Текст книги "Уловка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 64 страниц)

Nately gave them ninety dollars with a gallant flourish, after borrowing twenty dollars from Yossarian, thirty-five dollars from Dunbar and seventeen dollars from Hungry Joe.

Нейтли занял двадцать долларов у Йоссариана, тридцать пять – у Данбэра и семнадцать – у Заморыша Джо и галантно-торжественным жестом вручил девицам девяносто долларов.

The girls grew friendlier then and called an address to the driver, who drove them at a clopping pace halfway across the city into a section they had never visited before and stopped in front of an old, tall building on a dark street.

Они сразу растаяли и дали извозчику адрес. Лошадка, цокая копытами, повезла их в другой конец города, где мужчинам прежде не доводилось бывать, и остановилась на темной улице напротив высокого облезлого дома.

The girls led them up four steep, very long flights of creaking wooden stairs and guided them through a doorway into their own wonderful and resplendent tenement apartment, which burgeoned miraculously with an infinite and proliferating flow of supple young naked girls and contained the evil and debauched ugly old man who irritated Nately constantly with his caustic laughter and the clucking, proper old woman in the ash-gray woolen sweater who disapproved of everything immoral that occurred there and tried her best to tidy up.

По крутой скрипучей деревянной лестнице с длинными пролетами они поднялись на четвертый этаж и вошли в блистательные чертоги где их ждал волшебный букет молодых гибких бесстыжих девиц.

The amazing place was a fertile, seething cornucopia of female nipples and navels.

Казалось, что букет прямо на глазах разрастается, становится все ярче и пышнее.

At first, there were just their own three girls, in the dimly-lit, drab brown sitting room that stood at the juncture of three murky hallways leading in separate directions to the distant recesses of the strange and marvelous bordello. The girls disrobed at once, pausing in different stages to point proudly to their garish underthings and bantering all the while with the gaunt and dissipated old man with the shabby long white hair and slovenly white unbuttoned shirt who sat cackling lasciviously in a musty blue armchair almost in the exact center of the room and bade Nately and his companions welcome with a mirthful and sardonic formality. Then the old woman trudged out to get a girl for Hungry Joe, dipping her captious head sadly, and returned with two big-bosomed beauties, one already undressed and the other in only a transparent pink half slip that she wiggled out of while sitting down.

Сначала в тускло освещенной, обшарпанной коричневой гостиной находились только три знакомые им девицы.

Three more naked girls sauntered in from a different direction and remained to chat, then two others.

Затем из разных коридоров в гостиную притащились еще две красотки, потом – еще три и остались в гостиной поболтать, затем – еще парочка.

Four more girls passed through the room in an indolent group, engrossed in conversation; three were barefoot and one wobbled perilously on a pair of unbuckled silver dancing shoes that did not seem to be her own.

Стайка из четырех девиц, поглощенная разговором, проследовала через комнату. Трое из них шли босиком, а на четвертой на каждом шагу подворачивались серебряные бальные туфельки, явно с чужой ноги.

One more girl appeared wearing only panties and sat down, bringing the total congregating there in just a few minutes to eleven, all but one of them completely unclothed.

Затем появилась еще одна, доведя таким образом количество членов ассамблеи до одиннадцати, причем все девицы, кроме одной, были в чем мать родила.

There was bare flesh lounging everywhere, most of it plump, and Hungry Joe began to die.

Заморышу Джо стало невмоготу.

He stood stock still in rigid, cataleptic astonishment while the girls ambled in and made themselves comfortable.

Он окаменел.

Then he let out a piercing shriek suddenly and bolted toward the door in a headlong dash back toward the enlisted men's apartment for his camera, only to be halted in his tracks with another frantic shriek by the dreadful, freezing premonition that this whole lovely, lurid, rich and colorful pagan paradise would be snatched away from him irredeemably if he were to let it out of his sight for even an instant.

И вдруг с пронзительным воплем стремглав кинулся к дверям за своим фотоаппаратом, который оставил в квартире для сержантско-рядового состава. Но затем Заморыш Джо замер на всем скаку и издал еще один отчаянный вопль: его охватило ужасное, леденящее душу предчувствие, что весь этот красивый, соблазнительный, роскошный и цветистый языческий рай исчезнет бесследно, если он хоть на мгновение оставит его, потеряет из виду.

He stopped in the doorway and sputtered, the wiry veins and tendons in his face and neck pulsating violently.

Заморыш Джо остановился в дверях и сплюнул. Каждая жилка, каждая вена на его лице и шее надулась и неистово пульсировала.

The old man watched him with victorious merriment, sitting in his musty blue armchair like some satanic and hedonistic deity on a throne, a stolen U.S. Army blanket wrapped around his spindly legs to ward off a chill. He laughed quietly, his sunken, shrewd eyes sparkling perceptively with a cynical and wanton enjoyment.

Старик – хозяин борделя, присутствовавший на этой ассамблее, – наблюдал за Джо с веселым торжеством. Старик восседал в своем потертом голубом кресле, краденое одеяло с маркой "Армия США" укутывало его худые, как палки, ноги.

He had been drinking.

Он был под хмельком.

Nately reacted on sight with bristling enmity to this wicked, depraved and unpatriotic old man who was old enough to remind him of his father and who made disparaging jokes about America. ' America,' he said, 'will lose the war. And Italy will win it.' ' America is the strongest and most prosperous nation on earth,' Nately informed him with lofty fervor and dignity.

Нейтли почувствовал явную неприязнь к этому старому греховоднику, порочному, нечестивому, лишенному всякого патриотизма человеку. Старик отпускал обидные шуточки в адрес Америки. – Америка, – сказал он, – проиграет войну, а Италия ее выиграет. – Америка – самая сильная и самая преуспевающая нация в мире, -объявил Нейтли с горячностью.

'And the American fighting man is second to none.'

– А что касается американских солдат, то по мужеству они не знают себе равных в мире.

'Exactly,' agreed the old man pleasantly, with a hint of taunting amusement. ' Italy, on the other hand, is one of the least prosperous nations on earth.

– Совершенно верно, – любезно согласился старикашка, и в голосе его послышались насмешливые интонации. – А вот Италия – одна из наименее преуспевающих наций на земле.

And the Italian fighting man is probably second to all. And that's exactly why my country is doing so well in this war while your country is doing so poorly.'

Что же касается итальянских солдат, то они не знают себе равных в мире по трусости. Вот поэтому-то дела нашей страны в этой войне идут так хорошо, а вашей так скверно.

Nately guffawed with surprise, then blushed apologetically for his impoliteness.

Нейтли удивленно загоготал, затем, шокированный собственной невежливостью, виновато покраснел.

'I'm sorry I laughed at you,' he said sincerely, and he continued in a tone of respectful condescension. 'But Italy was occupied by the Germans and is now being occupied by us.

– Простите, что я над вами смеялся, – сказал он вполне искренне и продолжал почтительно-снисходительным тоном: – Но ведь Италия была оккупирована немцами, а теперь -нами.

You don't call that doing very well, do you?'

И после этого вы утверждаете, что дела у вас идут хорошо?

'But of course I do,' exclaimed the old man cheerfully.

– Конечно, утверждаю! – весело воскликнул старик.

'The Germans are being driven out, and we are still here.

– Немцев гонят отсюда в шею, а мы, как были здесь, так и остались.

In a few years you will be gone, too, and we will still be here.

Через несколько лет вы тоже уйдете, а мы по-прежнему останемся.

You see, Italy is really a very poor and weak country, and that's what makes us so strong.

Как видите, Италия и вправду очень бедная и слабая страна, но именно это и делает нас такими сильными.

Italian soldiers are not dying any more. But American and German soldiers are.

Итальянские солдаты больше не умирают на поле боя, а немецкие и американские продолжают умирать.

I call that doing extremely well.

Я сказал бы, что дела у нас идут как нельзя лучше.

Yes, I am quite certain that Italy will survive this war and still be in existence long after your own country has been destroyed.'

Да, я совершенно уверен, что Италия выживет в этой войне и будет существовать даже после того, как ваша страна погибнет.

Nately could scarcely believe his ears.

Нейтли не верил ушам своим.

He had never heard such shocking blasphemies before, and he wondered with instinctive logic why G-men did not appear to lock the traitorous old man up. ' America is not going to be destroyed!' he shouted passionately.

Ему сроду не приходилось слышать столь чудовищных речей, и он невольно удивлялся, почему до сих пор не упрятали этого предателя-старикашку за решетку. – Америка не погибнет никогда! – крикнул он запальчиво.

'Never?' prodded the old man softly. 'Well...' Nately faltered. The old man laughed indulgently, holding in check a deeper, more explosive delight.

– Так уж и никогда? – поддел его старикашка.

His goading remained gentle. ' Rome was destroyed, Greece was destroyed, Persia was destroyed, Spain was destroyed.

– Рим пал, Греция пала, Персия пала, Испания пала.

All great countries are destroyed.

Все мелкие державы рано или поздно погибали.

Why not yours?

Почему же вы думаете, что ваша страна представляет собой исключение?

How much longer do you really think your own country will last?

Как вы думаете, сколько лет будет существовать ваша страна?

Forever?

Вечно?

Keep in mind that the earth itself is destined to be destroyed by the sun in twenty-five million years or so.'

Не забудьте, что сама земля обречена на гибель. Через двадцать пять миллионов лет или что-то в этом духе померкнет солнце.

Nately squirmed uncomfortably.

Нейтли беспокойно заерзал.

'Well, forever is a long time, I guess.'

– Ну знаете, это довольно длительный срок.

'A million years?' persisted the jeering old man with keen, sadistic zest.

Целая вечность. – Что вы называете вечностью? -посмеиваясь, допытывался настырный старикашка.

' A half million?

– Миллион лет? Полмиллиона?

The frog is almost five hundred million years old.

Лягушачье племя, например, существует около пятисот миллионов лет.

Could you really say with much certainty that America, with all its strength and prosperity, with its fighting man that is second to none, and with its standard of living that is the highest in the world, will last as long as... the frog?'

Можете ли вы сказать наверняка, что Америка со всей ее силой и преуспеянием, с ее солдатами, с ее самым высоким уровнем жизни на земле будет существовать так же долго, как лягушачье племя?..

Nately wanted to smash his leering face.

Нейтли так и подмывало дать по этой ехидной морде.

He looked about imploringly for help in defending his country's future against the obnoxious calumnies of this sly and sinful assailant. He was disappointed.

Он пристально осмотрелся, словно хотел призвать кого-нибудь на помощь, чтобы защитить будущее своей страны от несносной клеветы.

Yossarian and Dunbar were busy in a far corner pawing orgiastically at four or five frolicsome girls and six bottles of red wine, and Hungry Joe had long since tramped away down one of the mystic hallways, propelling before him like a ravening despot as many of the broadest-hipped young prostitutes as he could contain in his frail wind-milling arms and cram into one double bed.

Но, к его огорчению, Йоссариан и Данбэр были слишком увлечены девицами, устроившись в дальнем углу комнаты, а Заморыш Джо вообще исчез из поля зрения.

Nately felt himself at an embarrassing loss.

На душе у Нейтли скребли кошки.

His own girl sat sprawled out gracelessly on an overstuffed sofa with an expression of otiose boredom.

Его девица грациозно возлегала на тугой, пружинистой софе с выражением ленивой скуки.

Nately was unnerved by her torpid indifference to him, by the same sleepy and inert poise that he remembered so vivdly, so sweetly, and so miserably from the first time she had seen him and ignored him at the packed penny-ante blackjack game in the living room of the enlisted men's apartment.

Из-за ее полнейшего равнодушия к нему Нейтли совсем пал духом. Вот точно так же сонно и вяло посмотрела она на него во время их первой встречи на квартире сержантско-рядового состава, когда рядовые резались в очко, – посмотрела и отвернулась. Сколько раз потом с такой отчетливостью, сладостью и горечью вспоминал он этот взгляд.

Her lax mouth hung open in a perfect O, and God alone knew at what her glazed and smoky eyes were staring in such brute apathy.

Ее безвольный рот был слегка приоткрыт, будто она собиралась произнести "О", и одному богу было известно, на чем она остановила ленивый, как у коровы, подернутый дымкой, апатичный взгляд.

The old man waited tranquilly, watching him with a discerning smile that was both scornful and sympathetic. A lissome, blond, sinuous girl with lovely legs and honey-colored skin laid herself out contentedly on the arm of the old man's chair and began molesting his angular, pale, dissolute face languidly and coquettishly.

Старик спокойно дожидался ответа, наблюдая за Нейтли с гнусной улыбкой.

Nately stiffened with resentment and hostility at the sight of such lechery in a man so old. He turned away with a sinking heart and wondered why he simply did not take his own girl and go to bed. This sordid, vulturous, diabolical old man reminded Nately of his father because the two were nothing at all alike. Nately's father was a courtly white-haired gentleman who dressed impeccably; this old man was an uncouth bum. Nately's father was a sober, philosophical and responsible man; this old man was fickle and licentious. Nately's father was discreet and cultured; this old man was a boor. Nately's father believed in honor and knew the answer to everything; this old man believed in nothing and had only questions. Nately's father had a distinguished white mustache; this old man had no mustache at all. Nately's father-and everyone else's father Nately had ever met-was dignified, wise and venerable; this old man was utterly repellent, and Nately plunged back into debate with him, determined to repudiate his vile logic and insinuations with an ambitious vengeance that would capture the attention of the bored, phlegmatic girl he had fallen so intensely in love with and win her admiration forever.

Нейтли ввязался с ним в спор не только из решимости опровергнуть порочную логику и клеветнические утверждения, но и желая привлечь к себе внимание и вызвать восхищение этой скучающей флегматичной девицы, в которую он был так страстно влюблен.

'Well, frankly, I don't know how long America is going to last,' he proceeded dauntlessly.

– Ну... честно говоря, я не знаю, сколько просуществует Америка, – отважно продолжал он.

'I suppose we can't last forever if the world itself is going to be destroyed someday.

– Я так полагаю, если рано или поздно погибнет мир, то и Америка не вечна.

But I do know that we're going to survive and triumph for a long, long time.'

Но зато я знаю точно: сейчас мы выживем, и наш триумф будет продолжаться долго, очень долго.

'For how long?' mocked the profane old man with a gleam of malicious elation.

– Но все же, как долго? – подначивал старикашка в порыве злорадного воодушевления.

'Not even as long as the frog?'

– Надеюсь, не дольше, чем проживет лягушачье племя?

'Much longer than you or me,' Nately blurted out lamely.

– Во всяком случае, гораздо дольше, чем проживем мы с вами, – неудачно выпалил Нейтли.

' Oh, is that all!

– Только и всего-то!

That won't be very much longer then, considering that you're so gullible and brave and that I am already such an old, old man.'

Это не так уж много, если учесть, что вы слишком храбры и легковерны, а я слишком стар.

'How old are you?' Nately asked, growing intrigued and charmed with the old man in spite of himself.

– Сколько же вам лет? – полюбопытствовал Нейтли.

' A hundred and seven.'

– Сто семь.

The old man chuckled heartily at Nately's look of chagrin. 'I see you don't believe that either.'

– Заметив досаду Нейтли, старикашка добродушно захихикал: – Я вижу, вы не верите?

'I don't believe anything you tell me,' Nately replied, with a bashful mitigating smile.

– Я не верю ни единому вашему слову, – ответил Нейтли. Застенчивая улыбка тронула его губы.

'The only thing I do believe is that America is going to win the war.'

– Я твердо верю только в одно: эту войну Америка выиграет.

'You put so much stock in winning wars,' the grubby iniquitous old man scoffed.

– Что вы все твердите выиграет да выиграет, -усмехнулся шальной, замызганный старикашка.

'The real trick lies in losing wars, in knowing which wars can be lost.

– Надо знать, какие войны можно проигрывать, и уметь это делать – в этом вся штука.

Italy has been losing wars for centuries, and just see how splendidly we've done nonetheless.

Италия столетиями проигрывала войны, а тем не менее посмотрите, как отлично у нас идут дела.

France wins wars and is in a continual state of crisis.

Франция выигрывает войны и никогда не вылезает из кризиса.

Germany loses and prospers.

Германия проигрывает и процветает.

Look at our own recent history. Italy won a war in Ethiopia and promptly stumbled into serious trouble.

Возьмем, к примеру, недавнее прошлое нашей страны, Италия победила Эфиопию и тут же влипла в неприятнейшую историю.

Victory gave us such insane delusions of grandeur that we helped start a world war we hadn't a chance of winning.

В результате победы мы стали страдать такой безумной манией величия, что помогли развязать мировую войну, выиграть которую у нас не было ни малейшего шанса.

But now that we are losing again, everything has taken a turn for the better, and we will certainly come out on top again if we succeed in being defeated.'

Зато теперь мы снова проигрываем войну, и все оборачивается к лучшему. И мы наверняка снова пойдем в гору, если ухитримся, чтобы нас хорошенько расколошматили.

Nately gaped at him in undisguised befuddlement.

Нейтли смотрел на него с нескрываемым недоумением.

'Now I really don't understand what you're saying.

– Теперь я в самом деле не понимаю, о чем вы толкуете.

You talk like a madman.'

Вы рассуждаете, как ненормальный.

'But I live like a sane one.

– Наоборот. Я самый нормальный.

I was a fascist when Mussolini was on top, and I am an anti-fascist now that he has been deposed.

Я был фашистом при Муссолини, а теперь его свергли и я – антифашист.

I was fanatically pro-German when the Germans were here to protect us against the Americans, and now that the Americans are here to protect us against the Germans I am fanatically pro-American.

Я был до фанатизма настроен пронемецки, когда немцы пришли сюда, чтобы защитить нас от американцев. Теперь, когда сюда пришли американцы, чтобы защитить нас от немцев, я -фанатичный проамериканец.

I can assure you, my outraged young friend'-the old man's knowing, disdainful eyes shone even more effervescently as Nately's stuttering dismay increased-'that you and your country will have a no more loyal partisan in Italy than me-but only as long as you remain in Italy.'

Позвольте заверить вас, мой юный разгневанный друг, что у вас в вашей стране не найдется более преданного сторонника в Италии, чем я. Разумеется, пока вы здесь остаетесь.

'But,' Nately cried out in disbelief, 'you're a turncoat!

– Так вы хамелеон! – воскликнул Нейтли, не веря своим ушам.

A time-server!

– Вы – флюгер!

A shameful, unscrupulous opportunist!'

Бесстыжий, неразборчивый приспособленец!

'I am a hundred and seven years old,' the old man reminded him suavely.

– Мне сто семь лет, – учтиво напомнил старикашка.

'Don't you have any principles?'

– Неужели у вас нет никаких принципов?

' Of course not.'

– Конечно, нет.

'No morality?'

– И морали?

'Oh, I am a very moral man,' the villainous old man assured him with satiric seriousness, stroking the bare hip of a buxom black-haired girl with pretty dimples who had stretched herself out seductively on the other arm of his chair. He grinned at Nately sarcastically as he sat between both naked girls in smug and threadbare splendor, with a sovereign hand on each.

– О, я человек суровой морали, – с иронической серьезностью заверил его старый негодяй, похлопывая по бедру пухлую брюнетку, примостившуюся на подлокотнике его кресла.

'I can't believe it,' Nately remarked grudgingly, trying stubbornly not to watch him in relationship to the girls. 'I simply can't believe it.'

– Не верится... – проворчал Нейтли.

'But it's perfectly true.

– Все это истинная правда! Ей-богу!

When the Germans marched into the city, I danced in the streets like a youthful ballerina and shouted,

Когда немцы вступали в город, я приплясывал на улице, как молоденькая балерина и до хрипоты кричал:

«Heil Hitler!» until my lungs were hoarse.

"Хайль Гитлер!"

I even waved a small Nazi flag that I snatched away from a beautiful little girl while her mother was looking the other way.

Я даже размахивал нацистским флажком, который вырвал у одной славной девчушки, когда ее мама отвернулась.

When the Germans left the city, I rushed out to welcome the Americans with a bottle of excellent brandy and a basket of flowers.

Но вот немцы оставили город, и я выскочил на улицу с бутылкой отличного брэнди и корзиной цветов, чтобы приветствовать американцев.

The brandy was for myself, of course, and the flowers were to sprinkle upon our liberators.

Бренди, конечно, предназначалось для меня самого, а цветы – чтобы осыпать наших освободителей.

There was a very stiff and stuffy old major riding in the first car, and I hit him squarely in the eye with a red rose.

Помню, в головной машине ехал суровый, чванливый пожилой майор: я угодил ему красной розой прямо в глаз.

A marvelous shot!

Великолепный бросок!

You should have seen him wince.'

Видели бы вы, какую он скорчил рожу!

Nately gasped and was on his feet with amazement, the blood draining from his cheeks.

Нейтли так и ахнул:

' Major-de Coverley!' he cried.

– Майор де Каверли!..

'Do you know him?' inquired the old man with delight.

– А вы его знаете? – восторженно воскликнул старик.

'What a charming coincidence!'

– Какое милое совпадение!

Nately was too astounded even to hear him.

Нейтли не слушал его: он был слишком огорошен.

'So you're the one who wounded Major – de Coverley!' he exclaimed in horrified indignation.

– Так это вы ранили майора де Каверли! -воскликнул вне себя от негодования.

'How could you do such a thing?'

– Да как у вас рука поднялась?

The fiendish old man was unperturbed.

Старый черт и бровью не повел:

'How could I resist, you mean.

– Вы лучше спросите, мог ли я удержаться?

You should have seen the arrogant old bore, sitting there so sternly in that car like the Almighty Himself, with his big, rigid head and his foolish, solemn face.

Видели бы вы этого надменного старого болвана, который восседал в машине с таким важным видом, будто он всемогущий бог. Он сидел, не поворачивая своей дурацкой и торжественной морды.

What a tempting target he made!

Это была такая соблазнительная мишень.

I got him in the eye with an American Beauty rose.

Я вмазал ему прямо в глаз розой сорта "американская красавица".

I thought that was most appropriate. Don't you?'

По-моему, вполне подходящий снаряд, а?

'That was a terrible thing to do!' Nately shouted at him reproachfully.

– Это ужасно! – крикнул Нейтли возмущенно.

' A vicious and criminal thing!

– Это злодейство, преступление.

Major-de Coverley is our squadron executive officer!'

Майор де Каверли – начальник штаба нашей эскадрильи.

'Is he?' teased the unregenerate old man, pinching his pointy jaw gravely in a parody of repentance.

– Ах вот оно что! – издевательски проговорил старикашка. Он с плутоватым раскаянием ущипнул себя за остренький подбородочек.

'In that case, you must give me credit for being impartial.

– Прошу вас поверить, что я действовал совершенно беспристрастно.

When the Germans rode in, I almost stabbed a robust young Oberleutnant to death with a sprig of edelweiss.'

Когда в город въезжали немцы, я пребольно уколол веткой эдельвейса здоровенного молодого обер-лейтенанта.

Nately was appalled and bewildered by the abominable old man's inability to perceive the enormity of his offence.

Больше всего Нейтли смущало и даже пугало то, что этот противный старикашка не способен был даже понять всю низость своей хулиганской выходки.

'Don't you realize what you've done?' he scolded vehemently.

– Да как вы не понимаете, что вы наделали! -бушевал Нейтли.

'Major-de Coverley is a noble and wonderful person, and everyone admires him.'

– Майор де Каверли – благородный, чудесный человек, им восхищаются все.

'He's a silly old fool who really has no right acting like a silly young fool.

– Он старый болван, который не имеет права вести себя, как молодой болван.

Where is he today?

Где он теперь? Что с ним сталось?

Dead?'

Умер?

Nately answered softly with somber awe.

Нейтли ответил почтительно, с мягкой печалью в голосе:

'Nobody knows. He seems to have disappeared.' 'You see? Imagine a man his age risking what little life he has left for something so absurd as a country.' Nately was instantly up in arms again. 'There is nothing so absurd about risking your life for your country!' he declared. 'Isn't there?' asked the old man. 'What is a country? A country is a piece of land surrounded on all sides by boundaries, usually unnatural. Englishmen are dying for England, Americans are dying for America, Germans are dying for Germany, Russians are dying for Russia. There are now fifty or sixty countries fighting in this war. Surely so many countries can't all be worth dying for.' 'Anything worth living for,' said Nately, 'is worth dying for.' 'And anything worth dying for,' answered the sacrilegious old man, 'is certainly worth living for. You know, you're such a pure and naive young man that I almost feel sorry for you. How old are you? Twenty-five? Twenty-six?' 'Nineteen,' said Nately. 'I'll be twenty in January.' 'If you live.' The old man shook his head, wearing, for a moment, the same touchy, meditating frown of the fretful and disapproving old woman. 'They are going to kill you if you don't watch out, and I can see now that you are not going to watch out. Why don't you use some sense and try to be more like me? You might live to be a hundred and seven, too.' 'Because it's better to die on one's feet than live on one's knees,' Nately retorted with triumphant and lofty conviction. 'I guess you've heard that saying before.' 'Yes, I certainly have,' mused the treacherous old man, smiling again. 'But I'm afraid you have it backward. It is better to live on one's feet than die on one's knees. That is the way the saying goes.' 'Are you sure?' Nately asked with sober confusion. 'It seems to make more sense my way.' 'No, it makes more sense my way. Ask your friends.'

– Никто не знает... Он исчез...

Nately turned to ask his friends and discovered they had gone. Yossarian and Dunbar had both disappeared.

Нейтли обернулся на своих приятелей и обнаружил, что Йоссариан и Данбэр, как и Заморыш Джо, исчезли.

The old man roared with contemptuous merriment at Nately's look of embarrassed surprise.

При виде озадаченного лица Нейтли старикашка разразился оскорбительным смехом.

Nately's face darkened with shame.

Нейтли вспыхнул, щеки его заалели.

He vacillated helplessly for a few seconds and then spun himself around and fled inside the nearest of the hallways in search of Yossarian and Dunbar, hoping to catch them in time and bring them back to the rescue with news of the remarkable clash between the old man and Major-de Coverley. All the doors in the hallways were shut.

Несколько мгновений он беспомощно озирался, а затем ринулся в ближайший коридор на поиски Йоссариана и Данбэра, намереваясь рассказать им об удивительном случае – о том, что произошло между старикашкой и майором де Каверли, но в коридоре все двери были заперты.

There was light under none.

Ни под одной дверью не пробивался свет.

It was already very late.

Было уже слишком поздно.

Nately gave up his search forlornly.

Помрачневший Нейтли прекратил поиски.

There was nothing left for him to do, he realized finally, but get the girl he was in love with and lie down with her somewhere to make tender, courteous love to her and plan their future together; but she had gone off to bed, too, by the time he returned to the sitting room for her, and there was nothing left for him to do then but resume his abortive discussion with the loathsome old man, who rose from his armchair with jesting civility and excused himself for the night, abandoning Nately there with two bleary-eyed girls who could not tell him into which room his own whore had gone and who padded off to bed several seconds later after trying in vain to interest him in themselves, leaving him to sleep alone in the sitting room on the small, lumpy sofa.

Вскоре он понял, что самое лучшее – вернуться к своей возлюбленной и поговорить с ней о будущем. Но когда он появился в гостиной, его девица уже ушла спать. Нейтли решил было возобновить бесплодную дискуссию с забубенным старикашкой. Однако тот встал с кресла и, извинившись с утрированной вежливостью, оставил Нейтли в гостиной, где ему предстояло ночевать в одиночестве на крохотном ухабистом диванчике – все девицы к тому времени уже разошлись кто куда. На следующее утро Нейтли проснулся чуть свет, с болью в затылке, с трудом соображая, куда он попал.

Nately was a sensitive, rich, good-looking boy with dark hair, trusting eyes, and a pain in his neck when he awoke on the sofa early the next morning and wondered dully where he was.

Нейтли был чувствительным парнем с приятной наружностью. У него были темные волосы, доверчивые глаза, счастливое детство и обеспеченные родители.