Текст книги "Уловка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 64 страниц)

Лючана вошла...

He wondered about the pink chemise that she would not remove. It was cut like a man's undershirt, with narrow shoulder straps, and concealed the invisible scar on her back that she refused to let him see after he had made her tell him it was there.

Его заинтересовало, почему она отказывается снять розовую сорочку, скроенную наподобие мужской майки с узенькими лямками на плечах. Он заставил ее признаться, что сорочка скрывает шрам на спине.

She grew tense as fine steel when he traced the mutilated contours with his fingertip from a pit in her shoulder blade almost to the base of her spine.

Она долго отказывалась показать шрам и напряглась, как стальная пружина, когда он кончиком пальца провел по длинному изломанному рубцу от лопатки до поясницы.

He winced at the many tortured nights she had spent in the hospital, drugged or in pain, with the ubiquitous, ineradicable odors of ether, fecal matter and disinfectant, of human flesh mortified and decaying amid the white uniforms, the rubbersoled shoes, and the eerie night lights glowing dimly until dawn in the corridors.

Он вздрогнул, представив себе госпиталь ночью, когда в коридорах призрачно мерцают редкие лампочки и дежурные врачи бесшумно ступают на мягких подошвах. Сколько кошмарных ночей провела Лючана под наркозом или извиваясь от боли в госпитальной палате, где все навечно пропахло эфиром, испарениями, дезинфекцией и человеческим мясом, гниющим под наблюдением людей в белых халатах.

She had been wounded in an air raid.

Лючана была ранена во время воздушного налета.

'Dove?' he asked, and he held his breath in suspense. ' Napoli.'

– Где? – спросил он и, затаив дыхание, ожидал ответа. – В Неаполе.

' Germans?'

– Немцы?

' Americani.'

– Американцы.

His heart cracked, and he fell in love. He wondered if she would marry him.

У него защемило сердце. Она сразу стала ему симпатична, и он спросил, пойдет ли она за него замуж.

'Tu sei pazzo,' she told him with a pleasant laugh.

– Ты сумасшедший, – сказала она с довольным смехом.

'Why am I crazy?' he asked.

– Почему же это я сумасшедший? – спросил он.

' Perchè non posso sposare.'

– Потому что я не могу замуж...

'Why can't you get married?'

– Почему ты не можешь замуж?..

'Because I am not a virgin,' she answered.

– Потому что я не девственница, – ответила она.

'What has that got to do with it?' 'Who will marry me? No one wants a girl who is not a virgin.'

– А кому нужна девушка, которая не девственница?

' I will.

– Мне нужна.

I'll marry you.'

Я на тебе женюсь.

'Ma non posso sposarti.'

– Я не могу выйти за тебя...

'Why can't you marry me?'

– Почему ты не можешь выйти за меня?

'Perchè sei pazzo.' 'Why am I crazy?' 'Perchè vuoi sposarmi.'

– Потому что ты сумасшедший.

Yossarian wrinkled his forehead with quizzical amusement.

Йоссариан наморщил лоб.

'You won't marry me because I'm crazy, and you say I'm crazy because I want to marry you?

– Ты не хочешь выйти за меня замуж, потому что я сумасшедший, и говоришь, что я сумасшедший, потому что я хочу на тебе жениться?

Is that right?'

По-твоему, это правильно?

' Si.'

^{– Да}

'Tu sei pazz'!' he told her loudly.

– Ну, раз мне нельзя на тебе жениться, значит, остается просто...

'Perchè?' she shouted back at him indignantly, her unavoidable round breasts rising and falling in a saucy huff beneath the pink chemise as she sat up in bed indignantly. 'Why am I crazy?' 'Because you won't marry me.' 'Stupido!' she shouted back at him, and smacked him loudly and flamboyantly on the chest with the back of her hand. 'Non posso sposarti! Non capisci? Non posso sposarti.' 'Oh, sure, I understand.

Она резко, с угрожающим видом выпрямилась.

And why can't you marry me?' 'Perchè sei pazzo!' 'And why am I crazy?' 'Perchè vuoi sposarmi.' 'Because I want to marry you. Carina, ti amo,' he explained, and he drew her gently back down to the pillow. 'Ti amo molto.' 'Tu sei pazzo,' she murmured in reply, flattered. 'Perchè?' 'Because you say you love me. How can you love a girl who is not a virgin?' 'Because I can't marry you.' She bolted right up again in a threatening rage. 'Why can't you marry me?' she demanded, ready to clout him again if he gave an uncomplimentary reply.

– Почему это ты не можешь на мне жениться? – в ярости спросила она, готовая влепить ему затрещину в случае нелестного ответа.

' Just because I am not a virgin?'

– Только потому, что я не девственница?

'No, no, darling.

– Что ты, что ты, дорогая!

Because you're crazy.'

Потому, что ты – сумасшедшая.

She stared at him in blank resentment for a moment and then tossed her head back and roared appreciatively with hearty laughter.

Она уставилась на него вне себя от возмущения и вдруг откинула голову и расхохоталась от всего сердца.

She gazed at him with new approval when she stopped, the lush, responsive tissues of her dark face turning darker still and blooming somnolently with a swelling and beautifying infusion of blood. Her eyes grew dim.

Отсмеявшись, она ласково посмотрела на него. Великолепная нежная кожа на смуглом лице стала еще темнее, кровь, прилившая к щекам, сделала Лючану еще красивее, глаза подернулись дымкой.

He crushed out both their cigarettes, and they turned into each other wordlessly in an engrossing kiss just as Hungry Joe came meandering into the room without knocking to ask if Yossarian wanted to go out with him to look for girls.

Он затушил свою и ее сигареты, и, не говоря ни слова, они опять обнялись. Но именно в эту секунду в комнату, не постучавшись, ввалился томившийся без дела Заморыш Джо. Он намеревался узнать, не хочет ли Йоссариан прошвырнуться по городу.

Hungry Joe stopped on a dime when he saw them and shot out of the room.

На мгновение Заморыш Джо остолбенел, затем попятился и пулей выскочил из комнаты.

Yossarian shot out of bed even faster and began shouting at Luciana to get dressed.

Йоссариан еще проворнее вскочил с постели и закричал Лючане, чтобы она одевалась.

The girl was dumbfounded.

Девушка растерянно глядела на него.

He pulled her roughly out of bed by her arm and flung her away toward her clothing, then raced for the door in time to slam it shut as Hungry Joe was running back in with his camera.

Он поспешил захлопнуть дверь перед носом Заморыша Джо, который уже успел вернуться с фотоаппаратом в руках.

Hungry Joe had his leg wedged in the door and would not pull it out.

Однако Заморыш Джо ухитрился-таки вклинить башмак между дверью и косяком и не собирался убирать ногу.

'Let me in!' he begged urgently, wriggling and squirming maniacally.

– Впустите меня! – настойчиво умолял он, кривляясь и дергаясь, как маньяк.

' Let me in!'

– Впустите меня!

He stopped struggling for a moment to gaze up into Yossarian's face through the crack in the door with what he must have supposed was a beguiling smile.

Заморыш Джо на секунду перестал давить на дверь и улыбнулся сквозь щель обворожительной, по его мнению, улыбкой.

'Me no Hungry Joe,' he explained earnestly.

– Моя не есть Заморыш Джо, – начал он объяснять совершенно серьезно.

'Me heap big photographer from Life magazine.

– Моя есть ужасно известный фотокорреспондент из журнала "Лайф".

Heap big picture on heap big cover.

Ужасно большая картинка на ужасно большая обложка.

I make you big Hollywood star, Yossarian.

Я сделаю из тебя большую звезду Голливуда, Йоссариан.

Multi dinero. Multi divorces. Multi ficky-fic all day long. Si, si, si!'

Много-много динаров.

Yossarian slammed the door shut when Hungry Joe stepped back a bit to try to shoot a picture of Luciana dressing. Hungry Joe attacked the stout wooden barrier fanatically, fell back to reorganize his energies and hurled himself forward fanatically again. Yossarian slithered into his own clothes between assaults. Luciana had her green-and-white summer dress on and was holding the skirt bunched up above her waist. A wave of misery broke over him as he saw her about to vanish inside her panties forever. He reached out to grasp her and drew her to him by the raised calf of her leg. She hopped forward and molded herself against him. Yossarian kissed her ears and her closed eyes romantically and rubbed the backs of her thighs.

Когда Заморыш Джо чуть-чуть отступил, чтобы взвести затвор и снять одевающуюся Лючану, Йоссариан захлопнул дверь.

She began to hum sensually a moment before Hungry Joe hurled his frail body against the door in still one more desperate attack and almost knocked them both down. Yossarian pushed her away. 'Vite! Vite!' he scolded her. 'Get your things on!' 'What the hell are you talking about?' she wanted to know. 'Fast! Fast! Can't you understand English? Get your clothes on fast!' 'Stupido!' she snarled back at him. 'Vite is French, not Italian. Subito, subito! That's what you mean. Subito!' 'Si, si. That's what I mean. Subito, subito!' 'Si, si,' she responded co-operatively, and ran for her shoes and earrings.

Заморыш Джо решил фотографировать через замочную скважину.

Hungry Joe had paused in his attack to shoot pictures through the closed door. Yossarian could hear the camera shutter clicking.

Йоссариан услышал щелчок затвора аппарата. Потом Заморыш Джо бросился в атаку на дверь.

When both he and Luciana were ready, Yossarian waited for Hungry Joe's next charge and yanked the door open on him unexpectedly.

Когда Лючана и Йоссариан были полностью одеты, Йоссариан дождался очередной атаки Заморыша Джо и неожиданным рывком распахнул дверь.

Hungry Joe spilled forward into the room like a floundering frog.

Заморыш Джо влетел в комнату и плюхнулся на пол, как лягушка.

Yossarian skipped nimbly around him, guiding Luciana along behind him through the apartment and out into the hallway.

Йоссариан проворно проскочил мимо него, ведя за собой Лючану. Они выбежали на лестничную площадку.

They bounced down the stairs with a great roistering clatter, laughing out loud breathlessly and knocking their hilarious heads together each time they paused to rest.

С шумом и грохотом, задыхаясь от смеха, они вприпрыжку побежали по лестнице и, когда останавливались перевести дух, касались друг друга лбами, не переставая смеяться.

Near the bottom they met Nately coming up and stopped laughing. Nately was drawn, dirty and unhappy.

Внизу, почти у самых дверей, они встретили Нейтли, замученного, грязного и несчастного.

His tie was twisted and his shirt was rumpled, and he walked with his hands in his pockets.

Галстук съехал набок, рубашка была измята, он брел, держа руки в карманах.

He wore a hangdog, hopeless look.

Вид у него был виноватый и подавленный. Они сразу перестали смеяться.

'What's the matter, kid?' Yossarian inquired compassionately.

– Что случилось, малыш? – сочувственным тоном поинтересовался Йоссариан.

'I'm flat broke again,' Nately replied with a lame and distracted smile.

– Опять промотался дотла, – смущенно ответил Нейтли, криво усмехаясь.

'What am I going to do?'

– Не знаю, что теперь делать.

Yossarian didn't know.

Йоссариан тоже не знал.

Nately had spent the last thirty-two hours at twenty dollars an hour with the apathetic whore he adored, and he had nothing left of his pay or of the lucrative allowance he received every month from his wealthy and generous father.

Последние тридцать два часа Нейтли тратил по двадцать долларов в час на свою обожаемую красотку и в результате промотал все жалованье, а также солидное вспомоществование, которое он получал ежемесячно от своего состоятельного и щедрого папаши.

That meant he could not spend time with her any more.

А это значило, что он долго теперь не сможет проводить время со своей пассией.

She would not allow him to walk beside her as she strolled the pavements soliciting other servicemen, and she was infuriated when she spied him trailing her from a distance.

Она не позволяла ему ходить рядом с ней, когда разгуливала по панели, приставая к другим военным, и впадала в ярость, если замечала, что он плетется за ней на расстоянии.

He was free to hang around her apartment if he cared to, but there was no certainty that she would be there.

Он мог бы, конечно, околачиваться у ее дома, но никогда не был уверен, дома ли она.

And she would give him nothing unless he could pay.

Без денег она ему ничего не разрешала.

She found sex uninteresting.

Секс сам по себе ее не интересовал.

Nately wanted the assurance that she was not going to bed with anyone unsavory or with someone he knew. Captain Black always made it a point to buy her each time he came to Rome, just so he could torment Nately with the news that he had thrown his sweetheart another hump and watch Nately eat his liver as he related the atrocious indignities to which he had forced her to submit.

Капитан Блэк бывая в Риме, ставил своей целью купить именно возлюбленную Нейтли – только для того, чтобы позднее помучить Нейтли подробным рассказом о проведенном с ней времени. Нейтли при этом чуть ли не лез на стену, доставляя тем самым капитану Блэку огромное удовольствие.

Luciana was touched by Nately's forlorn air, but broke loudly into robust laughter again the moment she stepped outside into the sunny street with Yossarian and heard Hungry Joe beseeching them from the window to come back and take their clothes off, because he really was a photographer from Life magazine.

Лючану растрогал несчастный вид Нейтли, но едва они с Йоссарианом вышли на залитую солнцем улицу, как она снова начала хохотать, как сумасшедшая. Высунувшись в окно. Заморыш Джо умолял их вернуться и божился, что он вправду фотокорреспондент журнала "Лайф".

Luciana fled mirthfully along the sidewalk in her high white wedgies, pulling Yossarian along in tow with the same lusty and ingenuous zeal she had displayed in the dance hall the night before and at every moment since.

Лючана весело бежала по тротуару, постукивая высокими белыми каблучками, и тащила за собой Йоссариана, как на буксире. Она и на улице оставалась такой же страстной, озорной и изобретательной девчонкой, какой была накануне во время танца и, видимо, вообще всегда.

Yossarian caught up and walked with his arm around her waist until they came to the corner and she stepped away from him.

Йоссариан обнял ее за талию, и так они дошли до угла.

She straightened her hair in a mirror from her pocketbook and put lipstick on.

Там она высвободилась, достала зеркальце, поправила волосы и намазала губы.

'Why don't you ask me to let you write my name and address on a piece of paper so that you will be able to find me again when you come to Rome?' she suggested.

– Почему бы тебе не попросить у меня разрешения записать на бумажке мою фамилию и адрес, чтобы разыскать меня, когда в следующий раз приедешь в Рим? – предложила она.

'Why don't you let me write your name and address down on a piece of paper?' he agreed.

– Действительно, – согласился он, – почему бы тебе не разрешить мне записать на бумажке твою фамилию и адрес?

'Why?' she demanded belligerently, her mouth curling suddenly into a vehement sneer and her eyes flashing with anger.

– Почему? – спросила она задиристо, и рот ее внезапно скривился в горькой усмешке, а в глазах блеснул гнев.

'So you can tear it up into little pieces as soon as I leave?'

– Чтобы ты разорвал эту бумажку на мелкие клочья, едва я скроюсь за углом?

'Who's going to tear it up?' Yossarian protested in confusion.

– Почему я должен ее разорвать? – смутившись, запротестовал Йоссариан.

'What the hell are you talking about?'

– Что за чертовщину ты мелешь?

' You will,' she insisted.

– Разорвешь, я знаю, – настаивала она.

'You'll tear it up into little pieces the minute I'm gone and go walking away like a big shot because a tall, young, beautiful girl like me, Luciana, let you sleep with her and did not ask you for money.'

– Разорвешь на мелкие клочья через секунду после того, как я уйду, и пойдешь, важно задрав нос, очень гордый тем, что высокая, молодая, красивая девушка, по имени Лючана, позволила тебе переспать с ней и не попросила денег.

'How much money are you asking me for?' he asked her.

– Сколько ты хочешь попросить? – спросил он.

' Stupido!' she shouted with emotion.

– Дурак! – крикнула она с чувством.

' I am not asking you for any money!'

– Я не собираюсь просить у тебя денег.

She stamped her foot and raised her arm in a turbulent gesture that made Yossarian fear she was going to crack him in the face again with her great pocketbook.

Она топнула ногой и замахнулась на него. Йоссариан испугался, как бы она не трахнула его сумкой по физиономии.

Instead, she scribbled her name and address on a slip of paper and. thrust it at him.

Но вместо этого она написала фамилию и адрес и сунула ему листок.

'Here,' she taunted him sardonically, biting on her lip to still a delicate tremor. 'Don't forget. Don't forget to tear it into tiny pieces as soon as I am gone.'

– Держи. И не забудь разорвать на мелкие клочья, как только я уйду, – съехидничала она и закусила губу, чтобы не расплакаться.

Then she smiled at him serenely, squeezed his hand and, with a whispered regretful

Потом она улыбнулась ему безоблачной улыбкой, пожала руку, прошептала с сожалением:

'Addio,' pressed herself against him for a moment and then straightened and walked away with unconscious dignity and grace.

"Аddiо", на миг еще раз прижалась к нему и, высоко подняв голову, удалилась – грациозно, с полным сознанием собственного достоинства.

The minute she was gone, Yossarian tore the slip of paper up and walked away in the other direction, feeling very much like a big shot because a beautiful young girl like Luciana had slept with him and did not ask for money.

Минуту спустя Йоссариан разорвал полоску бумаги и пошел в противоположном направлении, важно задрав нос, очень гордый тем, что красивая молодая девушка переспала с ним и не попросила денег.

He was pretty pleased with himself until he looked up in the dining room of the Red Cross building and found himself eating breakfast with dozens and dozens of other servicemen in all kinds of fantastic uniforms, and then all at once he was surrounded by images of Luciana getting out of her clothes and into her clothes and caressing and haranguing him tempestuously in the pink rayon chemise she wore in bed with him and would not take off. Yossarian choked on his toast and eggs at the enormity of his error in tearing her long, lithe, nude, young vibrant limbs into any pieces of paper so impudently and dumping her down so smugly into the gutter from the curb.

Он был весьма доволен собой, покуда не заглянул в столовую Красного Креста, где принялся за бифштекс, сидя рядом с другими военнослужащими, щеголявшими военной формой самых немыслимых цветов и покроев. И тут внезапно на него нахлынули мысли о Лючане.

He missed her terribly already.

Сейчас он безумно скучал по ней.

There were so many strident faceless people in uniform in the dining room with him.

Вокруг него в столовой сидели грубые безликие люди в военной форме.

He felt an urgent desire to be alone with her again soon and sprang up impetuously from his table and went running outside and back down the street toward the apartment in search of the tiny bits of paper in the gutter, but they had all been flushed away by a street cleaner's hose.

Он почувствовал непреодолимое желание снова очутиться с ней наедине и стремглав выскочил из-за стала. Он выбежал на улицу, намереваясь отыскать в водосточной канаве клочки бумаги, но дворник, поливавший из шланга мостовую, давно смыл их.

He couldn't find her again in the Allied officers' night club that evening or in the sweltering, burnished, hedonistic bedlam of the black-market restaurant with its vast bobbing wooden trays of elegant food and its chirping flock of bright and lovely girls.

Йоссариану не удалось найти Лючану и вечером -ни в ночном клубе для офицеров союзных армий, ни в душном шикарном ресторане, где под стук деревянных подносов с изысканными блюдами и под щебетание яркой стайки очаровательных девиц резвились прожигатели жизни.

He couldn't even find the restaurant.

Йоссариан не мог даже найти тот ресторан, где встретился с Лючаной.

When he went to bed alone, he dodged flak over Bologna again in a dream, with Aarfy hanging over his shoulder abominably in the plane with a bloated sordid leer.

Он лег в постель и во сне снова уходил от зенитного огня, и Аарфи снова подло крутился около него, бросая недобрые взгляды.

In the morning he ran looking for Luciana in all the French offices he could find, but nobody knew what he was talking about, and then he ran in terror, so jumpy, distraught and disorganized that he just had to keep running in terror somewhere, to the enlisted men's apartment for the squat maid in the lime-colored panties, whom he found dusting in Snowden's room on the fifth floor in her drab brown sweater and heavy dark skirt. Snowden was still alive then, and Yossarian could tell it was Snowden's room from the name stenciled in white on the blue duffel bag he tripped over as he plunged through the doorway at her in a frenzy of creative desperation. The woman caught him by the wrists before he could fall as he came stumbling toward her in need and pulled him along down on top of her as she flopped over backward onto the bed and enveloped him hospitably in her flaccid and consoling embrace, her dust mop aloft in her hand like a banner as her broad, brutish congenial face gazed up at him fondly with a smile of unperjured friendship. There was a sharp elastic snap as she rolled the lime-colored panties off beneath them both without disturbing him. He stuffed money into her hand when they were finished. She hugged him in gratitude. He hugged her. She hugged him back and then pulled him down on top of her on the bed again. He stuffed more money into her hand when they were finished this time and ran out of the room before she could begin hugging him in gratitude again.

Утром он отправился искать Лючану. Он был готов обойти все французские конторы в любом конце города. Но никто из прохожих не понимал, о чем он спрашивает, и тогда он в ужасе побежал куда глаза глядят.

Back at his own apartment, he threw his things together as fast as he could, left for Nately what money he had, and ran back to Pianosa on a supply plane to apologize to Hungry Joe for shutting him out of the bedroom.

А потом он вернулся к себе, быстро собрал пожитки, оставил для Нейтли все деньги, которые были у него в бумажнике, и на транспортном самолете помчался обратно на Пьяносу, чтобы принести извинения Заморышу Джо за то, что выставил его из спальни.

The apology was unnecessary, for Hungry Joe was in high spirits when Yossarian found him.

Но извинений не потребовалось, потому что Заморыш Джо находился в преотличнейшем настроении.

Hungry Joe was grinning from ear to ear, and Yossarian turned sick at the sight of him, for he understood instantly what the high spirits meant.

Заморыш Джо улыбался от уха до уха, и от этого Йоссариану стало не по себе: он сразу понял, чем это пахнет.

'Forty missions,' Hungry Joe announced readily in a voice lyrical with relief and elation.

– Сорок боевых заданий, – с готовностью отрапортовал Заморыш Джо. Он чуть не пел от радости.

' The colonel raised them again.'

– Полковник снова подняв норму.

Yossarian was stunned.

Новость ошеломила Йоссариана.

'But I've got thirty-two, goddammit!

– Но ведь я налетал тридцать два задания, черт побери.

Three more and I would have been through.'

Еще три – и я свободен.

Hungry Joe shrugged indifferently.

Заморыш Джо безучастно пожал плечами.

' The colonel wants forty missions,' he repeated.

– А полковник хочет сорок, – повторил он.

Yossarian shoved him out of the way and ran right into the hospital.

Йоссариан оттолкнул его с дороги и опрометью кинулся в госпиталь.

The Soldier in White Yossarian ran right into the hospital, determined to remain there forever rather than fly one mission more than the thirty-two missions he had.

17. Солдат в белом Йоссариан кинулся в госпиталь, решив, что скорее останется в нем до конца дней своих, чем сделает еще хоть один боевой вылет свыше тех тридцати двух, что уже были на его счету.

Ten days after he changed his mind and came out, the colonel raised the missions to forty-five and Yossarian ran right back in, determined to remain in the hospital forever rather than fly one mission more than the six missions more he had just flown.

Десять дней спустя он передумал и вышел из госпиталя, но полковник увеличил количество боевых вылетов до сорока пяти. Йоссариан снова кинулся в госпиталь, решив, что скорее останется там до конца дней своих, чем сделает еще хоть один вылет свыше тех шести, которые он успел прибавить к своему счету.

Yossarian could run into the hospital whenever he wanted to because of his liver and because of his eyes; the doctors couldn't fix his liver condition and couldn't meet his eyes each time he told them he had a liver condition.

Йоссариан мог ложиться в госпиталь в любое время – как из-за болей в печени, так и из-за своих глаз: докторам никак не удавалось установить, что с его печенью и что с его глазами, ибо каждый раз, жалуясь на печень, он отводил глаза в сторону.

He could enjoy himself in the hospital, just as long as there was no one really very sick in the same ward.

Он мог вкушать блаженство на госпитальной койке до тех пор, пока в палату не привозили хоть одного настоящего больного.

His system was sturdy enough to survive a case of someone else's malaria or influenza with scarcely any discomfort at all.

Йоссариан был еще достаточно крепок, чтобы перенести без излишних треволнений чужую малярию или грипп.

He could come through other people's tonsillectomies without suffering any postoperative distress, and even endure their hernias and hemorrhoids with only mild nausea and revulsion.

Он отлично переносил удаление чужих миндалин, а чужие геморрой и грыжа вызывали у него всего лишь слабую тошноту и легкое отвращение.

But that was just about as much as he could go through without getting sick.

Но более серьезные заболевания соседей дурно отражались на его собственном здоровье.

After that he was ready to bolt.

В таких случаях ему хотелось поскорее смотать удочки.

He could relax in the hospital, since no one there expected him to do anything.

В госпитале было так тихо и спокойно: никто не требовал от Йоссариана никакой полезной деятельности.

All he was expected to do in the hospital was die or get better, and since he was perfectly all right to begin with, getting better was easy.

Все, что от него требовалось, – это или умереть, или поправиться. А поскольку он и ложился вполне здоровым, то поправиться ему особого труда не стоило.

Being in the hospital was better than being over Bologna or flying over Avignon with Huple and Dobbs at the controls and Snowden dying in back.

Жить в госпитале было гораздо приятнее, чем летать над Болоньей или кружиться над Авиньоном с Хьюплом и Доббсом у штурвалов и со Сноуденом, умирающим в хвостовом отсеке.

There were usually not nearly as many sick people inside the hospital as Yossarian saw outside the hospital, and there were generally fewer people inside the hospital who were seriously sick.

За стенами госпиталя Йоссариану доводилось видеть больше нездоровых людей, чем в самом госпитале, а серьезно больных в палатах лежало совсем немного.

There was a much lower death rate inside the hospital than outside the hospital, and a much healthier death rate. Few people died unnecessarily.

Смертность в госпитале была гораздо ниже, чем за его стенами, да и сама смерть выглядела жизнерадостней, хотя, разумеется, и здесь некоторые умирали без особой нужды.

People knew a lot more about dying inside the hospital and made a much neater, more orderly job of it.

Процесс переселения в мир иной был изучен в госпитале досконально.

They couldn't dominate Death inside the hospital, but they certainly made her behave. They had taught her manners.

Здесь умирали четко и по правилам. Одолеть смерть врачи не могли, но зато ее заставляли вести себя прилично.

They couldn't keep Death out, but while she was in she had to act like a lady.

Врачи научили смерть хорошим манерам. Держать ее за порогом было невозможно, но, уж коль скоро она поселилась под крышей госпиталя, ей приходилось вести себя, как воспитанной леди.

People gave up the ghost with delicacy and taste inside the hospital.

Людей отправляли из госпиталя на тот свет тактично и со вкусом.

There was none of that crude, ugly ostentation about dying that was so common outside the hospital.

Смерть здесь не бросалась в глаза, не была такой грубой и уродливой, как за стенами госпиталя.

They did not blow up in mid-air like Kraft or the dead man in Yossarian's tent, or freeze to death in the blazing summertime the way Snowden had frozen to death after spilling his secret to Yossarian in the back of the plane. 'I'm cold,' Snowden had whimpered. 'I'm cold.' 'There, there,' Yossarian had tried to comfort him. 'There, there.'

Здесь не взрывались в воздухе, подобно Крафту или покойнику из палатки Йоссариана, и не коченели в ослепительном сиянии летнего дня, как окоченел Сноуден в хвостовом отсеке самолета.

They didn't take it on the lam weirdly inside a cloud the way Clevinger had done.

Здесь люди не исчезали в загадочном облачке, как это произошло с Клевинджером.

They didn't explode into blood and clotted matter.

Их не разрывало на куски окровавленного мяса.

They didn't drown or get struck by lightning, mangled by machinery or crushed in landslides.

Они не тонули в реке, их не убивало громом, не засыпало горным обвалом, их тела не кромсали зубчатые колеса заводских станков.

They didn't get shot to death in hold-ups, strangled to death in rapes, stabbed to death in saloons, bludgeoned to death with axes by parents or children or die summarily by some other act of God.

Их не изрешечивали пулями-грабители, им не всаживали нож под ребро во время пьяной потасовки в пивной, им не раскраивали черепа топорами в семейной междоусобице.

Nobody choked to death.

Здесь никого не душили.

People bled to death like gentlemen in an operating room or expired without comment in an oxygen tent.

Здесь люди умирали корректно, как джентльмены, от потери крови на операциях или без лишнего шума испускали дух в кислородной палатке.

There was none of that tricky now-you-see-me-now-you-don't business so much in vogue outside the hospital, none of that now-I-am-and-now-I-ain't.