Текст книги "Уловка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 64 страниц)

Задыхаясь и жадно хватая ртом воздух, Клевинджер перечислил симптомы заболевания Йоссариана: абсурдные утверждения, что все вокруг сумасшедшие; человеконенавистническое желание перестрелять всех вокруг из пулемета; искаженные представления о событиях прошлого; ни на чем не основанные подозрения, что люди ненавидят его и замышляют убить.

But Yossarian knew he was right, because, as he explained to Clevinger, to the best of his knowledge he had never been wrong.

Но Йоссариан был убежден в своей правоте, потому что, как объяснил он Клевинджеру, насколько ему известно, он вообще никогда не ошибается.

Everywhere he looked was a nut, and it was all a sensible young gentleman like himself could do to maintain his perspective amid so much madness.

Куда ни взглянешь, всюду одни психи, и среди всеобщего помешательства ему, Йоссариану, человеку молодому и благоразумному, приходится самому заботиться о себе.

And it was urgent that he did, for he knew his life was in peril.

И все, что он делает, – исключительно важно, потому что он-то хорошо знает, что жизнь его в опасности.

Yossarian eyed everyone he saw warily when he returned to the squadron from the hospital.

Вернувшись из госпиталя в эскадрилью, Йоссариан поглядывал на всех с осторожностью.

Milo was away, too, in Smyrna for the fig harvest. The mess hall ran smoothly in Milo 's absence.

Милоу не было, он отправился в Смирну закупать фиги, но столовая в его отсутствие работала, как обычно.

Yossarian had responded ravenously to the pungent aroma of spicy lamb while he was still in the cab of the ambulance bouncing down along the knotted road that lay like a broken suspender between the hospital and the squadron.

Еще по дороге к эскадрилье, когда Йоссариан трясся в кузове санитарной машины, он, плотоядно принюхиваясь, уловил острый запах жареной баранины, доносившийся из офицерской столовой.

There was shish-kabob for lunch, huge, savory hunks of spitted meat sizzling like the devil over charcoal after marinating seventy-two hours in a secret mixture Milo had stolen from a crooked trader in the Levant, served with Iranian rice and asparagus tips Parmesan, followed by cherries jubilee for dessert and then steaming cups of fresh coffee with Benedictine and brandy. The meal was served in enormous helpings on damask tablecloths by the skilled Italian waiters Major-de Coverley had kidnaped from the mainland and given to Milo.

Там готовили на завтрак шиш-кебаб. Огромные, дразнящие обоняние куски мяса жарились на вертелах, дьявольски аппетитно шипя над угольями, а перед этим их трое суток вымачивали в таинственном маринаде, секрет которого Милоу выкрал у одного жуликоватого ливанского торговца. Искусные официанты-итальянцы, которых майор де Каверли похитил с Большой земли, ставили на столики, застеленные дорогими полотняными скатертями, огромные порции всякой снеди. Шиш-кебаб подавали с рисом и пармезанской спаржей, на десерт следовал пирог с вишнями и в завершение – душистый свежезаваренный кофе с бенедиктином и брэнди.

Yossarian gorged himself in the mess hall until he thought he would explode and then sagged back in a contented stupor, his mouth filmy with a succulent residue.

Йоссариан обжирался до тех пор, пока не почувствовал, что вот-вот лопнет. Тогда он отвалился от стола и долго сидел в блаженном отупении с жирными слипшимися губами.

None of the officers in the squadron had ever eaten so well as they ate regularly in Milo 's mess hall, and Yossarian wondered awhile if it wasn't perhaps all worth it.

Никто из офицеров эскадрильи нигде в своей жизни так не наедался, как в столовой у Милоу, и Йоссариан подумал, что, возможно, они и не заслуживают такой жратвы.

But then he burped and remembered that they were trying to kill him, and he sprinted out of the mess hall wildly and ran looking for Doc Daneeka to have himself taken off combat duty and sent home.

Но тут он рыгнул и вспомнил, что все только и ищут случая его укокошить. Он, как безумный, выскочил из столовой и помчался искать доктора Дейнику, чтобы тот дал ему освобождение от боевых вылетов и отправил домой.

He found Doc Daneeka in sunlight, sitting on a high stool outside his tent.

Доктор сидел на высоком табурете около своей палатки и грелся на солнышке.

'Fifty missions,' Doc Daneeka told him, shaking his head. 'The colonel wants fifty missions.'

– Пятьдесят вылетов, – сказал доктор, качая головой, – полковник требует пятьдесят боевых вылетов.

' But I've only got forty-four!'

– А у меня только сорок четыре!

Doc Daneeka was unmoved.

Доктор не шелохнулся.

He was a sad, birdlike man with the spatulate face and scrubbed, tapering features of a well-groomed rat.

Это был унылый человечек с гладким, тщательно выбритым, узким, как клинышек, лицом. Весь он чем-то напоминал выхоленную крысу.

'Fifty missions,' he repeated, still shaking his head.

– Пятьдесят боевых вылетов, – повторил он, качая головой.

' The colonel wants fifty missions.'

– Полковник хочет пятьдесят вылетов.

Havermeyer Actually, no one was around when Yossarian returned from the hospital but Orr and the dead man in Yossarian's tent.

3. Хэвермейер Когда Йоссариан вернулся из госпиталя, в лагере фактически никого не было, кроме Орра и покойника в палатке Йоссариана.

The dead man in Yossarian's tent was a pest, and Yossarian didn't like him, even though he had never seen him.

Покойник отравлял атмосферу и очень не нравился Йоссариану, хотя Йоссариан его и в глаза не видел.

Having him lying around all day annoyed Yossarian so much that he had gone to the orderly room several times to complain to Sergeant Towser, who refused to admit that the dead man even existed, which, of course, he no longer did.

Йоссариана настолько раздражало, что покойник валяется тут целыми днями, что он несколько раз ходил в штаб эскадрильи жаловаться сержанту Таусеру. Сержант же никак не мог взять в толк, что покойник действительно существует, и, конечно, был прав.

It was still more frustrating to try to appeal directly to Major Major, the long and bony squadron commander, who looked a little bit like Henry Fonda in distress and went jumping out the window of his office each time Yossarian bullied his way past Sergeant Towser to speak to him about it.

Еще более безнадежным делом было жаловаться непосредственно майору Майору, долговязому и костлявому командиру эскадрильи, чем-то смахивающему на Генри Фонда в минуты печали. Всякий раз, завидев, как Йоссариан, отпихнув сержанта Таусера, прорывается к нему в штаб, командир выпрыгивал из окна кабинета.

The dead man in Yossarian's tent was simply not easy to live with.

Жить с покойником в одной палатке было не так-то просто.

He even disturbed Orr, who was not easy to live with, either, and who, on the day Yossarian came back, was tinkering with the faucet that fed gasoline into the stove he had started building while Yossarian was in the hospital.

Он мешал даже Орру, жизнь с которым, кстати, тоже была не сахар. В тот день когда Йоссариан вернулся из госпиталя, Орр паял трубку, по которой топливо поступало в печку, установленную Орром, пока Йоссариан лежал в госпитале.

'What are you doing?' Yossarian asked guardedly when he entered the tent, although he saw at once.

– Ты что это делаешь? – настороженно спросил Йоссариан, входя в палатку, хотя сразу же сам все понял.

' There's a leak here,' Orr said.

– Малость протекает, – ответил Орр.

' I'm trying to fix it.'

– Хочу заделать.

' Please stop it,' said Yossarian.

– Будь добр, прекрати, – сказал Йоссариан.

' You're making me nervous.'

– Это действует мне на нервы.

'When I was a kid,' Orr replied, 'I used to walk around all day with crab apples in my cheeks. One in each cheek.'

– Когда я был мальчишкой, – ответил Орр, я, бывало, заложу за щеки лесные яблочки, по дичку за щеку, и хожу так целый день.

Yossarian put aside the musette bag from which he had begun removing his toilet articles and braced himself suspiciously.

Йоссариан, начавший было вынимать из рюкзака туалетные принадлежности, отложил его в сторону, скрестил руки и с подозрением уставился на Орра.

A minute passed.

Так прошла минута.

'Why?' he found himself forced to ask finally.

Наконец Йоссариан не выдержал и спросил: – А зачем?

Orr tittered triumphantly.

Орр торжествующе хихикнул:

'Because they're better than horse chestnuts,' he answered.

– А потому что лесные яблоки лучше, чем лошадиные каштаны.

Orr was kneeling on the floor of the tent. He worked without pause, taking the faucet apart, spreading all the tiny pieces out carefully, counting and then studying each one interminably as though he had never seen anything remotely similar before, and then reassembling the whole apparatus, over and over and over and over again, with no loss of patience or interest, no sign of fatigue, no indication of ever concluding. Yossarian watched him tinkering and felt certain he would be compelled to murder him in cold blood if he did not stop. His eyes moved toward the hunting knife that had been slung over the mosquito-net bar by the dead man the day he arrived. The knife hung beside the dead man's empty leather gun holster, from which Havermeyer had stolen the gun.

– Он продолжал работать, стоя на коленях.

'When I couldn't get crab apples,' Orr continued, 'I used horse chestnuts.

– Ну а ежели дичков под рукой не окажется, тогда, бывало, берешь каштаны.

Horse chestnuts are about the same size as crab apples and actually have a better shape, although the shape doesn't matter a bit.'

Каштаны – они размером почти с лесные яблоки и формой на них похожи, хотя форма большой роли не играет.

'Why did you walk around with crab apples in your cheeks?' Yossarian asked again. 'That's what I asked.'

– Я тебя спрашиваю, зачем ты разгуливал с дичками за щекой? – снова спросил Йоссариан.

'Because they've got a better shape than horse chestnuts,' Orr answered. 'I just told you that.'

– Потому что у них форма лучше, чем у каштанов,– ответил Орр, – я же тебе только что объяснил!

'Why,' swore Yossarian at him approvingly, 'you evil-eyed, mechanically-aptituded, disaffiliated son of a bitch, did you walk around with anything in your cheeks?'

– Почему, – незлобиво набросился на него Йоссариан, – почему ты, бездомный сукин сын, зловредная тварь, помешанная на технике, шлялся, запихнув неизвестно что себе за щеку?

'I didn't,' Orr said, 'walk around with anything in my cheeks.

– С чего это ты взял, что я запихивал неизвестно что?

I walked around with crab apples in my cheeks.

Я ходил с дичками за щекой.

When I couldn't get crab apples I walked around with horse chestnuts. In my cheeks.' Orr giggled. Yossarian made up his mind to keep his mouth shut and did. Orr waited. Yossarian waited longer.

А когда не мог раздобыть дичков, разгуливал с каштанами за щекой.

' One in each cheek,' Orr said.

По одному за каждой щекой.

'Why?' Orr pounced. 'Why what?' Yossarian shook his head, smiling, and refused to say. 'It's a funny thing about this valve,' Orr mused aloud. 'What is?' Yossarian asked. 'Because I wanted-' Yossarian knew. 'Jesus Christ! Why did you want-' '-apple cheeks.' '-apple cheeks?' Yossarian demanded. 'I wanted apple cheeks,' Orr repeated.

– Зачем? – Мне хотелось, чтобы щеки были, как яблоки. – Щеки, как яблоки? – изумился Йоссариан. – Да, мне хотелось, чтобы щеки у меня были, как яблоки. Я старался изо всех сил.

'Even when I was a kid I wanted apple cheeks someday, and I decided to work at it until I got them, and by God, I did work at it until I got them, and that's how I did it, with crab apples in my cheeks all day long.'

Клянусь богом, я здорово работал и своего добился. А удалось мне это сделать потому, что я носил за каждой щекой весь день по лесному яблочку.

He giggled again.

– Он опять хихикнул.

' One in each cheek.'

– По дичку за щекой.

'Why did you want apple cheeks?'

– Зачем тебе понадобились щеки, как яблоки?

'I didn't want apple cheeks,' Orr said.

– Мне не нужны были щеки, как яблоки, – сказал Орр.

'I wanted big cheeks.

– Я просто хотел, чтобы у меня были большие щеки.

I didn't care about the color so much, but I wanted them big.

Меня не столько интересовал их цвет, сколько размер.

I worked at it just like one of those crazy guys you read about who go around squeezing rubber balls all day long just to strengthen their hands.

Я работал над своими щеками в точности, как эти чокнутые ребята, о которых пишут, что они постоянно сжимают резиновые мячики, чтобы руки стали сильнее.

In fact, I was one of those crazy guys.

Фактически я тоже был чокнутым.

I used to walk around all day with rubber balls in my hands, too.'

Я тоже обычно ходил весь день с резиновыми мячиками в руках.

'Why?'

– Зачем?

' Why what?'

– Что зачем?

'Why did you walk around all day with rubber balls in your hands?'

– Зачем ты ходил весь день с резиновыми мячиками в руках?

'Because rubber balls-' said Orr. '-are better than crab apples?'

– Потому что резиновые мячики... – начал Орр. -Лучше, чем лесные яблоки?

Orr sniggered as he shook his head.

Орр хмыкнул и покачал головой:

'I did it to protect my good reputation in case anyone ever caught me walking around with crab apples in my cheeks.

– Я ходил с мячиками, чтобы сохранить свое доброе имя, в случае если бы меня увидели с лесными яблоками за щекой.

With rubber balls in my hands I could deny there were crab apples in my cheeks.

А когда в руках мячик, можно сказать, что никаких дичков за щекой нет.

Every time someone asked me why I was walking around with crab apples in my cheeks, I'd just open my hands and show them it was rubber balls I was walking around with, not crab apples, and that they were in my hands, not my cheeks.

И если меня кто-нибудь спрашивал, зачем я ношу за щекой лесные яблоки, я разжимал руки и показывал, что хожу с мячиками, а вовсе не с яблоками, и в руках, а не за щекой.

It was a good story.

Интересно получалось.

But I never knew if it got across or not, since it's pretty tough to make people understand you when you're talking to them with two crab apples in your cheeks.'

Но я так до сих пор и не знаю, удалось мне кого-нибудь провести или нет. Трудновато заставить людей понять тебя, когда ты разговариваешь, держа за щеками пару лесных яблок.

Yossarian found it pretty tough to understand him then, and he wondered once again if Orr wasn't talking to him with the tip of his tongue in one of his apple cheeks.

Йоссариан подумал, что Орра и сейчас трудновато понять, – может быть, он, говоря с ним, подпирает кончиком языка одну из своих яблочных щек?

Yossarian decided not to utter another word.

Йоссариан решил не издавать больше ни звука.

It would be futile.

Все равно ничего не добьешься.

He knew Orr, and he knew there was not a chance in hell of finding out from him then why he had wanted big cheeks.

Он знал Орра и понимал, что никакими силами ада не удастся выжать из него, зачем ему понадобились большие щеки.

It would do no more good to ask than it had done to ask him why that whore had kept beating him over the head with her shoe that morning in Rome in the cramped vestibule outside the open door of Nately's whore's kid sister's room. She was a tall, strapping girl with long hair and incandescent blue veins converging populously beneath her cocoa-colored skin where the flesh was most tender, and she kept cursing and shrieking and jumping high up into the air on her bare feet to keep right on hitting him on the top of his head with the spiked heel of her shoe.

Проку будет не больше, чем спрашивать, почему та девка лупила его туфлей по голове. Дело было в Риме, утром, в переполненном холле публичного дома, напротив открытых дверей комнаты, где жила младшая сестренка шлюхи, с которой путался Нейтли.

They were both naked, and raising a rumpus that brought everyone in the apartment into the hall to watch, each couple in a bedroom doorway, all of them naked except the aproned and sweatered old woman, who clucked reprovingly, and the lecherous, dissipated old man, who cackled aloud hilariously through the whole episode with a kind of avid and superior glee.

Они тогда подняли такой шум и гам, что все обитатели дома сбежались в холл посмотреть, в чем дело.

The girl shrieked and Orr giggled.

Девка вопила, а Орр хихикал.

Each time she landed with the heel of her shoe, Orr giggled louder, infuriating her still further so that she flew up still higher into the air for another shot at his noodle, her wondrously full breasts soaring all over the place like billowing pennants in a strong wind and her buttocks and strong thighs shim-sham-shimmying this way and that way like some horrifying bonanza.

Каждый раз, когда каблук опускался ему на макушку, Орр хихикал еще громче, отчего девка разъярялась еще пуще и еще выше подпрыгивала, чтобы покрепче ударить его по башке.

She shrieked and Orr giggled right up to the time she shrieked and knocked him cold with a good solid crack on the temple that made him stop giggling and sent him off to the hospital in a stretcher with a hole in his head that wasn't very deep and a very mild concussion that kept him out of combat only twelve days.

Но вот она, взвизгнув, всадила ему каблук в висок с такой силой, что он перестал хихикать. Его доставили на носилках в госпиталь с дырой в голове, не столь уж, впрочем, глубокой, и с легким сотрясением мозга, так что он не воевал всего только двенадцать дней.

Nobody could find out what had happened, not even the cackling old man and clucking old woman, who were in a position to find out everything that happened in that vast and endless brothel with its multitudinous bedrooms on facing sides of the narrow hallways going off in opposite directions from the spacious sitting room with its shaded windows and single lamp.

В тот раз никто не мог понять, что случилось.

Every time she met Orr after that, she'd hoist her skirts up over her tight white elastic panties and, jeering coarsely, bulge her firm, round belly out at him, cursing him contemptuously and then roaring with husky laughter as she saw him giggle fearfully and take refuge behind Yossarian.

Когда после этого девка встречала Орра, она с презрением поносила его разными нехорошими словами, а когда он, боязливо хихикая, прятался за спину Йоссарнана, она закатывалась хриплым смехом.

Whatever he had done or tried to do or failed to do behind the closed door of Nately's whore's kid sister's room was still a secret.

Что он там ей сделал, или пытался сделать, или, наоборот, не смог сделать за закрытыми дверями комнаты, по-прежнему оставалось тайной.

The girl wouldn't tell Nately's whore or any of the other whores or Nately or Yossarian.

Девка не говорила об этом ни нейтлевой подружке, ни другим проституткам, ни самому Нейтли, ни Йоссариану.

Orr might tell, but Yossarian had decided not to utter another word.

Орр мог бы пролить свет на это дело, но Йоссариан решил больше ни о чем не спрашивать.

'Do you want to know why I wanted big cheeks?' Orr asked.

– Так ты хочешь знать, зачем мне были нужны большие щеки?

Yossarian kept his mouth shut.

Йоссариан не разжимал рта.

'Do you remember,' Orr said, 'that time in Rome when that girl who can't stand you kept hitting me over the head with the heel of her shoe?

– А ты помнишь, как тогда, в Риме, эта девка, которая тебя ненавидит, лупила меня туфлей по голове?

Do you want to know why she was hitting me?'

Сказать тебе, за что она меня била?

It was still impossible to imagine what he could have done to make her angry enough to hammer him over the head for fifteen or twenty minutes, yet not angry enough to pick him up by the ankles and dash his brains out.

Непостижимо, чем он мог разозлить ее до такой степени, что она молотила его по голове чуть ли не двадцать минут. Правда, ярости ее не хватило, чтобы взять его за лодыжки, приподнять и вышибить дух вон.

She was certainly tall enough, and Orr was certainly short enough.

А ей это было под силу: девица была долговязой, а Орр коротышкой.

Orr had buck teeth and bulging eyes to go with his big cheeks and was even smaller than young Huple, who lived on the wrong side of the railroad tracks in the tent in the administration area in which Hungry Joe lay screaming in his sleep every night.

Торчащие вперед зубы Орра и глаза навыкате как нельзя лучше соответствовали его толстым щекам, а ростом он уступал даже молодому Хьюплу, тому, что жил в палатке, поставленной в неположенном месте – в административной зоне, по ту сторону железнодорожного полотна. Хьюпл жил в одной палатке с Заморышем Джо, еженощно оравшим во сне.

The administration area in which Hungry Joe had pitched his tent by mistake lay in the center of the squadron between the ditch, with its rusted railroad tracks, and the tilted black bituminous road.

Административная зона, где по ошибке поставил свою палатку Заморыш Джо, находилась в центре расположения эскадрильи, между выемкой, по дну которой тянулось ржавое железнодорожное полотно, и черным асфальтированным шоссе, сбегавшим с возвышенности.

The men could pick up girls along that road if they promised to take them where they wanted to go, buxom, young, homely, grinning girls with missing teeth whom they could drive off the road and lie down in the wild grass with, and Yossarian did whenever he could, which was not nearly as often as Hungry Joe, who could get a jeep but couldn't drive, begged him to try.

На шоссе иногда можно было встретить девок -простых, улыбчивых, грудастых, правда, частенько с неважными зубами. Пообещаешь подвезти, куда им надо, а там съезжай с дороги в сторону и – прямо на травку. Йоссариан так и делал, когда представлялся случай, но это происходило не так часто, как того хотелось бы Заморышу Джо, постоянно умолявшему Йоссариана отправиться "на охоту". Джо ничего не стоило в любое время раздобыть джип, но водить машину он не умел.

The tents of the enlisted men in the squadron stood on the other side of the road alongside the open-air movie theater in which, for the daily amusement of the dying, ignorant armies clashed by night on a collapsible screen, and to which another U.S.O. troupe came that same afternoon.

Палатки сержантско-рядового состава эскадрильи стояли по другую сторону дороги, рядом с летним кинотеатром, где по вечерам развлекалось мужественное, но невежественное воинство, для увеселения которого теперь прибыла еще одна труппа ОСКОВ.[3]

The U.S.O. troupes were sent by General P. P. Peckem, who had moved his headquarters up to Rome and had nothing better to do while he schemed against General Dreedle.

Эта труппа была прислана генералом Пеккемом, который перевел свой штаб в Рим и не придумал ничего лучшего, чем строить оттуда козни против генерала Дридла.

General Peckem was a general with whom neatness definitely counted.

С таким генералом, как Пеккем, требовалось аккуратное обхождение.

He was a spry, suave and very precise general who knew the circumference of the equator and always wrote 'enhanced' when he meant 'increased'.

Это был эрудированный, воспитанный и педантичный генерал, который знал длину окружности экватора и писал "численно возросли" там, где другой написал бы "увеличились".

He was a prick, and no one knew this better than General Dreedle, who was incensed by General Peckem's recent directive requiring all tents in the Mediterranean theater of operations to be pitched along parallel lines with entrances facing back proudly toward the Washington Monument.

Вообще-то, конечно, он был порядочной дубиной, и никто не знал этого лучше, чем генерал Дридл, взбешенный последним приказом генерала Пеккема. Согласно этому приказу, все палатки на Средиземноморском театре военных действий надлежало ставить параллельными рядами, с таким расчетом, чтобы вход каждой палатки гордо глядел в сторону памятника Вашингтону.

To General Dreedle, who ran a fighting outfit, it seemed a lot of crap.

Генералу Дридлу, как командиру боевой части, это показалось бредом собачьим.

Furthermore, it was none of General Peckem's goddam business how the tents in General Dreedle's wing were pitched.

Тем более, что вовсе не его, генерала Пеккема, дело – указывать, как ставить палатки в авиабригаде Дридла.

There then followed a hectic jurisdictional dispute between these overlords that was decided in General Dreedle's favor by ex-P.F.C. Wintergreen, mail clerk at Twenty-seventh Air Force Headquarters.

Между двумя сюзеренами разыгрался бурный политический диспут, закончившийся в пользу генерала Дридла. Одержать победу ему помог экс-рядовой первого класса Уинтергрин, писарь из штаба двадцать седьмой воздушной армии.

Wintergreen determined the outcome by throwing all communications from General Peckem into the wastebasket. He found them too prolix.

Уинтергрин решил исход дела тем, что стал бросать всю корреспонденцию от генерала Пеккема в корзину, так как счел ее слишком многословной.

General Dreedle's views, expressed in less pretentious literary style, pleased ex-P.F.C. Wintergreen and were sped along by him in zealous observance of regulations.

Зато письма генерала Дридла, написанные куда менее напыщенным слогом, пришлись по душе Уинтер грину, и он передавал их на доклад в точном соответствии с уставом.

General Dreedle was victorious by default.

Таким образом, генерал Дридл победил ввиду неявки противника.

To regain whatever status he had lost, General Peckem began sending out more U.S.O. troupes than he had ever sent out before and assigned to Colonel Cargill himself the responsibility of generating enough enthusiasm for them.

Чтобы вновь утвердить свой утраченный престиж, генерал Пеккем начал посылать больше концертных бригад ОСКОВ, чем когда-либо прежде, и поручил полковнику Карджиллу под личную ответственность обеспечить энтузиазм зрителей.

But there was no enthusiasm in Yossarian's group.

Но в полку Йоссариана энтузиазма не наблюдалось.

In Yossarian's group there was only a mounting number of enlisted men and officers who found their way solemnly to Sergeant Towser several times a day to ask if the orders sending them home had come in.

Энтузиазм в полку Йоссариана наблюдался только в одном направлении: все больше и больше рядовых и офицеров по нескольку раз в день с торжественным видом шествовали к сержанту Таусеру, чтобы узнать, не поступил ли приказ об отправке их домой.

They were men who had finished their fifty missions.

Эти люди сделали по пятьдесят вылетов.

There were more of them now than when Yossarian had gone into the hospital, and they were still waiting. They worried and bit their nails.

Сейчас таких ходоков к Таусеру стало еще больше, чем раньше, когда Йоссариан уходил в госпиталь, и они по-прежнему ждали и надеялись, волновались и грызли ногти от нетерпения.

They were grotesque, like useless young men in a depression.

Всем своим видом они напоминали лишних людей времен экономического кризиса.

They moved sideways, like crabs. They were waiting for the orders sending them home to safety to return from Twenty-seventh Air Force Headquarters in Italy, and while they waited they had nothing to do but worry and bite their nails and find their way solemnly to Sergeant Towser several times a day to ask if the order sending them home to safety had come.

Они расползались по лагерю, как полчища крабов, и ждали приказа об отправке домой, в безопасные края, подальше от штаба двадцать седьмой воздушной армии в Италии, а пока им не оставалось ничего другого, как нервничать, грызть ногти и торжественно шествовать по нескольку раз в день к сержанту Таусеру, чтобы узнать, не пришел ли приказ об отправке их в тихие родные края.

They were in a race and knew it, because they knew from bitter experience that Colonel Cathcart might raise the number of missions again at any time.

Все это походило на скачки с препятствиями, ибо летчики по горькому опыту знали, что полковник Кэткарт может в любое время еще раз увеличить норму вылетов.

They had nothing better to do than wait.

И им не оставалось ничего другого, как ждать.

Only Hungry Joe had something better to do each time he finished his missions.

Только Заморыш Джо, отлетав положенное, умел найти себе занятие.

He had screaming nightmares and won fist fights with Huple's cat. He took his camera to the front row of every U.S.O. show and tried to shoot pictures up the skirt of the yellow-headed singer with two big ones in a sequined dress that always seemed ready to burst.

С фотоаппаратом в руках он усаживался в первом ряду на каждом представлении ОСКОВ и нацеливал объектив под юбку желтоволосой певице в усыпанном блестками платье.

The pictures never came out.

Снимки у него никогда не получались.

Colonel Cargill, General Peckem's troubleshooter, was a forceful, ruddy man.

Полковник Карджилл, напористый, розовощекий человек, был личным порученцем генерала Пеккема.

Before the war he had been an alert, hardhitting, aggressive marketing executive.

До войны он работал агентом по сбыту и зарекомендовал себя как расторопный, беспощадный и агрессивный делец.

He was a very bad marketing executive.

Он был очень скверным агентом.

Colonel Cargill was so awful a marketing executive that his services were much sought after by firms eager to establish losses for tax purposes.

До того скверным, что за ним гонялись фирмы, желавшие потерпеть убытки, чтобы платить поменьше налогов.

Throughout the civilized world, from Battery Park to Fulton Street, he was known as a dependable man for a fast tax write-off.

Во всем цивилизованном мире, от Баттери-парка до Фултон-стрит, он пользовался репутацией надежного человека, на которого можно положиться, если нужно быстро списать налоги.

His prices were high, for failure often did not come easily. He had to start at the top and work his way down, and with sympathetic friends in Washington, losing money was no simple matter.

Он брал дорого, поскольку частенько не так-то легко было довести фирму до полного краха: ведь ему приходилось браться за дело, когда фирма процветала, и вести ее к разорению, а это иногда оказывалось не таким уж простым делом, особенно при наличии влиятельных доброжелателей в Вашингтоне.

It took months of hard work and careful misplanning.

Требовались месяцы напряженной работы для тщательной разработки порочных в своей основе планов.

A person misplaced, disorganized, miscalculated, overlooked everything and opened every loophole, and just when he thought he had it made, the government gave him a lake or a forest or an oilfield and spoiled everything.