Текст книги "Уловка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 64 страниц)

Aarfy had been no use to Yossarian as a navigator or as anything else, and Yossarian drove him back from the nose vehemently each time so that they would not clutter up each other's way if they had to scramble suddenly for safety.

Аарфи не был нужен Йоссариану ни как штурман, ни в любом другом качестве, поэтому Йоссариан каждый раз гнал его в шею, чтобы тот не мешал ему в носовой части, если вдруг придется прокладывать себе путь к спасению.

Once Yossarian had driven him back from the nose, Aarfy was free to cower on the floor where Yossarian longed to cower, but he stood bolt upright instead with his stumpy arms resting comfortably on the backs of the pilot's and co-pilot's seats, pipe in hand, making affable small talk to McWatt and whoever happened to be co-pilot and pointing out amusing trivia in the sky to the two men, who were too busy to be interested. McWatt was too busy responding at the controls to Yossarian's strident instructions as Yossarian slipped the plane in on the bomb run and then whipped them all away violently around the ravenous pillars of exploding shells with curt, shrill, obscene commands to McWatt that were much like the anguished, entreating nightmare yelpings of Hungry Joe in the dark.

Тем самым Йоссариан предоставлял Аарфи прекрасную возможность дрожать от страха на том месте, где так страстно желал дрожать он сам. Аарфи же вместо этого предпочитал торчать рядом с первым и вторым пилотами, удобно положив свои толстенькие руки на спинки их кресел, и, не выпуская из пальцев трубочки, дружески болтать с Макуоттом и вторым пилотом о всяких пустяках. Правда, оба летчика были слишком заняты для того, чтобы разглядывать в небе какую-нибудь занятную ерунду, на которую пытался обратить их внимание Аарфи. Макуотт был поглощен выполнением отрывистых команд Йоссариана, требовавшего то вывести корабль на боевой курс, то энергично отворачивать от грозных огненных столбов. Его резкие, визгливые выкрики очень напоминали полные мольбы и муки кошмарные вопли Заморыша Джо, голосившего по ночам.

Aarfy would puff reflectively on his pipe throughout the whole chaotic clash, gazing with unruffled curiosity at the war through McWatt's window as though it were a remote disturbance that could not affect him.

Во время этого громыхающего хаоса Аарфи по привычке посасывал трубку, глядя с безмятежным любопытством сквозь стекло кабины на войну, как будто это была какая-то далекая неприятность, его лично не касавшаяся.

Aarfy was a dedicated fraternity man who loved cheerleading and class reunions and did not have brains enough to be afraid.

Аарфи свято хранил верность своей молодежной организации, любил повеселиться на сборищах бывших одноклассников, одним словом, был не настолько умен, чтобы испытывать чувство страха.

Yossarian did have brains enough and was, and the only thing that stopped him from abandoning his post under fire and scurrying back through the crawlway like a yellow-bellied rat was his unwillingness to entrust the evasive action out of the target area to anybody else.

Йоссариан же был достаточно умен, чтобы испытывать страх, и единственное, что мешало ему бросить свой пост, скользнув в лаз, как желтопузая крыса, – это его нежелание доверить кому-нибудь руководство противозенитным маневром при выходе из района цели.

There was nobody else in the world he would honor with so great a responsibility. There was nobody else he knew who was as big a coward.

В целом мире не было никого, кому он мог бы оказать столь высокую честь и перепоручить такое ответственное дело, ибо он не знал в мире другого такого же величайшего труса.

Yossarian was the best man in the group at evasive action, but had no idea why.

Йоссариан был непревзойденным мастером в авиаполку по части противозенитного маневра.

There was no established procedure for evasive action.

Никаких установленных правил выполнения противозенитного маневра не существовало.

All you needed was fear, and Yossarian had plenty of that, more fear than Orr or Hungry Joe, more fear than Dunbar, who had resigned himself submissively to the idea that he must die someday.

Страх – это все, что было нужно для успеха, а у Йоссариана страха всегда было хоть отбавляй. В нем гнездилось больше страха, чем в Орре или Заморыше Джо и даже в Данбэре, который покорно смирился с мыслью, что все равно когда-нибудь придется подохнуть.

Yossarian had not resigned himself to that idea, and he bolted for his life wildly on each mission the instant his bombs were away, hollering,

Йоссариан же не поддавался этой мысли и в каждом полете отчаянно спасал собственную шкуру. Едва бомбы успевали оторваться от машины, как он орал Макуотту:

'Hard, hard, hard, hard, you bastard, hard!' at McWatt and hating McWatt viciously all the time as though McWatt were to blame for their being up there at all to be rubbed out by strangers, and everybody else in the plane kept off the intercom, except for the pitiful time of the mess on the mission to Avignon when Dobbs went crazy in mid-air and began weeping pathetically for help.

"Жми, жми, жми, жми, сволочь ты эдакая, жми!", дико ненавидя при этом Макуотта, как будто именно он, Макуотт, был повинен в том, что они оказались в таком месте, где их могут начисто изничтожить. И тогда все в самолете отключались от переговорного устройства. Было лишь одно прискорбное исключение – во время свистопляски над Авиньоном, когда Доббс рехнулся и начал душераздирающим голосом взывать:

'Help him, help him,' Dobbs sobbed.

– Помогите ему! Помогите! Помогите!

' Help him, help him.'

Помогите ему!

'Help who?

– Кому помочь?

Help who?' called back Yossarian, once he had plugged his headset back into the intercom system, after it had been jerked out when Dobbs wrested the controls away from Huple and hurled them all down suddenly into the deafening, paralyzing, horrifying dive which had plastered Yossarian helplessly to the ceiling of the plane by the top of his head and from which Huple had rescued them just in time by seizing the controls back from Dobbs and leveling the ship out almost as suddenly right back in the middle of the buffeting layer of cacophonous flak from which they had escaped successfully only a moment before.

Помочь кому? – кричал в ответ Йоссариан. Он только что снова включил свой шлемофон в переговорное устройство, после того как связь была временно нарушена по вине Доббса: Доббс выхватил штурвал у Хьюпла и вдруг ни с того ни с сего швырнул их в оглушающее, оцепеняющее, жуткое пике, отчего Йоссариан беспомощно прилип макушкой к потолку кабины. Хьюпл едва успел вывести их из пике, вырвав штурвал у Доббса, и тут же вернул корабль обратно, прямо в какофонию зенитного огня, в самую гущу вздымающихся пластов дыма, откуда они так благополучно выбрались минутой раньше.

Oh, God! Oh, God, oh, God, Yossarian had been pleading wordlessly as he dangled from the ceiling of the nose of the ship by the top of his head, unable to move.

"О боже, боже, боже", – беззвучно твердил Йоссариан, свисая с потолка кабины. Он не мог пошевельнуть пальцем.

'The bombardier, the bombardier,' Dobbs answered in a cry when Yossarian spoke.

– Бомбардиру! Бомбардиру! – кричал Доббс Йоссариану.

'He doesn't answer, he doesn't answer.

– Он не отвечает! Он не отвечает!

Help the bombardier, help the bombardier.'

Помогите бомбардиру! Бомбардиру помогите!

'I'm the bombardier,' Yossarian cried back at him.

– Я – бомбардир! – орал в переговорное устройство Йоссариан.

' I'm the bombardier.

– Я бомбардир.

I'm all right.

^ мной все в порядке.

I'm all right.'

Все порядке.

'Then help him, help him,' Dobbs begged.

– Тогда помогите ему, помогите ему! – умолял Доббс.

' Help him, help him.'

Помогите ему, помогите ему!

And Snowden lay dying in back.

А в хвосте умирал Сноуден.

Hungry Joe Hungry Joe did have fifty missions, but they were no help.

6. Заморыш Джо У Заморыша Джо на счету было пятьдесят боевых вылетов.

He had his bags packed and was waiting again to go home.

Он уже собрал вещички и теперь сидел на чемоданax, дожидаясь, когда его отпустят домой.

At night he had eerie, ear-splitting nightmares that kept everyone in the squadron awake but Huple, the fifteen-year-old pilot who had lied about his age to get into the Army and lived with his pet cat in the same tent with Hungry Joe.

По ночам его преследовали кошмары, и он издавал жуткие, душераздирающие вопли, которые будили всю эскадрилью, кроме Хьюпла, пятнадцатилетнего второго пилота. Хьюпл скрыл свой возраст, чтобы попасть в армию, и жил вместе со своим любимым котенком в одной палатке с Заморышем Джо.

Huple was a light sleeper, but claimed he never heard Hungry Joe scream.

Хьюпл спал чутко, но утверждал, что не слышит воплей Джо.

Hungry Joe was sick.

Заморыш Джо был человек больной.

'So what?' Doc Daneeka snarled resentfully.

– Ну и что из этого? – обиженно ворчал доктор Дейника.

'I had it made, I tell you. Fifty grand a year I was knocking down, and almost all of it tax-free, since I made my customers pay me in cash.

– Я зашибал пятьдесят тысяч долларов в год и почти не платил налога, потому что брал с пациентов наличными.

I had the strongest trade association in the world backing me up.

Меня поддерживала сильнейшая в мире торговая ассоциация.

And look what happened.

И посмотрите, что вышло.

Just when I was all set to really start stashing it away, they had to manufacture fascism and start a war horrible enough to affect even me.

Как только я все наладил, чтобы развернуться по-настоящему, кому-то понадобилось устроить фашизм и начать войну, да еще такую ужасную, что она коснулась даже меня.

I gotta laugh when I hear someone like Hungry Joe screaming his brains out every night.

Меня смех разбирает, когда я слышу, как какой-то Заморыш Джо исходит криком каждую ночь.

I really gotta laugh.

Меня просто смех разбирает.

He's sick?

Он, видите ли, болен!

How does he think I feel?'

А каково, интересно, мне?

Hungry Joe was too firmly embedded in calamities of his own to care how Doc Daneeka felt.

Заморыш Джо был слишком занят собственными горестями, чтобы еще интересоваться самочувствием доктора Дейники.

There were the noises, for instance.

Взять хотя бы шум.

Small ones enraged him and he hollered himself hoarse at Aarfy for the wet, sucking sounds he made puffing on his pipe, at Orr for tinkering, at McWatt for the explosive snap he gave each card he turned over when he dealt at blackjack or poker, at Dobbs for letting his teeth chatter as he went blundering clumsily about bumping into things.

Самый легкий шум приводил Джо в ярость, и он орал до хрипоты: на Аарфи – за то, что тот причмокивает, когда сосет свою трубку; на Орра -когда тот паял; на Макуотта – за то, что тот щелкает картами, когда играет в очко или покер; на Доббса за то, что у него лязгают зубы, когда, спотыкаясь, он налетает на все, что лежит или стоит на его пути.

Hungry Joe was a throbbing, ragged mass of motile irritability.

Заморыш Джо был просто комком обнаженных нервов.

The steady ticking of a watch in a quiet room crashed like torture against his unshielded brain.

Часы, монотонно тикавшие в тишине палатки, точно молотком, били его по темени.

'Listen, kid,' he explained harshly to Huple very late one evening, 'if you want to live in this tent, you've got to do like I do.

Однажды поздним вечером он раздраженно заявил Хьюплу: – Вот что, малыш, если хочешь жить со мной в одной палатке, тебе придется подчиняться моим правилам.

You've got to roll your wrist watch up in a pair of wool socks every night and keep it on the bottom of your foot locker on the other side of the room.'

Изволь каждый вечер заворачивать свои часы в шерстяные носки и класть их на дно ящика для обуви, который стоит вон у той стенки.

Huple thrust his jaw out defiantly to let Hungry Joe know he couldn't be pushed around and then did exactly as he had been told.

Хьюпл воинственно выдвинул нижнюю челюсть, давая понять, что уступать не намерен, после чего стал делать то, что от него требовал Джо.

Hungry Joe was a jumpy, emaciated wretch with a fleshless face of dingy skin and bone and twitching veins squirming subcutaneously in the blackened hollows behind his eyes like severed sections of snake.

Заморыш Джо был издерганным несчастным существом с костлявой, тощей, землистого цвета физиономией.

It was a desolate, cratered face, sooty with care like an abandoned mining town.

На этом будто закопченном лице с глубоко запавшими глазами и щеками было написано отчаяние, и это лицо чем-то напоминало заброшенный шахтерский поселок.

Hungry Joe ate voraciously, gnawed incessantly at the tips of his fingers, stammered, choked, itched, sweated, salivated, and sprang from spot to spot fanatically with an intricate black camera with which he was always trying to take pictures of naked girls.

Заморыш Джо жадно ел, грыз ногти, заикался, задыхался, чесался, потел, брызгал слюной и метался с места на место, как безумный, со своим фотоаппаратом, постоянно пытаясь снимать обнаженных девиц.

They never came out.

Снимки никогда не получались.

He was always forgetting to put film in the camera or turn on lights or remove the cover from the lens opening.

Он забывал или вставить пленку в аппарат, или снять крышку с объектива, или ему не хватало света.

It wasn't easy persuading naked girls to pose, but Hungry Joe had the knack.

Убедить девушек позировать голышом не так-то просто, но Заморыш Джо знал один хитрый прием.

'Me big man,' he would shout. 'Me big photographer from Life magazine.

– Моя большой люди, – кричал он, – моя большой фотограф из журнала "Лайф"!

Big picture on heap big cover. Si, si, si!

Большой снимок на большой обложка!

Hollywood star.

Звезда Голливуд!

Multi dinero.

Много-много деньги.

Multi divorces.

Много-много разводов.

Multi ficky-fick all day long.'

Много-много шуры-муры целый день.

Few women anywhere could resist such wily cajolery, and prostitutes would spring to their feet eagerly and hurl themselves into whatever fantastic poses he requested for them.

Редкая женщина могла устоять перед таким коварным обольстителем. Проститутки с готовностью шли ему навстречу.

Women killed Hungry Joe.

Женщины доконали Заморыша Джо.

His response to them as sexual beings was one of frenzied worship and idolatry.

Его отношение к ним можно было назвать идолопоклонством.

They were lovely, satisfying, maddening manifestations of the miraculous, instruments of pleasure too powerful to be measured, too keen to be endured, and too exquisite to be intended for employment by base, unworthy man.

В его глазах они были прелестным, умопомрачительным, волшебным инструментом наслаждения – слишком сильного, чтобы его измерить, слишком острого, чтобы вынести, и слишком возвышенного, чтобы о нем мог даже помыслить низкий, недостойный мужчина.

He could interpret their naked presence in his hands only as a cosmic oversight destined to be rectified speedily, and he was driven always to make what carnal use of them he could in the fleeting moment or two he felt he had before Someone caught wise and whisked them away. He could never decide whether to furgle them or photograph them, for he had found it impossible to do both simultaneously. In fact, he was finding it almost impossible to do either, so scrambled were his powers of performance by the compulsive need for haste that invariably possessed him.

Когда перед ним оказывались обнаженные девицы, он никак не мог решить: то ли заключать их в объятия, то ли фотографировать. В результате он не делал ни того, ни другого.

The pictures never came out, and Hungry Joe never got in.

Во всяком случае, снимки никогда не получались.

The odd thing was that in civilian life Hungry Joe really had been a photographer for Life magazine.

Однако самым удивительным было то, что в мирное время Заморыш Джо действительно работал фоторепортером в "Лайфе".

He was a hero now, the biggest hero the Air Force had, Yossarian felt, for he had flown more combat tours of duty than any other hero the Air Force had.

Сейчас он был героем, самым большим, по мнению Йоссариана, героем в рядах военно-воздушных сил, потому что на его счету было больше боевых вылетов, чем у любого другого героя.

He had flown six combat tours of duty.

Он выполнил шесть норм боевых вылетов.

Hungry Joe had finished flying his first combat tour of duty when twenty-five missions were all that were necessary for him to pack his bags, write happy letters home and begin hounding Sergeant Towser humorously for the arrival of the orders rotating him back to the States.

Заморыш Джо выполнил первую норму, когда требовалось всего двадцать пять вылетов, чтобы начать собирать вещички, писать домой жизнерадостные письма и добродушно допекать сержанта Таусера вопросом, не пришел ли приказ об отправке домой, в Штаты.

While he waited, he spent each day shuffling rhythmically around the entrance of the operations tent, making boisterous wisecracks to everybody who came by and jocosely calling Sergeant Towser a lousy son of a bitch every time Sergeant Towser popped out of the orderly room.

В ожидании этого радостного известия он проводил каждый день, околачиваясь возле палатки оперативного отдела, громко отпускал шуточки по адресу каждого проходившего мимо и, улыбаясь, величал паршивым сукиным сыном сержанта Таусера, когда тот выскакивал из дверей штаба.

Hungry Joe had finished flying his first twenty-five missions during the week of the Salerno beachhead, when Yossarian was laid up in the hospital with a burst of clap he had caught on a low-level mission over a Wac in bushes on a supply flight to Marrakech.

Заморыш Джо налетал свои первые двадцать пять заданий в ту неделю, когда шли бои за плацдарм для высадки в Салерно и когда Йоссариана уложили в госпиталь с триппером, который он подцепил в кустах во время бреющего полета над одной дамой из женского вспомогательного корпуса в Маракеше, куда его посылали за боеприпасами.

Yossarian did his best to catch up with Hungry Joe and almost did, flying six missions in six days, but his twenty-third mission was to Arezzo, where Colonel Nevers was killed, and that was as close as he had ever been able to come to going home.

Йоссариан изо всех сил старался догнать Заморыша Джо, и это ему почти удалось – он сделал шесть боевых вылетов за шесть дней, но в день его двадцать третьего вылета в район Ареццо, когда Йоссариану оставалась самая малость до отправки домой, убили полковника Неверса.

The next day Colonel Cathcart was there, brimming with tough pride in his new outfit and celebrating his assumption of command by raising the number of missions required from twenty-five to thirty.

А на следующий день появился полковник Кэткарт, в новеньком мундире, сияющий и самодовольный, и отметил свое вступление в должность тем, что увеличил количество обязательных боевых вылетов с двадцати пяти до тридцати.

Hungry Joe unpacked his bags and rewrote the happy letters home.

Заморыш Джо распаковал свои чемоданы и написал домой новое письмо, но уже не такое жизнерадостное, как предыдущее.

He stopped hounding Sergeant Towser humorously.

Он перестал добродушно допекать сержанта Таусера.

He began hating Sergeant Towser, focusing all blame upon him venomously, even though he knew Sergeant Towser had nothing to do with the arrival of Colonel Cathcart or the delay in the processing of shipping orders that might have rescued him seven days earlier and five times since.

Он начал его ненавидеть лютой ненавистью, хотя и знал, что сержант ни в чем не виноват: ни в том, что прибыл полковник Кэткарт; ни в том, что задержали приказ об отправке Джо домой. А ведь поступи этот приказ на неделю раньше – и все было бы о'кей.

Hungry Joe could no longer stand the strain of waiting for shipping orders and crumbled promptly into ruin every time he finished another tour of duty.

Заморыш Джо не мог больше выдержать напряженного ожидания и, едва закончив очередной цикл боевых заданий, впадал а состояние полного душевного расстройства.

Each time he was taken off combat status, he gave a big party for the little circle of friends he had.

Всякий раз, когда его снимали с боевых вылетов, он устраивал выпивку для узкого круга друзей.

He broke out the bottles of bourbon he had managed to buy on his four-day weekly circuits with the courier plane and laughed, sang, shuffled and shouted in a festival of inebriated ecstasy until he could no longer keep awake and receded peacefully into slumber.

Четыре дня в неделю он летал на связном самолете по тыловым базам и попутно закупал виски "Бурбон". За сим следовали щедрые возлияния. Заморыш хохотал, пел, метался и орал в пьяном экстазе, пока хватало сил, и наконец мирно погружался в дремоту.

As soon as Yossarian, Nately and Dunbar put him to bed he began screaming in his sleep.

Йоссариан, Нейтли и Данбэр укладывали его в постель, и тут он начинал визжать во сне.

In the morning he stepped from his tent looking haggard, fearful and guilt-ridden, an eaten shell of a human building rocking perilously on the brink of collapse.

Утром Заморыш Джо выходил из палатки измученный, перепуганный, истерзанный чувством собственной вины, – не человек, а изъеденная оболочка человека.

The nightmares appeared to Hungry Joe with celestial punctuality every single night he spent in the squadron throughout the whole harrowing ordeal when he was not flying combat missions and was waiting once again for the orders sending him home that never came.

Кошмары посещали Заморыша Джо с потрясающей регулярностью каждую ночь после того, как он, выполнив норму боевых вылетов, перестал летать на задания. Он все ждал приказа об отправке домой, а приказ так и не приходил, и это было для него слишком мучительным испытанием.

Impressionable men in the squadron like Dobbs and Captain Flume were so deeply disturbed by Hungry Joe's shrieking nightmares that they would begin to have shrieking nightmares of their own, and the piercing obscenities they flung into the air every night from their separate places in the squadron rang against each other in the darkness romantically like the mating calls of songbirds with filthy minds.

Впечатлительных людей в эскадрилье, таких, как Доббс и капитан Флюм, жуткие вопли Заморыша Джо настолько выводили из себя, что они тоже начинали вопить в своих палатках.

Colonel Korn acted decisively to arrest what seemed to him to be the beginning of an unwholesome trend in Major Major's squadron.

Подполковник Корн принял решительные меры по пресечению нездоровых тенденций в эскадрилье майора Майора.

The solution he provided was to have Hungry Joe fly the courier ship once a week, removing him from the squadron for four nights, and the remedy, like all Colonel Korn's remedies, was successful.

Он приказал, чтобы Заморыш Джо четыре раза в неделю летал на связном самолете, что освобождало эскадрилью от его присутствия на четыре ночи, и эта мера, как и все меры подполковника Корна, оказалась целительной.

Every time Colonel Cathcart increased the number of missions and returned Hungry Joe to combat duty, the nightmares stopped and Hungry Joe settled down into a normal state of terror with a smile of relief.

Стоило полковнику Кэткарту увеличить число боевых полетов и возвратить Заморыша Джо в строй, кошмары прекращались и Заморыш Джо с улыбкой облегчения возвращался в состояние нормального повседневного страха.

Yossarian read Hungry Joe's shrunken face like a headline.

Йоссариан читал лицо Заморыша Джо так же ясно, как аршинный заголовок в газете.

It was good when Hungry Joe looked bad and terrible when Hungry Joe looked good.

Если Заморыш Джо выглядел хорошо, это было плохо, а если он выглядел плохо, это было хорошо.

Hungry Joe's inverted set of responses was a curious phenomenon to everyone but Hungry Joe, who denied the whole thing stubbornly.

Ненормальная реакция Заморыша Джо озадачивала всех, кроме самого Джо, который упрямо отрицал все.

'Who dreams?' he answered, when Yossarian asked him what he dreamed about.

– Кому снилось? – недоумевал он, когда Йоссариан спрашивал, что ему снилось.

'Joe, why don't you go see Doc Daneeka?' Yossarian advised.

– Джо, ты бы наведался к доктору Дейнике, -советовал Йоссариан.

'Why should I go see Doc Daneeka?

– Зачем мне к нему наведываться?

I'm not sick.'

Я не больной.

'What about your nightmares?'

– Тебя кошмары не мучат?

'I don't have nightmares,' Hungry Joe lied. 'Maybe he can do something about them.' 'There's nothing wrong with nightmares,' Hungry Joe answered.

– Нет у меня никаких кошмаров, – врал Заморыш

^Дж

°.

'Everybody has nightmares.'

– Всем снятся кошмары.

Yossarian thought he had him.

Йоссариану показалось, что он понял его.

'Every night?' he asked.

– Каждую ночь? – спросил он.

'Why not every night?' Hungry Joe demanded.

– А почему бы и не каждую? – отрезал Заморыш

^Джо

.

And suddenly it all made sense.

Внезапно во всем этом появился смысл.

Why not every night, indeed?

В самом деле, почему бы и не каждую ночь?

It made sense to cry out in pain every night.

Изливать каждую ночь в крике свою душевную боль – право же, это не лишено смысла.

It made more sense than Appleby, who was a stickler for regulations and had ordered Kraft to order Yossarian to take his Atabrine tablets on the flight overseas after Yossarian and Appleby had stopped talking to each other.

Во всяком случае, в этом больше смысла, чем в поведении Эпплби, который в тупой приверженности уставам заставил Крафта приказать Йоссариану, чтобы тот перед полетом за океан принял таблетки атабрина. Это случилось после того, как Йоссариан и Эпплби перестали разговаривать друг с другом.

Hungry Joe made more sense than Kraft, too, who was dead, dumped unceremoniously into doom over Ferrara by an exploding engine after Yossarian took his flight of six planes in over the target a second time.

И по сравнению с Крафтом Заморыш Джо тоже оказался умнее: Крафт канул в небытие под Феррарой; он погиб при взрыве одного из двигателей, после того как Йоссариан вторично повел на цель свое звено из шести машин.

The group had missed the bridge at Ferrara again for the seventh straight day with the bombsight that could put bombs into a pickle barrel at forty thousand feet, and one whole week had already passed since Colonel Cathcart had volunteered to have his men destroy the bridge in twenty-four hours.

Семь дней кряду авиаполк мазал по мосту у Феррары, несмотря на то, что прицелы на самолетах гарантировали попадание в бочку из-под огурцов с высоты сорока тысяч футов. А ведь сам полковник Кэткарт, которого никто не тянул за язык, дал слово, что его люди в ближайшие двадцать четыре часа разбомбят мост.

Kraft was a skinny, harmless kid from Pennsylvania who wanted only to be liked, and was destined to be disappointed in even so humble and degrading an ambition. Instead of being liked, he was dead, a bleeding cinder on the barbarous pile whom nobody had heard in those last precious moments while the plane with one wing plummeted.

Крафт был тощий, безобидный малый из Пенсильвании, но его убили, и кровоточащей головешкой, запрятанной в чудовищную кучу металла, он упал на землю вместе с машиной, потерявшей крыло.

He had lived innocuously for a little while and then had gone down in flame over Ferrara on the seventh day, while God was resting, when McWatt turned and Yossarian guided him in over the target on a second bomb run because Aarfy was confused and Yossarian had been unable to drop his bombs the first time.

Он упал в районе Феррары на седьмой день недели, когда господь бог отдыхает. А Макуотт тем временем развернул машину, и Йоссариан вторично повел ее на цель, потому что Аарфи ошибся в расчетах и Йоссариан не смог сбросить бомбы с первого захода.

'I guess we do have to go back again, don't we?' McWatt had said somberly over the intercom.

– Я полагаю, нам надо еще разок зайти, а? -спросил Макуотт по переговорному устройству.

' I guess we do,' said Yossarian.

– По-моему, тоже.

'Do we?' said McWatt.

– Ты уверен? – спросил Макуотт.

' Yeah.'

– Ага.

'Oh, well,' sang McWatt, 'what the hell.'

– Как я рад, как я рад, мы попали к черту в ад! -пропел Макуотт.

And back they had gone while the planes in the other flights circled safely off in the distance and every crashing cannon in the Hermann Goering Division below was busy crashing shells this time only at them.

И они полетели обратно, в то время как машины других звеньев разворачивались вдалеке в полной безопасности, так что теперь каждое изрыгающее смерть орудие дивизии Германа Геринга осыпало снарядами только их самолеты.

Colonel Cathcart had courage and never hesitated to volunteer his men for any target available.

Полковник Кэткарт был человек мужественный и без малейших колебаний сам вызывался посылать своих людей на бомбардировку любых целей.

No target was too dangerous for his group to attack, just as no shot was too difficult for Appleby to handle on the ping-pong table.

Ни один объект не был слишком опасен для его полка, так же, как Эпплби был под силу любой удар в настольном теннисе.

Appleby was a good pilot and a superhuman ping-pong player with flies in his eyes who never lost a point.

Эпплби был хороший летчик, а в настольный теннис играл, как бог. Мушки в глазах не мешали ему выигрывать очко за очком.

Twenty-one serves were all it ever took for Appleby to disgrace another opponent.

Двадцать одна подача – все, что ему было нужно, чтобы повергнуть противника в прах.

His prowess on the ping-pong table was legendary, and Appleby won every game he started until the night Orr got tipsy on gin and juice and smashed open Appleby's forehead with his paddle after Appleby had smashed back each of Orr's first five serves.

Его успехи в настольном теннисе стали легендой. Он выигрывал все встречи подряд, пока однажды вечером Орр, нахлебавшись джину с лимонным соком, не трахнул Эпплби по лбу ракеткой за то, что тот выиграл пять очков с первых пяти подач Орра.

Orr leaped on top of the table after hurling his paddle and came sailing off the other end in a running broad jump with both feet planted squarely in Appleby's face.

Орр швырнул ракетку в Эпплби, а затем вскочил на стол и мощным прыжком сиганул с другого конца стола, угодив обеими подошвами прямо в физиономию Эпплби.