Текст книги "Уловка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 64 страниц)

'Yes, sir.'

– Слушаюсь, сэр.

Major Major strode with dignity to the rear of the orderly room without glancing at any of the clerks and typists working at the desks and filing cabinets. He let the flap leading to his office fall closed behind him.

Майор Майор с достоинством прошествовал через канцелярию, не поднимая глаз на писарей, склонившихся над своими скоросшивателями, картотечными ящиками и пишущими машинками.

As soon as he was alone in his office, he raced across the room to the window and jumped outside to dash away.

Едва зайдя за полог, отделявший кабинет от канцелярии, майор Майор метнулся к окошку и выпрыгнул вон.

He found Yossarian blocking his path. Yossarian was waiting at attention and saluted again.

Под окошком по стойке "смирно" стоял Йоссариан.

'Captain Yossarian requests permission to speak to the major at once about a matter of life or death,' he repeated determinedly.

Отдав честь, он отчеканил: – Капитан Йоссариан просит разрешения немедленно обратиться к майору Майору по вопросу жизни и смерти.

'Permission denied,' Major Major snapped.

– Не разрешаю, – отрезал майор Майор.

' That won't do it.'

– Так дело не пойдет.

Major Major gave in.

Майор Майор капитулировал.

' All right,' he conceded wearily.

– Ладно, – согласился он устало.

' I'll talk to you.

– Давайте поговорим.

Please jump inside my office.'

Прыгайте в мой кабинет.

' After you.'

– Нет, раньше вы.

They jumped inside the office.

Они впрыгнули в кабинет.

Major Major sat down, and Yossarian moved around in front of his desk and told him that he did not want to fly any more combat missions.

Майор Майор сел, а Йоссариан принялся расхаживать перед письменным столом и втолковывать, что он не желает больше летать на боевые задания.

What could he do? Major Major asked himself.

"Ну что я могу сделать?" – размышлял майор Майор.

All he could do was what he had been instructed to do by Colonel Korn and hope for the best.

Он мог действовать только согласно инструкции подполковника Корна и уповать на лучшее.

'Why not?' he asked.

– Почему вы не желаете летать?

' I'm afraid.'

– Боюсь.

'That's nothing to be ashamed of,' Major Major counseled him kindly.

– Что ж, стыдиться тут нечего, – ласково объяснил майор Майор.

'We're all afraid.'

– Мы все боимся.

' I'm not ashamed,' Yossarian said.

– А я и не стыжусь, – сказал Йоссариан.

' I'm just afraid.'

– Я боюсь, а не стыжусь.

'You wouldn't be normal if you were never afraid.

– Если бы вы никогда и ничего не боялись, вы были бы ненормальным.

Even the bravest men experience fear.

Даже очень храбрые люди испытывают страх.

One of the biggest jobs we all face in combat is to overcome our fear.'

Пожалуй, самое трудное в бою – преодолеть страх.

' Oh, come on, Major.

– Ну вот, поехали, поехали, майор.

Can't we do without that horseshit?'

Неужели нельзя обойтись без этой дерьмовой демагогии?

Major Major lowered his gaze sheepishly and fiddled with his fingers.

Майор Майор застенчиво опустил глаза и стал катать между большим и указательным пальцами воображаемую песчинку.

'What do you want me to tell you?'

– Ну а что бы вы хотели от меня услышать?

'That I've flown enough missions and can go home.'

– Что я выполнил норму боевых вылетов и могу отправляться домой.

'How many have you flown?'

– Сколько вы налетали?

'Fifty-one.'

– Пятьдесят одно задание.

'You've only got four more to fly.'

– Вам осталось всего лишь четыре вылета.

' He'll raise them.

– Как бы не так! Он повысит норму.

Every time I get close he raises them.'

Каждый раз, как только я выполняю норму, он ее повышает.

'Perhaps he won't this time.'

– Возможно, в этот раз полковник этого не сделает.

' He never sends anyone home, anyway.

– Он еще ни одного человека не отпустил домой.

He just keeps them around waiting for rotation orders until he doesn't have enough men left for the crews, and then raises the number of missions and throws them all back on combat status.

Он только разрешает налетавшим норму поболтаться на земле без дела в ожидании приказа об отправке домой, а потом, когда ему не хватает людей для комплектования экипажей, он опять повышает норму вылетов и снова бросает всех на боевые операции.

He's been doing that ever since he got here.'

С тех пор как он сюда прибыл, он только так и действует.

'You mustn't blame Colonel Cathcart for any delay with the orders,' Major Major advised.

– Вам не следует бранить полковника Кэткарта за задержку с приказами, – сказал майор Майор.

'It's Twenty-seventh Air Force's responsibility to process the orders promptly once they get them from us.'

– Приказы, поступающие от нас, утверждает штаб двадцать седьмой воздушной армии, он и несет ответственность за быстрое прохождение приказов по инстанциям.

'He could still ask for replacements and send us home when the orders did come back.

– Он мог бы запросить замену, а нас отослать домой.

Anyway, I've been told that Twenty-seventh Air Force wants only forty missions and that it's only his own idea to get us to fly fifty-five.'

Но как бы там ни было, а мне говорили, что в штабе двадцать седьмой воздушной армии настаивают лишь на сорока вылетах, а пятьдесят пять вылетов – это собственное изобретение полковника.

'I wouldn't know anything about that,' Major Major answered. 'Colonel Cathcart is our commanding officer and we must obey him.

– Об этом мне ничего не известно, – ответил майор Майор, – Полковник Кэткарт – наш командир, и мы обязаны ему подчиняться.

Why don't you fly the four more missions and see what happens?'

Почему бы вам не налетать еще четыре задания и не посмотреть, что из этого получится?

' I don't want to.'

– Не хочу.

What could you do? Major Major asked himself again.

"Что же делать? – снова мысленно спросил себя майор Майор.

What could you do with a man who looked you squarely in the eye and said he would rather die than be killed in combat, a man who was at least as mature and intelligent as you were and who you had to pretend was not?

– Ну что делать с человеком, который смотрит вам прямо в глаза и заявляет, что скорее готов умереть, чем быть убитым в бою, с человеком, столь же зрелым и умственно развитым, как вы сами, хотя вы должны делать вид, что вы мудрей и лучше, чем он?

What could you say to him?

Ну что мне ему сказать?"

'Suppose we let you pick your missions and fly milk runs,' Major Major said.

– Что, если сделать так: вы выполните норму боевых вылетов, а затем мы будем посылать вас "за молоком"?

'That way you can fly the four missions and not run any risks.'

Таким образом, только четыре боевых задания – и вы больше не подвергаетесь никакому риску.

' I don't want to fly milk runs.

– Не нужны мне ваши полеты "за молоком"!

I don't want to be in the war any more.'

Я не желаю больше ни минуты оставаться на войне!

'Would you like to see our country lose?' Major Major asked.

– Неужели вы хотите видеть свою родину побежденной? – спросил майор Майор.

'We won't lose.

– Нас не победят.

We've got more men, more money and more material.

У нас больше народу, больше денег и сырья.

There are ten million men in uniform who could replace me. Some people are getting killed and a lot more are making money and having fun.

Десять миллионов военнослужащих могут стать на мое место, а то одних убивают, а другие в это время делают деньги и живут припеваючи.

Let somebody else get killed.'

Пусть других убивают.

'But suppose everybody on our side felt that way.'

– Но представьте себе, что получится, если каждый американец станет рассуждать подобным образом.

'Then I'd certainly be a damned fool to feel any other way.

– Только круглый дурак рассуждает иначе.

Wouldn't I?'

Разве я не прав?

What could you possibly say to him? Major Major wondered forlornly. One thing he could not say was that there was nothing he could do.

"Ну что ты ему на это скажешь? – горестно размышлял майор Майор.

To say there was nothing he could do would suggest he would do something if he could and imply the existence of an error of injustice in Colonel Korn's policy. Colonel Korn had been most explicit about that.

– Сказать, что я ничего не могу поделать, означает, что вообще-то я сделал бы кое-что, будь это в моих силах, но не делаю только из-за ошибочной и несправедливой политики подполковника Корна.

He must never say there was nothing he could do.

Нет, нет, я категорически не имею права сказать ему, что ничего не могу поделать", – решил майор Майор и сказал:

' I'm sorry,' he said. 'But there's nothing I can do.'

– Очень сожалею, но я ничего не могу поделать.

Wintergreen Clevinger was dead. That was the basic flaw in his philosophy.

10. Уинтергрин Клевинджер погиб.

Eighteen planes had let down through a beaming white cloud off the coast of Elba one afternoon on the way back from the weekly milk run to Parma; seventeen came out.

Восемнадцать самолетов нырнули в ослепительно белое облако неподалеку от Эльбы, возвращаясь после еженедельного полета "за молоком" в Парму. Вышли из облака семнадцать.

No trace was ever found of the other, not in the air or on the smooth surface of the jade waters below.

От пропавшего самолета не осталось и следа – ни в воздухе, ни на гладкой нефтяной поверхности воды.

There was no debris.

Обломков тоже не было.

Helicopters circled the white cloud till sunset.

До захода солнца вокруг злополучного облака кружили самолеты.

During the night the cloud blew away, and in the morning there was no more Clevinger.

Ночью облако растаяло, и, когда настало утро, Клевинджера уже не существовало.

The disappearance was astounding, as astounding, certainly, as the Grand Conspiracy of Lowery Field, when all sixty-four men in a single barrack vanished one payday and were never heard of again.

Это исчезновение было поразительным, хотя, безусловно, оно поражало меньше, чем великий заговор на учебной базе Лоури-Филд: там как-то в день выплаты жалованья из одной казармы исчезли все шестьдесят четыре человека, и никто о них больше не слышал.

Until Clevinger was snatched from existence so adroitly, Yossarian had assumed that the men had simply decided unanimously to go AWOL the same day.

До того как Клевинджер непостижимым образом ушел из жизни, Йоссариан по простоте души полагал, что эти шестьдесят четыре взяли и ушли в самоволку.

In fact, he had been so encouraged by what appeared to be a mass desertion from sacred responsibility that he had gone running outside in elation to carry the exciting news to ex-P.F.C. Wintergreen.

Больше того, он даже обрадовался этому факту массового дезертирства и коллективного отказа от священного воинского долга и, ликуя, помчался к экс-рядовому первого класса Уинтергрину, дабы поделиться с ним сногсшибательной новостью.

'What's so exciting about it?' ex-P.F.C.

– А что тут, собственно говоря, сногсшибательного? – гнусно ощерился Уинтергрин.

Wintergreen sneered obnoxiously, resting his filthy GI shoe on his spade and lounging back in a surly slouch against the wall of one of the deep, square holes it was his military specialty to dig.

Он стоял в глубокой квадратной яме, опершись на лопату. Рытье ям было его военной специальностью.

Ex-P.F.C. Wintergreen was a snide little punk who enjoyed working at cross-purposes.

Экс-рядовой первого класса Уинтергрин был подленькой, лживой тварью и любил создавать всяческую путаницу.

Each time he went AWOL, he was caught and sentenced to dig and fill up holes six feet deep, wide and long for a specified length of time.

Каждый раз, когда он уходил в самоволку, его ловили и в наказание заставляли за определенный срок вырыть яму глубиной, шириной и длиной в шесть футов, а затем закопать ее.

Each time he finished his sentence, he went AWOL again.

Едва отбыв наказание, он снова отправлялся в самоволку.

Ex-P.F.C. Wintergreen accepted his role of digging and filling up holes with all the uncomplaining dedication of a true patriot.

Уинтергрин рыл и закапывал ямы с энтузиазмом подлинного патриота, которому не пристало жаловаться на трудности.

'It's not a bad life,' he would observe philosophically.

– В сущности, это не так уж плохо, – философски изрекал он.

' And I guess somebody has to do it.'

– Ведь кто-то должен копать ямы.

He had wisdom enough to understand that digging holes in Colorado was not such a bad assignment in wartime.

Он был достаточно сообразителен и понимал, что рытье ям в Колорадо – не самое плохое занятие в военное время.

Since the holes were in no great demand, he could dig them and fill them up at a leisurely pace, and he was seldom overworked.

Поскольку спрос на ямы был невелик, он мог копать и засыпать их с ленцой, не торопясь. Он редко перенапрягался.

On the other hand, he was busted down to buck private each time he was court-martialed.

И это было хорошо. Зато каждый раз после военного суда его понижали в рядовые, и это было плохо.

He regretted this loss of rank keenly.

Это он переносил болезненно.

'It was kind of nice being a P.F.C.,' he reminisced yearningly.

– Я был рядовым первого класса, – вспоминал он с тоской.

'I had status-you know what I mean?-and I used to travel in the best circles.'

– У меня было положение. Ты понимаешь, что я хочу сказать? Я привык вращаться в высших сферах.

His face darkened with resignation. 'But that's all behind me now,' he guessed.

Но все это уже позади, – смиренно говорил он, и ухмылка сбегала с его лица.

'The next time I go over the hill it will be as a buck private, and I just know it won't be the same.'

– В следующий раз придется идти в самоволку в чине рядового, а это уже будет совсем не то, я знаю...

There was no future in digging holes.

Рытье ям представлялось ему делом малоперспективным.

' The job isn't even steady.

– Очень уж непостоянная работа.

I lose it each time I finish serving my sentence.

Отбыл наказание – и сразу остался без дела.

Then I have to go over the hill again if I want it back.

Приходится снова ударяться в бега.

And I can't even keep doing that.

А ведь это не шутка!

There's a catch.

Этак, чего доброго, угодишь в ловушку.

Catch-22.

Ты ведь знаешь эту "уловку двадцать два"?

The next time I go over the hill, it will mean the stockade.

Стоит мне теперь еще хоть раз смыться в самоволку, и засадят меня в каторжную тюрьму.

I don't know what's going to become of me.

Не знаю, что тогда со мной будет.

I might even wind up overseas if I'm not careful.'

Приходится быть осторожным, а то загудишь за океан.

He did not want to keep digging holes for the rest of his life, although he had no objection to doing it as long as there was a war going on and it was part of the war effort.

Он не испытывал желания рыть ямы весь остаток жизни, но не возражал против того, чтобы рыть их до конца войны, и в этом видел свой вклад в дело победы.

'It's a matter of duty,' he observed, 'and we each have our own to perform.

– У нас есть долг, – говорил он. – И каждый обязан его выполнять.

My duty is to keep digging these holes, and I've been doing such a good job of it that I've just been recommended for the Good Conduct Medal.

Мой долг заключается в том, чтобы копать и копать ямы, и я тружусь так старательно, что меня представили к медали "За хорошее поведение".

Your duty is to screw around in cadet school and hope the war ends before you get out.

Твой долг – околачиваться в училище и надеяться, что война кончится раньше, чем тебя произведут в офицеры.

The duty of the men in combat is to win the war, and I just wish they were doing their duty as well as I've been doing mine.

Обязанность фронтовиков – выиграть войну, и мне бы очень хотелось, чтобы они выполнили свой долг так же хорошо, как я выполняю свой.

It wouldn't be fair if I had to go overseas and do their job too, would it?'

Было бы несправедливо, если бы я отправился за океан и стал выполнять их работу, ведь верно?

One day ex-P.F.C. Wintergreen struck open a water pipe while digging in one of his holes and almost drowned to death before he was fished out nearly unconscious.

Однажды экс-рядовой первого класса Уинтергрин, копая очередную яму, пробил лопатой водопроводную трубу и чуть не захлебнулся. Он был выловлен в бессознательном состоянии.

Word spread that it was oil, and Chief White Halfoat was kicked off the base.

Разнесся слух, что нашли нефть, в результате чего Вождя Белый Овес быстренько вытурили и с учебной базы.

Soon every man who could find a shovel was outside digging frenziedly for oil.

И скоро каждый, кто сумел обзавестись лопатой, как сумасшедший вгрызался в землю в поисках нефти.

Dirt flew everywhere; the scene was almost like the morning in Pianosa seven months later after the night Milo bombed the squadron with every plane he had accumulated in his M & M syndicate, and the airfield, bomb dump and repair hangars as well, and all the survivors were outside hacking cavernous shelters into the solid ground and roofing them over with sheets of armor plate stolen from the repair sheds at the field and with tattered squares of waterproof canvas stolen from the side flaps of each other's tents.

База утопала в грязи. Похожую картину можно было увидеть семь месяцев спустя на Пьяносе наутро после того, как Милоу всеми самолетами своего синдиката "М. и М." разбомбил расположение эскадрильи – не только палаточный городок, но и бомбовый склад, и летное поле, и ремонтные мастерские. Все, кто уцелел, долбили твердую землю и делали землянки и убежища, покрывая их листами брони, украденными в полевых мастерских, или лохматыми полотнищами брезента, оторванными от палаток.

Chief White Halfoat was transferred out of Colorado at the first rumor of oil and came to rest finally in Pianosa as a replacement for Lieutenant Coombs, who had gone out on a mission as a guest one day just to see what combat was like and had died over Ferrara in the plane with Kraft.

Вождь Белый Овес, переведенный из Колорадо при первых же слухах о нефти, прибыл в конце концов на Пьяносу заменить лейтенанта Кумбса, который в один прекрасный день отправился в боевой вылет по своей охоте (просто посмотреть, что такое война) и погиб над Феррарой в самолете Крафта.

Yossarian felt guilty each time he remembered Kraft, guilty because Kraft had been killed on Yossarian's second bomb run, and guilty because Kraft had got mixed up innocently also in the Splendid Atabrine Insurrection that had begun in Puerto Rico on the first leg of their flight overseas and ended in Pianosa ten days later with Appleby striding dutifully into the orderly room the moment he arrived to report Yossarian for refusing to take his Atabrine tablets.

Вспоминая Крафта, Йоссариан чувствовал себя виноватым. Ведь Крафт погиб из-за того, что Йоссариан вторично повел машину на цель, и еще из-за того, что Крафт, сам того не желая, оказался замешанным в "великом" восстании противников атабрина. Восстание началось в Пуэрто-Рико на первом этапе их полета за океан и закончилось десятью днями позже, когда Эпплби, движимый чувством долга, едва приземлившись на Пьяносе, направился в штабную палатку официально доложить об отказе Йоссариана принимать таблетки атабрина.

The sergeant there invited him to be seated.

Сержант предложил ему посидеть.

'Thank you, Sergeant, I think I will,' said Appleby.

– Благодарю, сержант, – сказал Эпплби. – Можно и посидеть.

' About how long will I have to wait?

А вы не знаете, сколько придется ждать?

I've still got a lot to get done today so that I can be fully prepared bright and early tomorrow morning to go into combat the minute they want me to.'

Мне еще надо сегодня сделать кучу дел, чтобы завтра ранним утром по первому приказу отправиться на боевое задание.

' Sir?'

– Как вы сказали, сэр?

' What's that, Sergeant?'

– Вы о чем, сержант?

'What was your question?'

– А вы о чем спрашивали?

'About how long will I have to wait before I can go in to see the major?'

– О том, сколько придется ждать, прежде чем можно будет пройти к майору.

'Just until he goes out to lunch,' Sergeant Towser replied.

– Как только он уйдет завтракать, так вы тут же сможете пройти в кабинет, – ответил сержант Таусер.

'Then you can go right in.' 'But he won't be there then. Will he?'

– Но, если я верно понял вас, его там не будет?

'No, sir. Major Major won't be back in his office until after lunch.'

– Да, сэр, майор вернется к себе только после завтрака.

' I see,' Appleby decided uncertainly.

– Понятно, – неуверенно протянул Эпплби.

' I think I'd better come back after lunch, then.'

– Тогда я, пожалуй, зайду после завтрака.

Appleby turned from the orderly room in secret confusion.

Эпплби покидал палатку в полнейшем недоумении.

The moment he stepped outside, he thought he saw a tall, dark officer who looked a little like Henry Fonda come jumping out of the window of the orderly-room tent and go scooting out of sight around the corner.

Когда он выходил, ему почудилось, будто высокий темноволосый офицер, слегка смахивающий на Генри Фонда, выпрыгнул из окошка штабной палатки и проворно шмыгнул за угол.

Appleby halted and squeezed his eyes closed.

Эпплби застыл как вкопанный и даже зажмурился.

An anxious doubt assailed him.

Тревожное сомнение закралось в его душу.

He wondered if he were suffering from malaria, or, worse, from an overdose of Atabrine tablets.

"Уж не галлюцинация ли у меня на почве малярии или, того хуже, от сверхдозы атабрина?!" -подумал он.

Appleby had been taking four times as many Atabrine tablets as the amount prescribed because he wanted to be four times as good a pilot as everyone else.

Эпплби принял в четыре раза больше таблеток атабрина, чем положено, потому что хотел быть в четыре раза лучше любого пилота в эскадрилье.

His eyes were still shut when Sergeant Towser tapped him lightly on the shoulder and told him he could go in now if he wanted to, since Major Major had just gone out.

Он все еще стоял с зажмуренными глазами, когда сержант Таусер легонько похлопал его по плечу и сказал, что теперь, если ему угодно, он может пройти в кабинет: майор Майор только что ушел.

Appleby's confidence returned.

Эпплби снова почувствовал себя уверенно.

' Thank you, Sergeant.

– Спасибо, сержант.

Will he be back soon?'

Он скоро вернется?

'He'll be back right after lunch.

– Он вернется после завтрака.

Then you'll have to go right out and wait for him in front till he leaves for dinner.

Тогда вам придется сразу выйти из палатки и дожидаться его у двери, пока он не отправится на обед.

Major Major never sees anyone in his office while he's in his office.'

Майор Майор не желает видеть никого в своем кабинете, пока он у себя в кабинете.

' Sergeant, what did you just say?'

– Сержант, вы понимаете, что вы говорите?

'I said that Major Major never sees anyone in his office while he's in his office.'

– Я сказал, что майор Майор не желает видеть никого в своем кабинете, пока он в своем кабинете.

Appleby stared at Sergeant Towser intently and attempted a firm tone.

Эпплби выкатил глаза на сержанта Таусера. В голосе его появилось больше твердости.

'Sergeant, are you trying to make a fool out of me just because I'm new in the squadron and you've been overseas a long time?'

– Сержант, вы, наверное, пытаетесь меня одурачить только потому, что я новенький в эскадрилье, а вы в Европе уже давно?

' Oh, no, sir,' answered the sergeant deferentially.

– О нет, сэр, – ответил сержант почтительно.

' Those are my orders.

– Мне так приказано.

You can ask Major Major when you see him.'

Спросите у майора Майора, когда его увидите.

' That's just what I intend to do, Sergeant.

– Именно это я и собираюсь сделать, сержант.

When can I see him?'

Когда я могу его увидеть?

'Never.'

– Никогда.

Crimson with humiliation, Appleby wrote down his report about Yossarian and the Atabrine tablets on a pad the sergeant offered him and left quickly, wondering if perhaps Yossarian were not the only man privileged to wear an officer's uniform who was crazy.

Побагровев от такого унижения, Эпплби тут же написал рапорт о Йоссариане, приложил к нему таблетки атабрина, которые Йоссариан отказался принимать, и быстро вышел. При этом Эпплби подумал, что Йоссариан, видно, не единственный психопат в офицерской форме.

By the time Colonel Cathcart had raised the number of missions to fifty-five, Sergeant Towser had begun to suspect that perhaps every man who wore a uniform was crazy.

Когда полковник Кэткарт повысил норму боевых вылетов до пятидесяти пяти, сержант Таусер начал всерьез подозревать, что каждый человек в военной форме – психопат.

Sergeant Towser was lean and angular and had fine blond hair so light it was almost without color, sunken cheeks, and teeth like large white marshmallows.

Сержант Таусер был тощим, угловатым парнем с красивыми русыми волосами, такими светлыми, что они казались вовсе бесцветными, с запавшими щеками и крупными, как лепестки большой ромашки, зубами.

He ran the squadron and was not happy doing it.

Он был фактически командиром эскадрильи, хотя это и не доставляло ему никакого удовольствия.

Men like Hungry Joe glowered at him with blameful hatred, and Appleby subjected him to vindictive discourtesy now that he had established himself as a hot pilot and a ping-pong player who never lost a point.

Типы, подобные Заморышу Джо, пылали к нему ничем не обоснованной ненавистью, а Эпплби, дороживший своей репутацией пилота-сорвиголовы и непобедимого игрока в настольный теннис, затаил против него мстительное чувство.

Sergeant Towser ran the squadron because there was no one else in the squadron to run it.

Сержант Таусер командовал эскадрильей, потому что больше никто ею не командовал.

He had no interest in war or advancement.

Военное дело и карьера очень мало его интересовали.

He was interested in shards and Hepplewhite furniture.

Больше всего его интересовали керамика и антикварная мебель.

Almost without realizing it, Sergeant Towser had fallen into the habit of thinking of the dead man in Yossarian's tent in Yossarian's own terms &mash; as a dead man in Yossarian's tent.

Почти не отдавая себе в этом отчета, сержант Таусер, как и Йоссариан, привык говорить о покойнике в палатке Йоссариана.

In reality, he was no such thing.

На самом деле никакого покойника не существовало.

He was simply a replacement pilot who had been killed in combat before he had officially reported for duty.

Речь шла о пилоте, который был прислан в порядке замены и убит в бою, прежде чем успел официально доложить о своем прибытии для прохождения службы.

He had stopped at the operations tent to inquire the way to the orderly-room tent and had been sent right into action because so many men had completed the thirty-five missions required then that Captain Piltchard and Captain Wren were finding it difficult to assemble the number of crews specified by Group.

Он зашел в оперативное отделение спросить, как пройти в штаб, и тут же был послан на задание, ибо большинство летчиков уже налетало свои тридцать пять боевых заданий, что тогда считалось нормой. Капитаны Пилтчард и Рен испытывали трудности с комплектованием экипажей в том количестве, в каком этого требовал штаб полка.

Because he had never officially gotten into the squadron, he could never officially be gotten out, and Sergeant Towser sensed that the multiplying communications relating to the poor man would continue reverberating forever.

Поскольку формально лейтенант не поступал в распоряжение эскадрильи, то формально его нельзя было и отчислить, и сержант Таусер чувствовал, что переписка касательно этого бедняги будет разбухать до бесконечности.

His name was Mudd.

Фамилия лейтенанта была Мадд.

To Sergeant Towser, who deplored violence and waste with equal aversion, it seemed like such an abhorrent extravagance to fly Mudd all the way across the ocean just to have him blown into bits over Orvieto less than two hours after he arrived.

Сержанту Таусеру, не терпевшему ни насилия, ни пустых затрат, казалось возмутительной расточительностью доставлять воздушным путем человека через океан только для того, чтобы его разнесло в клочья над Орвьетто менее чем через два часа после прибытия в часть.

No one could recall who he was or what he had looked like, least of all Captain Piltchard and Captain Wren, who remembered only that a new officer had shown up at the operations tent just in time to be killed and who colored uneasily every time the matter of the dead man in Yossarian's tent was mentioned.

Никто не мог припомнить, что это был за человек и как он выглядел, и меньше всего это могли сказать капитаны Пилтчард и Рен, которые помнили только, что вновь прибывший офицер показался в палатке оперативного отделения в самое время, чтобы не опоздать на свидание со смертью. Оба капитана чувствовали себя неловко, и, когда заходил разговор о покойнике в палатке Йоссариана, слегка краснели.

The only one who might have seen Mudd, the men in the same plane, had all been blown to bits with him.

Хорошо рассмотреть Мадда смогли только те, кто летел с ним в одной машине, но их тоже разнесло в клочья.

Yossarian, on the other hand, knew exactly who Mudd was.

Только Йоссариан знал точно, что представлял собой этот Мадд.

Mudd was the unknown soldier who had never had a chance, for that was the only thing anyone ever did know about all the unknown soldiers-they never had a chance.

Мадд был неизвестным солдатом, которому не повезло, ибо единственное, что известно о неизвестных солдатах, – это то, что им не повезло.

They had to be dead.

Им было суждено погибнуть.

And this dead one was really unknown, even though his belongings still lay in a tumble on the cot in Yossarian's tent almost exactly as he had left them three months earlier the day he never arrived-all contaminated with death less than two hours later, in the same way that all was contaminated with death in the very next week during the Great Big Siege of Bologna when the moldy odor of mortality hung wet in the air with the sulphurous fog and every man scheduled to fly was already tainted.

И этот погибший был действительно неизвестен, хотя его пожитки лежали кучей на койке в палатке Йоссариана, почти в том же виде, как их бросил три месяца назад вновь прибывший пилот в тот день, когда он официально еще не прибыл в эскадрилью. Уже тогда эти вещи были пронизаны тлетворным запахом смерти, через два часа этот дух стал сильнее, а на следующей неделе, во время великой осады Болоньи, висевший в воздухе влажный туман вонял серой, плесенью и смертью, пропитывая каждого, кто готовился к вылету.