Текст книги "Уловка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 64 страниц)

– Я слышал, как он очень громко и внятно сказал, чтобы мы все заткнулись подобру-поздорову.

'I won't punish you,' Lieutenant Scheisskopf swore.

– Я не буду вас наказывать, – клялся лейтенант Шейскопф.

'He says he won't punish me,' said Clevinger.

– Вот увидишь, он меня не накажет, – сказал Клевинджер.

' He'll castrate you,' said Yossarian.

– Он тебя кастрирует, – заверил его Йоссариан.

'I swear I won't punish you,' said Lieutenant Scheisskopf.

– Я клянусь, что не накажу вас! – продолжал лейтенант Шейскопф.

'I'll be grateful to the man who tells me the truth.'

– Я буду чрезвычайно благодарен человеку, который скажет мне правду.

'He'll hate you,' said Yossarian.

– Он будет тебя ненавидеть, – сказал Йоссариан.

' To his dying day he'll hate you.'

– До гробовой доски будет тебя ненавидеть.

Lieutenant Scheisskopf was an R.O.T.C. graduate who was rather glad that war had broken out, since it gave him an opportunity to wear an officer's uniform every day and say 'Men' in a clipped, military voice to the bunches of kids who fell into his clutches every eight weeks on their way to the butcher's block.

Лейтенант Шейскопф был выпускником училища по подготовке офицеров резерва. Он чрезвычайно обрадовался началу войны, поскольку война давала ему возможность щеголять в офицерской форме и отрывисто, по-военному обращаться со словом "Бойцы!" к ораве молодых парней, которые на два месяца попадали ему в когти.

He was an ambitious and humorless Lieutenant Scheisskopf, who confronted his responsibilities soberly and smiled only when some rival officer at the Santa Ana Army Air Force Base came down with a lingering disease.

Честолюбивый, начисто лишенный чувства юмора, лейтенант Шейскопф относился к своим обязанностям с исключительной серьезностью и улыбался, только если какой-нибудь из соперничавших с ним офицеров учебной базы ВВС в Санта-Ана тяжело заболевал.

He had poor eyesight and chronic sinus trouble, which made war especially exciting for him, since he was in no danger of going overseas.

У него было плохое зрение и к тому же хронический гайморит, что делало для него войну особенно привлекательной, поскольку ему не угрожала опасность отправиться на заокеанский театр военных действий.

The best thing about him was his wife and the best thing about his wife was a girl friend named Dori Duz who did whenever she could and had a Wac uniform that Lieutenant Scheisskopfs wife put on every weekend and took off every weekend for every cadet in her husband's squadron who wanted to creep into her.

Самое лучшее, что было у лейтенанта Шейскопфа, – это его жена; самое лучшее, что было у жены, – это ее подружка, по имени Дори Дуз, которая грешила при всяком удобном и даже неудобном случае. Она одалживала супруге лейтенанта Шейскопфа на субботу и воскресенье форму женского вспомогательного корпуса, которую та снимала по желанию любого кадета из эскадрильи мужа.

Dori Duz was a lively little tart of copper-green and gold who loved doing it best in toolsheds, phone booths, field houses and bus kiosks.

Дори Дуз, шустренькая потаскушка с зелеными глазами и копной золотистых волос, предавалась своему любимому занятию в ангарах, телефонных будках, на сторожевых вышках и в автофургонах.

There was little she hadn't tried and less she wouldn't. She was shameless, slim, nineteen and aggressive.

Она была бесстыжая, стройная, напористая. Она испробовала все, что могла, и жаждала испробовать все оставшееся.

She destroyed egos by the score and made men hate themselves in the morning for the way she found them, used them and tossed them aside.

Она растлевала кадетов дюжинами.

Yossarian loved her. She was a marvelous piece of ass who found him only fair. He loved the feel of springy muscle beneath her skin everywhere he touched her the only time she'd let him.

Йоссариан любил ее. Она же считала Йоссариана красивым – и только.

Yossarian loved Dori Duz so much that he couldn't help flinging himself down passionately on top of Lieutenant Scheisskopfs wife every week to revenge himself upon Lieutenant Scheisskopf for the way Lieutenant Scheisskopf was revenging himself upon Clevinger.

Йоссариан сильно любил Лори Дуз, но не мог удержаться, чтобы раз в неделю не броситься со всей страстью в объятия жены лейтенанта Шейскопфа. Это была его месть лейтенанту Шейскопфу за то, что тот преследовал Клевинджера.

Lieutenant Scheisskopfs wife was revenging herself upon Lieutenant Scheisskopf for some unforgettable crime of his she couldn't recall.

Жена лейтенанта Шейскопфа, со своей стороны, мстительно преследовала лейтенанта Шейскопфа за какой-то его проступок, которого она не могла забыть, но и не могла припомнить.

She was a plump, pink, sluggish girl who read good books and kept urging Yossarian not to be so bourgeois without the r.

Это была полненькая, розовенькая, томная молодая дама, которая читала умные книги и постоянно убеждала Йоссариана не произносить звук "р" на мещанский лад.

She was never without a good book close by, not even when she was lying in bed with nothing on her but Yossarian and Dori Duz's dog tags.

Они никогда не ложилась в постель без книги.

She bored Yossarian, but he was in love with her, too.

Она наскучила Йоссариану, но он любил ее.

She was a crazy mathematics major from the Wharton School of Business who could not count to twenty-eight each month without getting into trouble.

Хотя она была чертовски сильна в математике, каковую постигла в Вартонской школе деловых операций, тем ее менее каждый месяц, считая до двадцати восьми, она сбивалась со счета и впадала в панику.

'Darling, we're going to have a baby again,' she would say to Yossarian every month.

– Миленький, а мы, кажется, опять ждем ребеночка, что ни месяц говорила она Йоссариану.

'You're out of your goddam head,' he would reply.

– Выкинь из головы этот собачий бред! – отвечал он.

' I mean it, baby,' she insisted.

– Нет, правда, родненький, – настаивала она.

' So do I.'

– Я тоже говорю правду.

'Darling, we're going to have a baby again,' she would say to her husband.

– Миленький, а мы, кажется, опять ждем ребеночка, – говорила она мужу.

'I haven't the time,' Lieutenant Scheisskopf would grumble petulantly.

– У меня нет времени, – раздраженно огрызался лейтенант Шейскопф.

'Don't you know there's a parade going on?'

– Неужели ты не знаешь, что у меня парад на носу?

Lieutenant Scheisskopf cared very deeply about winning parades and about bringing Clevinger up on charges before the Action Board for conspiring to advocate the overthrow of the cadet officers Lieutenant Scheisskopf had appointed.

Лейтенанта Шейскопфа больше всего на свете занимало, как выйти на первое место по строевой подготовке и как подвести Клевинджера под дисциплинарную комиссию, обвинив его в заговоре против офицеров, назначенных Шейскопфом из кадетов.

Clevinger was a troublemaker and a wise guy. Lieutenant Scheisskopf knew that Clevinger might cause even more trouble if he wasn't watched. Yesterday it was the cadet officers; tomorrow it might be the world. Clevinger had a mind, and Lieutenant Scheisskopf had noticed that people with minds tended to get pretty smart at times. Such men were dangerous, and even the new cadet officers whom Clevinger had helped into office were eager to give damning testimony against him.

Клевинджер был баламутом и к тому же умничал; он был человеком мыслящим, а лейтенант Шейскопф давно заметил, что люди мыслящие -как правило, продувные бестии. Такие люди опасны.

The case against Clevinger was open and shut.

Дело против Клевинджера то начинали, то прекращали.

The only thing missing was something to charge him with.

Не хватало сущего пустяка – хоть какого-нибудь состава преступления.

It could not be anything to do with parades, for Clevinger took the parades almost as seriously as Lieutenant Scheisskopf himself.

Обвинить Клевинджера даже в малейшем пренебрежения к парадам было невозможно, поскольку Клевинджер относился к парадам почти столь же ревностно, как сам лейтенант Шейскопф.

The men fell out for the parades early each Sunday afternoon and groped their way into ranks of twelve outside the barracks.

Каждое утро по воскресеньям кадеты спозаранок выходили из казармы и, толкаясь, строились в шеренги по двенадцать человек.

Groaning with hangovers, they limped in step to their station on the main paradeground, where they stood motionless in the heat for an hour or two with the men from the sixty or seventy other cadet squadrons until enough of them had collapsed to call it a day.

Кряхти и охая, они плелись к своему месту на главном плацу, где под нестерпимо знойным солнцем неподвижно выстаивали час или два рядом с шестьюдесятью-семьюдесятью другими учебными эскадрильями. Когда достаточное число кадетов падало в обморок, командование училища считало, что дело сделано и день не прошел даром.

On the edge of the field stood a row of ambulances and teams of trained stretcher bearers with walkie-talkies.

На краю плаца стояли рядами санитарные машины и солдаты с носилками и переносными радиостанциями.

On the roofs of the ambulances were spotters with binoculars.

На крышах санитарных машин торчали наблюдатели с биноклями.

A tally clerk kept score.

Долговязый писарь вел счет.

Supervising this entire phase of the operation was a medical officer with a flair for accounting who okayed pulses and checked the figures of the tally clerk.

Общее наблюдение за этой фазой операции осуществлял офицер медицинской службы -большой дока по части таких подсчетов. К нему поступали донесения о частоте пульса у потерявших сознание, и он проверял цифры, сообщаемые ему долговязым писарем.

As soon as enough unconscious men had been collected in the ambulances, the medical officer signaled the bandmaster to strike up the band and end the parade.

Как только санитарные машины до потолка заполнялись потерявшими сознание кадетами, офицер медицинской службы давал сигнал военному оркестру об окончании парада.

One behind the other, the squadrons marched up the field, executed a cumbersome turn around the reviewing stand and marched down the field and back to their barracks.

Дирижер взмахивал палочкой, гремел оркестр, эскадрильи одна за другой маршировали по полю, производили неуклюжий поворот и шагали через весь плац назад к казармам.

Each of the parading squadrons was graded as it marched past the reviewing stand, where a bloated colonel with a big fat mustache sat with the other officers.

Когда эскадрильи проходили мимо трибуны, где среди прочих офицеров стоял тучный полковник с большими пышными усами, каждая эскадрилья получала оценку за строевую подготовку.

The best squadron in each wing won a yellow pennant on a pole that was utterly worthless.

Лучшая эскадрилья в каждом полку награждалась желтым вымпелом на древке. Этот вымпел не представлял ровно никакой ценности.

The best squadron on the base won a red pennant on a longer pole that was worth even less, since the pole was heavier and was that much more of a nuisance to lug around all week until some other squadron won it the following Sunday.

Лучшая эскадрилья базы получала красный вымпел на древке подлиннее; проку от него было еще меньше, поскольку длинное древко тяжелее короткого и таскать такой вымпел еще труднее, а таскать надо было всю неделю, пока в следующее воскресенье приз не переходил к какой-нибудь другой эскадрилье.

To Yossarian, the idea of pennants as prizes was absurd.

Йоссариану идея награждения вымпелами представлялась абсурдной.

No money went with them, no class privileges.

За этим не следовало ни денег, ни чинов.

Like Olympic medals and tennis trophies, all they signified was that the owner had done something of no benefit to anyone more capably than everyone else.

Подобно олимпийским медалям и теннисным кубкам, эти вымпелы означали лишь то, что их обладатель совершил абсолютно бесполезный для человечества поступок с большим блеском и мастерством, чем его соперники.

The parades themselves seemed equally absurd.

В равной степени абсурдными представлялись и сами парады.

Yossarian hated a parade.

Йоссариан ненавидел парады.

Parades were so martial.

Очень уж воинственно они выглядели.

He hated hearing them, hated seeing them, hated being tied up in traffic by them.

Он ненавидел звук парадов, зрелище парадов, ненавидел топать в гуще толпы.

He hated being made to take part in them. It was bad enough being an aviation cadet without having to act like a soldier in the blistering heat every Sunday afternoon.

Он злился на то, что его заставляют участвовать в парадах и каждое воскресенье маяться на изнурительной жаре.

It was bad enough being an aviation cadet because it was obvious now that the war would not be over before he had finished his training.

Теперь ему приходилось хуже, чем в ту пору, когда он был простым солдатом: теперь уже было ясно, что война не кончится раньше, чем учеба.

That was the only reason he had volunteered for cadet training in the first place.

А ведь надежда на это была единственной причиной, по которой он сразу, добровольно подался не куда-нибудь, а в кадеты.

As a soldier who had qualified for aviation cadet training, he had weeks and weeks of waiting for assignment to a class, weeks and weeks more to become a bombardier-navigator, weeks and weeks more of operational training after that to prepare him for overseas duty.

В качестве солдата, направленного на учебу в авиационное училище, он должен был долгие-долгие недели дожидаться, пока его определят в какой-нибудь класс, долгие-долгие недели учиться на штурмана-бомбардира и еще больше времени посвятить практическим занятиям в воздухе, чтобы подготовиться к службе за океаном.

It seemed inconceivable then that the war could last that long, for God was on his side, he had been told, and God, he had also been told, could do whatever He wanted to.

Казалось совершенно непостижимым, что война может продлиться так долго, ибо бог, как опять же постоянно вдалбливали Йоссариану, мог исполнить все, что захочет.

But the war was not nearly over, and his training was almost complete.

Но войне не было видно конца, а учеба уже заканчивалась.

Lieutenant Scheisskopf longed desperately to win parades and sat up half the night working on it while his wife waited amorously for him in bed thumbing through Krafft-Ebing to her favorite passages.

Лейтенанту Шейскопфу отчаянно хотелось завоевать первое место на параде, и, обдумывая, как это сделать, он просиживал за столом чуть не до рассвета, в то время как его жена, охваченная любовным трепетом, дожидалась его в постели, перелистывая заветные страницы Крафта-Эббинга.[7]

He read books on marching.

Муж в это время читал книги по строевой подготовке.

He manipulated boxes of chocolate soldiers until they melted in his hands and then maneuvered in ranks of twelve a set of plastic cowboys he had bought from a mail-order house under an assumed name and kept locked away from everyone's eyes during the day.

Он закупал коробками шоколадных солдатиков и переставлял их на столе, пока они не начинали таять в руках, и тогда он принимался за пластмассовых ковбоев, выстраивая их по двенадцати в ряд. Этих ковбоев он выписал по почте на вымышленную фамилию и днем держал под замком, подальше от чужих глаз.

Leonardo's exercises in anatomy proved indispensable.

Альбом с анатомическими рисунками Леонардо да Винчи стал его настольной книгой.

One evening he felt the need for a live model and directed his wife to march around the room.

Однажды вечером он почувствовал, что ему необходима живая модель, и приказал жене промаршировать по комнате.

'Naked?' she asked hopefully.

– Голой?! – с надеждой в голосе спросила она.

Lieutenant Scheisskopf smacked his hands over his eyes in exasperation.

Лейтенант Шейскопф в отчаянии схватился за голову.

It was the despair of Lieutenant Scheisskopfs life to be chained to a woman who was incapable of looking beyond her own dirty, sexual desires to the titanic struggles for the unattainable in which noble man could become heroically engaged.

Он проклинал судьбу за то, что она связала его с этой женщиной, не способной подняться выше похоти и понять душу благородного мужчины, который геройски ведет поистине титаническую борьбу во имя недосягаемого идеала.

'Why don't you ever whip me?' she pouted one night.

– Почему ты меня никогда не постегаешь кнутом, милый? – обиженно надув губки, однажды ночью спросила жена.

'Because I haven't the time,' he snapped at her impatiently.

– Потому что у меня нет на это времени, -нетерпеливо огрызнулся он.

' I haven't the time.

– Нет времени, ясно?

Don't you know there's a parade going on?'

Неужели ты не знаешь, что у меня парад на носу?

And he really did not have the time.

Ему действительно не хватало времени.

There it was Sunday already, with only seven days left in the week to get ready for the next parade. He had no idea where the hours went.

Было уже воскресенье, и до следующего парада оставалось всего семь дней, а время летело с немыслимой быстротой.

Finishing last in three successive parades had given Lieutenant Scheisskopf an unsavory reputation, and he considered every means of improvement, even nailing the twelve men in each rank to a long two-by-four beam of seasoned oak to keep them in line.

Три парада подряд эскадрилья лейтенанта Шейскопфа занимала последнее место. Репутация лейтенанта Шейскопфа стала весьма незавидной, и он ломал себе голову, пытаясь найти хоть какой-нибудь выход из положения. Он обдумывал даже такой вариант: прибить по двенадцать кадетов в ряд гвоздями к длинному дубовому брусу и тем самым заставить их точно держать равнение.

The plan was not feasible, for making a ninety-degree turn would have been impossible without nickel-alloy swivels inserted in the small of every man's back, and Lieutenant Scheisskopf was not sanguine at all about obtaining that many nickel-alloy swivels from Quartermaster or enlisting the cooperation of the surgeons at the hospital.

План этот был неосуществим, поскольку произвести безупречный поворот на девяносто градусов было невозможно без никелированных шарниров, вставленных в поясницу каждому солдату, а лейтенант Шейскопф отнюдь не был уверен, что ему удалось раздобыть у квартирмейстера такое количество никелированных шарниров и тем более уговорить госпитальных хирургов врезать их куда следует.

The week after Lieutenant Scheisskopf followed Clevinger's recommendation and let the men elect their own cadet officers, the squadron won the yellow pennant.

Через неделю после того, как лейтенант Шейскопф последовал совету Клевинджера и позволил кадетам самим избрать офицеров,[8] эскадрилья завоевала желтый вымпел.

Lieutenant Scheisskopf was so elated by his unexpected achievement that he gave his wife a sharp crack over the head with the pole when she tried to drag him into bed to celebrate by showing their contempt for the sexual mores of the lower middle classes in Western civilization.

Лейтенанта Шейскопфа так вдохновила эта неожиданная удача, что древком вымпела он трахнул жену по лбу в тот момент, когда она пыталась затащить его в постель, чтобы отпраздновать успех эскадрильи.

The next week the squadron won the red flag, and Lieutenant Scheisskopf was beside himself with rapture.

В следующее воскресенье эскадрилья завоевала красный флажок, и лейтенант Шейскопф почувствовал себя на седьмом небе.

And the week after that his squadron made history by winning the red pennant two weeks in a row!

А еще через неделю эскадрилья добилась исторического успеха, завоевав вымпел два раза подряд!

Now Lieutenant Scheisskopf had confidence enough in his powers to spring his big surprise.

Теперь лейтенант настолько уверовал в свои силы, что решил преподнести командованию совсем уж неслыханный сюрприз.

Lieutenant Scheisskopf had discovered in his extensive research that the hands of marchers, instead of swinging freely, as was then the popular fashion, ought never to be moved more than three inches from the center of the thigh, which meant, in effect, that they were scarcely to be swung at all.

Он где-то вычитал во время своих упорных изысканий, что марширующие, вместо того чтобы широко размахивать руками, могут поднимать их не более чем на три дюйма, считая от середины ляжки, – тогда руки будут казаться со стороны почти неподвижными.

Lieutenant Scheisskopfs preparations were elaborate and clandestine.

Лейтенант Шейскопф готовился к своему триумфу тщательно и скрытно.

All the cadets in his squadron were sworn to secrecy and rehearsed in the dead of night on the auxiliary parade-ground.

Все кадеты его эскадрильи поклялись хранить тайну. Репетиции происходили на запасном плацу под покровом ночи.

They marched in darkness that was pitch and bumped into each other blindly, but they did not panic, and they were learning to march without swinging their hands.

Кадеты маршировали в кромешной тьме и сослепу налетали друг на друга, но даже не чертыхались. Они учились маршировать, не размахивая руками.

Lieutenant Scheisskopfs first thought had been to have a friend of his in the sheet metal shop sink pegs of nickel alloy into each man's thighbones and link them to the wrists by strands of copper wire with exactly three inches of play, but there wasn't time-there was never enough time-and good copper wire was hard to come by in wartime.

У лейтенанта Шейскопфа сначала была мыслишка попросить приятеля из слесарной мастерской ввинтить каждому кадету в ляжку по никелированному болту и связать болт с запястьем медной цепочкой трехдюймовой длины, но, во-первых, на это уже не хватило бы времени – его, впрочем, никогда не хватало, – а во-вторых, во время войны довольно трудно раздобыть хорошую медную цепочку.

He remembered also that the men, so hampered, would be unable to fall properly during the impressive fainting ceremony preceding the marching and that an inability to faint properly might affect the unit's rating as a whole.

Кроме того, он сообразил, что цепочки могут помешать кадетам, как положено, падать в обморок во время внушительной обморочной церемонии, предшествующей маршировке, а за неспособность должным образом падать в обморок могли еще, пожалуй, снизить оценку всей эскадрилье.

And all week long he chortled with repressed delight at the officers' club.

Всю неделю лейтенант Шейскопф, заходя в офицерский клуб, посмеивался в кулак, пряча свою радость.

Speculation grew rampant among his closest friends.

Среди его ближайших друзей поползли слухи.

'I wonder what that Shithead is up to,' Lieutenant Engle said.

– Интересно, что задумал наш Дерьмоголовый? -спросил лейтенант Энгл.[9]

Lieutenant Scheisskopf responded with a knowing smile to the queries of his colleagues.

На расспросы коллег лейтенант Шейскопф отвечал с многозначительной улыбкой:

'You'll find out Sunday,' he promised. 'You'll find out.'

– В воскресенье увидите, все увидите

Lieutenant Scheisskopf unveiled his epochal surprise that Sunday with all the aplomb of an experienced impresario.

И вот настало воскресенье, и лейтенант Шейскопф с апломбом опытного импрессарио преподнес всем свой эпохальный сюрприз.

He said nothing while the other squadrons ambled past the reviewing stand crookedly in their customary manner.

Он помалкивал, покуда остальные эскадрильи проходили мимо трибуны обычными кривыми колоннами.

He gave no sign even when the first ranks of his own squadron hove into sight with their swingless marching and the first stricken gasps of alarm were hissing from his startled fellow officers.

Он и бровью не повел, когда появились первые ряды его эскадрильи. При виде кадетов, не размахивающих руками, офицеры – приятели Шейскопфа – так и ахнули.

He held back even then until the bloated colonel with the big fat mustache whirled upon him savagely with a purpling face, and then he offered the explanation that made him immortal.

Лейтенант Шейскопф держался в тени до тех пор, пока тучный полковник с большими пышными усами не повернул к нему свирепое, налитое кровью лицо, – тогда лейтенант Шейскопф дал объяснение, которое обессмертило его имя.

' Look, Colonel,' he announced.

– Смотрите, полковник! – возвестил он.

'No hands.'

– Они не машут руками.

And to an audience stilled with awe, he distributed certified photostatic copies of the obscure regulation on which he had built his unforgettable triumph.

И он тут же предъявил замершей в благоговейном молчании аудитории фотокопию какого-то всеми забытого устава, на основании которого он подготовил свой незабываемый триумф.

This was Lieutenant Scheisskopfs finest hour.

Это был счастливейший миг в жизни лейтенанта Шейскопфа.

He won the parade, of course, hands down, obtaining permanent possession of the red pennant and ending the Sunday parades altogether, since good red pennants were as hard to come by in wartime as good copper wire.

Парад принес ему победу. Победу, завоеванную опущенными руками. Красный вымпел перешел в его вечное владение. После этого воскресенья парады вообще прекратились, поскольку уже нечего было присуждать победителю, ибо достать в военное время новый хороший красный вымпел так же тяжело, как хорошую медную цепочку.

Lieutenant Scheisskopf was made First Lieutenant Scheisskopf on the spot and began his rapid rise through the ranks.

Лейтенант Шейскопф тут же был произведен в старшие лейтенанты, и с этого момента началось его быстрое восхождение по лестнице чинов и званий.

There were few who did not hail him as a true military genius for his important discovery.

Подавляющее число офицеров сошлось на том, что важное открытие, сделанное лейтенантом Шейскопфом, ставит его ряды истинных военных гениев.

'That Lieutenant Scheisskopf,' Lieutenant Travels remarked.

Вот так лейтенант Шейскопф! – заметил как-то лейтенант Трэйверс.

'He's a military genius.' 'Yes, he really is,' Lieutenant Engle agreed. 'It's a pity the schmuck won't whip his wife.' 'I don't see what that has to do with it,' Lieutenant Travers answered coolly. 'Lieutenant Bemis whips Mrs. Bemis beautifully every time they have sexual intercourse, and he isn't worth a farthing at parades.' 'I'm talking about flagellation,' Lieutenant Engle retorted.

– Он у нас военный гений.

'Who gives a damn about parades?'

– Кому нужны эти парады! – возразил лейтенант Энгл.

Actually, no one but Lieutenant Scheisskopf really gave a damn about the parades, least of all the bloated colonel with the big fat mustache, who was chairman of the Action Board and began bellowing at Clevinger the moment Clevinger stepped gingerly into the room to plead innocent to the charges Lieutenant Scheisskopf had lodged against him.

И в самом деле, кроме лейтенанта Шейскопфа, парады были никому не нужны. Меньше всего нужны они были тучному полковнику с большими пышными усами – председателю дисциплинарной комиссии. Полковник начал орать на Клевинджера, едва тот, робко войдя в комнату, заявил, что не считает себя виновным в злодеяниях, которые приписывает ему лейтенант Шейскопф.

The colonel beat his fist down upon the table and hurt his hand and became so further enraged with Clevinger that he beat his fist down upon the table even harder and hurt his hand some more.

Полковник ударил кулаком по столу, основательно ушиб руку, еще пуще разьярился на Клевинджера, еще сильнее ударил по столу еще сильнее ушиб руку.

Lieutenant Scheisskopf glared at Clevinger with tight lips, mortified by the poor impression Clevinger was making.

Лейтенант Шейскопф глядел на Клевинджера, поджав губы. Он был огорчен, что его кадет производит такое жалкое впечатление.

'In sixty days you'll be fighting Billy Petrolle,' the colonel with the big fat mustache roared.

– Через шестьдесят дней вам предстоит с оружием в руках сражаться с макаронниками! – ревел полковник с большими пышными усами.

' And you think it's a big fat joke.'

– Вы думаете, это вам шуточки?

'I don't think it's a joke, sir,' Clevinger replied.

– Я не считаю это шуточками, сэр, – ответил Клевинджер.

' Don't interrupt.'

– Не перебивайте!

'Yes, sir.'

– Слушаюсь, сэр.

'And say «sir» when you do,' ordered Major Metcalf.

– И говорите "сэр", когда не перебиваете, -приказал майор Меткаф.

'Yes, sir.'

– Слушаюсь, сэр.

'Weren't you just ordered not to interrupt?' Major Metcalf inquired coldly.

– Вы не слыхали, что вам было приказано? Не перебивать! – сухо заметил майор Меткаф.

'But I didn't interrupt, sir,' Clevinger protested.

– Но я не перебиваю, сэр, – запротестовал Клевинджер.

'No.

– Верно.

And you didn't say «sir,» either.

Но вы и "сэр" не говорите.

Add that to the charges against him,' Major Metcalf directed the corporal who could take shorthand.

Добавьте это к выдвинутым против него обвинениям, – приказал майор Меткаф капралу, который знал стенографию.

'Failure to say «sir» to superior officers when not interrupting them.'

– Не говорит "сэр" вышестоящим офицерам, когда не перебивает их.

'Metcalf,' said the colonel, 'you're a goddam fool.

– Меткаф, – сказал полковник, – вы круглый дурак.

Do you know that?'

Вам это известно?

Major Metcalf swallowed with difficulty. 'Yes, Sir.'

– Да, сэр, – поперхнувшись, сказал майор Меткаф.

'Then keep your goddam mouth shut.

– Тогда держите ваш проклятый язык за зубами.

You don't make sense.'

Вы несете околесицу.

There were three members of the Action Board, the bloated colonel with the big fat mustache, Lieutenant Scheisskopf and Major Metcalf, who was trying to develop a steely gaze.

Дисциплинарная комиссия состояла из трех человек: тучного полковника с большими пышными усами, лейтенанта Шейскопфа и майора Меткафа, который изо всех сил старался смотреть на подсудимого холодным, стальным взглядом.

As a member of the Action Board, Lieutenant Scheisskopf was one of the judges who would weigh the merits of the case against Clevinger as presented by the prosecutor.

Лейтенант Шейскопф был одним из судей, которым предстояло рассмотреть существо выдвинутого против Клевинджера обвинения.

Lieutenant Scheisskopf was also the prosecutor.

Обвинителем был лейтенант Шейскопф.

Clevinger had an officer defending him.

Подсудимый Клевинджер имел и защитника.

The officer defending him was Lieutenant Scheisskopf It was all very confusing to Clevinger, who began vibrating in terror as the colonel surged to his feet like a gigantic belch and threatened to rip his stinking, cowardly body apart limb from limb.