его ты можешь отстранить от полетов?

' I sure can.

– Могу, конечно.

But first he has to ask me to.

Но сначала он должен сам меня об этом попросить.

That's part of the rule.'

Так гласит правило.

' Then why doesn't he ask you to?'

– Так почему же он не просит?

'Because he's crazy,' Doc Daneeka said.

– Потому, что он сумасшедший, – ответил Дейника.

'He has to be crazy to keep flying combat missions after all the close calls he's had.

– Как же он может не быть сумасшедшим, если, столько раз побывав на волосок от смерти, все равно продолжает летать на задания?

Sure, I can ground Orr.

Конечно, я могу отстранить его.

But first he has to ask me to.'

Но сначала он сам должен попросить меня об этом.

'That's all he has to do to be grounded?'

– И это все, что ему надо сделать, чтобы освободиться от полетов? – спросил Йоссариан.

' That's all.

– Все.

Let him ask me.'

Пусть он меня попросит.

'And then you can ground him?' Yossarian asked.

– И тогда ты отстранишь его от полетов? – спросил Йоссариан.

'No.

– Нет.

Then I can't ground him.'

Не отстраню.

'You mean there's a catch?'

– Но ведь тогда получается, что тут какая-то ловушка?

' Sure there's a catch,' Doc Daneeka replied.

– Конечно, ловушка, – ответил Дейника.

'Catch-22.

– И называется она "уловка двадцать два". "Уловка двадцать два" гласит:

Anyone who wants to get out of combat duty isn't really crazy.'

"Всякий, кто пытается уклониться от выполнения боевого долга, не является подлинно сумасшедшим".

There was only one catch and that was Catch-22, which specified that a concern for one's own safety in the face of dangers that were real and immediate was the process of a rational mind.

Да, это была настоящая ловушка. "Уловка двадцать два" разъясняла, что забота о себе самом перед лицом прямой и непосредственной опасности является проявлением здравого смысла.

Orr was crazy and could be grounded.

Орр был сумасшедшим, и его можно было освободить от полетов.

All he had to do was ask; and as soon as he did, he would no longer be crazy and would have to fly more missions.

Единственное, что он должен был для этого сделать, – попросить. Но как только он попросит, его тут же перестанут считать сумасшедшим и заставят снова летать на задания.

Orr would be crazy to fly more missions and sane if he didn't, but if he was sane he had to fly them.

Орр сумасшедший, раз он продолжает летать. Он был бы нормальным, если бы захотел перестать летать; но если он нормален, он обязан летать.

If he flew them he was crazy and didn't have to; but if he didn't want to he was sane and had to.

Если он летает, значит, он сумасшедший и, следовательно, летать не должен; но если он не хочет летать, – значит, он здоров и летать обязан.

Yossarian was moved very deeply by the absolute simplicity of this clause of Catch-22 and let out a respectful whistle.

Кристальная ясность этого положения произвела на Йоссариана такое глубокое впечатление, что он многозначительно присвистнул.

'That's some catch, that Catch-22,' he observed.

– Хитрая штука эта "уловка двадцать два", -заметил он.

' It's the best there is,' Doc Daneeka agreed.

– Еще бы! – согласился Дейника.

Yossarian saw it clearly in all its spinning reasonableness.

Йоссариан ясно видел глубочайшую мудрость, таившуюся во всех хитросплетениях этой ловушки.

There was an elliptical precision about its perfect pairs of parts that was graceful and shocking, like good modern art, and at times Yossarian wasn't quite sure that he saw it at all, just the way he was never quite sure about good modern art or about the flies Orr saw in Appleby's eyes.

"Уловка двадцать два" поражала воображение, как хорошая модернистская картина. Временами Йоссариан не был даже вполне уверен, осознал ли он смысл уловки во всей ее полноте и глубине, так же, как он не всегда был уверен в действительных достоинствах модернистских картин, и так же, как он не всегда был уверен относительно мушек, которых Орр якобы видел в глазах Эпплби.

He had Orr's word to take for the flies in Appleby's eyes.

Йоссариану оставалось лишь верить Орру на слово.

'Oh, they're there, all right,' Orr had assured him about the flies in Appleby's eyes after Yossarian's fist fight with Appleby in the officers' club, 'although he probably doesn't even know it.

– Есть, есть они у него, это точно, – уверял Орр, после того как Йоссариан подрался с Эпплби в офицерском клубе, – хотя Эпплби, вероятно, даже сам об этом не знает.

That's why he can't see things as they really are.'

Из-за этих мушек в глазах он не может видеть вещи такими, как они есть на самом деле.

'How come he doesn't know it?' inquired Yossarian.

– Как же он сам о них не знает? – допытывался Йоссариан.

'Because he's got flies in his eyes,' Orr explained with exaggerated patience.

– Потому что у него в глазах мушки, -подчеркнуто терпеливо объяснял Орр.

'How can he see he's got flies in his eyes if he's got flies in his eyes?'

– Как же он может видеть, что в глазах у него мушки, если у него мушки в глазах?

It made as much sense as anything else, and Yossarian was willing to give Orr the benefit of the doubt because Orr was from the wilderness outside New York City and knew so much more about wildlife than Yossarian did, and because Orr, unlike Yossarian's mother, father, sister, brother, aunt, uncle, in-law, teacher, spiritual leader, legislator, neighbor and newspaper, had never lied to him about anything crucial before.

Смысла в этом было столько же, сколько во всем остальном, что говорил Орр, но Йоссариан был готов согласиться с утверждением Орра, не требуя доказательств, потому что Орр, в отличие от Йоссариановой матери, отца, сестры, брата, тетки, дяди, свояка, учителя, духовника, конгрессмена, соседа и газеты, никогда не врал ему в серьезных вопросах.

Yossarian had mulled his newfound knowledge about Appleby over in private for a day or two and then decided, as a good deed, to pass the word along to Appleby himself.

День или два Йоссариан обдумывал про себя сообщенную ему Орром новость, а затем решил, что правильнее всего будет переговорить на эту тему с самим Эпплби.

'Appleby, you've got flies in your eyes,' he whispered helpfully as they passed by each other in the doorway of the parachute tent on the day of the weekly milk run to Parma.

– Эпплби, у тебя в глазах мушки, – шепнул он самым благожелательным тоном, когда они встретились у входа в парашютный склад в тот день, когда "слетали за молоком" в Парму.[6]

'What?' Appleby responded sharply, thrown into confusion by the fact that Yossarian had spoken to him at all.

– Что? – резко переспросил Эпплби, смущенный тем, что Йоссариан вообще заговорил с ним.

'You've got flies in your eyes,' Yossarian repeated.

– У тебя в глазах мушки, – повторил Йоссариан.

' That's probably why you can't see them.'

– Наверное, потому ты их и не видишь.

Appleby retreated from Yossarian with a look of loathing bewilderment and sulked in silence until he was in the jeep with Havermeyer riding down the long, straight road to the briefing room, where Major Danby, the fidgeting group operations officer, was waiting to conduct the preliminary briefing with all the lead pilots, bombardiers and navigators.

Эпплби отшатнулся от Йоссариана, как от зачумленного. Он надулся и молчал, пока не сел в джип рядом с Хэвермейером. По длинной и прямой дороге они ехали в инструкторскую, где офицер по оперативным вопросам майор Дэнби, нервный и суетливый человек, должен был проинструктировать перед полетом всех командиров, бомбардиров и штурманов ведущих самолетов.

Appleby spoke in a soft voice so that he would not be heard by the driver or by Captain Black, who was stretched out with his eyes closed in the front seat of the jeep.

Эпплби говорил, понизив голос так, чтобы его не слышали водитель и капитан Блэк, откинувшийся с закрытыми глазами на переднем сиденье джипа.

'Havermeyer,' he asked hesitantly. 'Have I got flies in my eyes?'

– Скажи, Хэвермейер, – спросил Эпплби довольно уверенно, – у меня нет... есть мухи в глазах?

Havermeyer blinked quizzically.

Хавермейер насмешливо сощурился.

' Sties?' he asked.

– Нет ли у тебя муки в глазах? – спросил он.

'No, flies,' he was told.

– Мухи! Есть ли у меня мухи?..

Havermeyer blinked again.

Хэвермейер снова сощурился:

'Flies?'

– Мухи?

' In my eyes.'

– Ну да, у меня в глазах?!

' You must be crazy,' Havermeyer said.

– Ты в своем уме? – спросил Хэвермейер.

'No, I'm not crazy.

– Я-то в своем.

Yossarian's crazy.

Это Йоссариан – сумасшедший.

Just tell me if I've got flies in my eyes or not.

Ты мне только скажи, есть у меня в глазах какие-то мушки или нет.

Go ahead. I can take it.'

Ну давай, я не обижусь.

Havermeyer popped another piece of peanut brittle into his mouth and peered very closely into Appleby's eyes.

Хэвермейер бросил в рот плитку прессованных земляных орешков и пристально всмотрелся в глаза Эпплби.

' I don't see any,' he announced.

– Ничего не вижу, – объявил он.

Appleby heaved an immense sigh of relief.

Эпплби вздохнул с облегчением.

Havermeyer had tiny bits of peanut brittle adhering to his lips, chin and cheeks.

К губам, подбородку щекам Хэвермейера прилипли ореховые крошки.

'You've got peanut brittle crumbs on your face,' Appleby remarked to him.

– У тебя на лице крошки от орехов, – заметил ему Эпплби.

'I'd rather have peanut brittle crumbs on my face than flies in my eyes,' Havermeyer retorted.

– Лучше крошки на лице, чем мушки в глазах, -отпарировал Хэвермейер.

The officers of the other five planes in each flight arrived in trucks for the general briefing that took place thirty minutes later.

Летчики-офицеры остальных пяти самолетов каждого звена прибывали на грузовиках, и полчаса спустя начинался разбор задания.

The three enlisted men in each crew were not briefed at all, but were carried directly out on the airfield to the separate planes in which they were scheduled to fly that day, where they waited around with the ground crew until the officers with whom they had been scheduled to fly swung off the rattling tailgates of the trucks delivering them and it was time to climb aboard and start up.

Члены экипажей из рядового и сержантского составов на разборе не присутствовали. Их доставляли прямо на летное поле, к машинам, на которых они должны были в этот день лететь, а пока они дожидались своих офицеров в обществе наземного обслуживающего экипажа Потом подкатывал грузовик, и офицеры, распахнув лязгающие дверцы заднего борта, спрыгивали на землю. Это значило, что пора садиться в самолеты и заводить моторы.

Engines rolled over disgruntedly on lollipop-shaped hardstands, resisting first, then idling smoothly awhile, and then the planes lumbered around and nosed forward lamely over the pebbled ground like sightless, stupid, crippled things until they taxied into the line at the foot of the landing strip and took off swiftly, one behind the other, in a zooming, rising roar, banking slowly into formation over mottled treetops, and circling the field at even speed until all the flights of six had been formed and then setting course over cerulean water on the first leg of the journey to the target in northern Italy or France.

Моторы работали сначала неохотно, с перебоями, затем глаже, но с ленцой, а потом машины тяжело и неуклюже трогались с места и ползли по покрытой галькой земле, как слепые, глупые, уродливые твари, пока не выстраивались гуськом у начала взлетной полосы. Потом машины быстро взлетали одна за другой, со звенящим нарастающим ревом разворачивались над рябью лесных верхушек и кружили над аэродромом с одинаковой скоростью, затем строились в звенья -по шесть машин в каждом – и ложились на заданный курс. Так начинался первый этап полета к цели, расположенной где-то в северной Италии или во Франции.

The planes gained altitude steadily and were above nine thousand feet by the time they crossed into enemy territory.

Машины постепенно набирали высоту и в момент пересечения линии фронта находились на высоте девять тысяч футов.

One of the surprising things always was the sense of calm and utter silence, broken only by the test rounds fired from the machine guns, by an occasional toneless, terse remark over the intercom, and, at last, by the sobering pronouncement of the bombardier in each plane that they were at the I.P. and about to turn toward the target.

Удивительно, что при этом всегда было ощущение спокойствия. Стояла полнейшая тишина, нарушаемая лишь время от времени пробными пулеметными очередями и бесстрастными короткими замечаниями по переговорному устройству. Наконец раздавалось отрезвляюще четкое сообщение бомбардира, что самолеты находятся в исходной точке и сейчас начнется заход на цель.

There was always sunshine, always a tiny sticking in the throat from the rarefied air.

И всегда в этот момент сияло солнце, и всегда чуть першило в горле от разреженного воздуха.

The B-25s they flew in were stable, dependable, dull-green ships with twin rudders and engines and wide wings.

Б-25, на которых они летали, были устойчивые, надежные, окрашенные в скучный зеленый цвет двухмоторные машины с широко разнесенными крыльями.

Their single fault, from where Yossarian sat as a bombardier, was the tight crawlway separating the bombardier's compartment in the plexiglass nose from the nearest escape hatch.

Их единственный недостаток, с точки зрения Йоссариана, сидевшего на месте бомбардира, заключался в слишком узком лазе, соединяющем кабину в плексигласовой носовой части самолета с ближайшим аварийным люком.

The crawlway was a narrow, square, cold tunnel hollowed out beneath the flight controls, and a large man like Yossarian could squeeze through only with difficulty.

Лаз представлял собой узкий, квадратный, холодный туннель, проходивший под самыми штурвалами. Такой рослый парень, как Йоссариан, едва протискивался через лаз.

A chubby, moon-faced navigator with little reptilian eyes and a pipe like Aarfy's had trouble, too, and Yossarian used to chase him back from the nose as they turned toward the target, now minutes away.

Штурман Аарфи, упитанный круглолицый человек с маленькими, как у ящерицы, глазками, с неизменной трубкой в зубах, тоже пролезал с трудом. Когда до цели оставались считанные минуты, Йоссариан обычно выгонял его из носовой кабины, где они сидели вдвоем.

There was a time of tension then, a time of waiting with nothing to hear and nothing to see and nothing to do but wait as the antiaircraft guns below took aim and made ready to knock them all sprawling into infinite sleep if they could.

После этого наступало напряженное время, время ожидания, когда нечего слушать, не на что смотреть и ничего не остается делать, кроме как ждать, пока зенитные батареи не засекут их и не откроют огонь с недвусмысленным намерением отправить их на тот свет.

The crawlway was Yossarian's lifeline to outside from a plane about to fall, but Yossarian swore at it with seething antagonism, reviled it as an obstacle put there by providence as part of the plot that would destroy him.

Лаз был для Йоссариана дорогой жизни, в случае если бы самолет начал падать, но Йоссариан крыл этот лаз на все корки. Кипя от злобы, он проклинал его как подножку, которую ему подставила судьба – соучастница заговора – с целью угробить его, Йоссариана.

There was room for an additional escape hatch right there in the nose of a B-25, but there was no escape hatch.

Ведь здесь же, прямо здесь, в носу каждого Б-25, имелось место для дополнительного аварийного люка, но люка почему-то не сделали.

Instead there was the crawlway, and since the mess on the mission over Avignon he had learned to detest every mammoth inch of it, for it slung him seconds and seconds away from his parachute, which was too bulky to be taken up front with him, and seconds and seconds more after that away from the escape hatch on the floor between the rear of the elevated flight deck and the feet of the faceless top turret gunner mounted high above.

Вместо люка был лаз, а со времени той свистопляски, что разыгралась при налете на Авиньон, он научился ненавидеть каждый дюйм лаза, потому что каждый дюйм отделял Йоссариана на долгие-долгие секунды от парашюта, слишком громоздкого, чтобы держать его при себе. А ведь нужны были еще секунды и секунды, чтобы надеть парашют и добраться до аварийного люка в полу между приподнятой кабиной и ногами невидимого стрелка, сидящего в верхней полусфере.

Yossarian longed to be where Aarfy could be once Yossarian had chased him back from the nose; Yossarian longed to sit on the floor in a huddled ball right on top of the escape hatch inside a sheltering igloo of extra flak suits that he would have been happy to carry along with him, his parachute already hooked to his harness where it belonged, one fist clenching the red-handled rip cord, one fist gripping the emergency hatch release that would spill him earthward into the air at the first dreadful squeal of destruction.

Йоссариан страстно желал сам находиться там, куда он выгонял Аарфи. Он хотел бы сидеть прямо на крышке люка, зарывшись в кучу запасных летных бронекостюмов, один из которых он с удовольствием держал бы всегда при себе, с уже пристегнутым парашютом, сжимая одной рукой красную скобу вытяжного троса, а другой – вцепившись в рычаг люка, через который он мог бы вывалиться в воздух, туда, к земле, едва заслышав жуткий скрежет разваливающейся машины.

That was where he wanted to be if he had to be there at all, instead of hung out there in front like some goddam cantilevered goldfish in some goddam cantilevered goldfish bowl while the goddam foul black tiers of flak were bursting and booming and billowing all around and above and below him in a climbing, cracking, staggered, banging, phantasmagorical, cosmological wickedness that jarred and tossed and shivered, clattered and pierced, and threatened to annihilate them all in one splinter of a second in one vast flash of fire.

Вот где он хотел бы находиться, если уж вообще нужно было находиться в самолете, а вместо этого он болтался здесь, в носовой кабине, как какая-то богом проклятая золотая рыбка в каком-то проклятом аквариуме, в то время как проклятые грязно-черные ярусы зенитных разрывов клубились и громоздились, вздымаясь вокруг него снизу и сверху, и вся эта с треском прущая вверх, грохочущая, швыряющая, фантасмагорическая, космическая мерзость трясла их, подбрасывала, молотила, стучала в обшивку, пронизывала и угрожала уничтожить в мгновение ока в одной гигантской вспышке огня.