Текст книги "Уловка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 64 страниц)

Он страдал постоянно, он надеялся всегда.

It was possible that there were other vus of which he had never heard and that one of these other vus would explain succinctly the bafing phenomenon of which he had been both a witness and a part; it was even possible that none of what he thought had taken place, really had taken place, that he was dealing with an aberration of memory rather than of perception, that he never really had thought he had seen, that his impression now that he once had thought so was merely the illusion of an illusion, and that he was only now imagining that he had ever once imagined seeing a naked man sitting in a tree at the cemetery.

Возможно, что ничего из того, о чем он размышлял, в действительности не имело места, что это – всего лишь аберрация памяти, а не реальное ощущение, что на самом деле он никогда и не думал о том, что раньше видел то, о чем думал сейчас, что просто однажды он думал, что видел это, и его нынешнее впечатление, будто он когда-то о чем-то думал, – всего лишь иллюзия иллюзии и что теперь он просто вообразил, будто когда-то видел голого человека на дереве, неподалеку от кладбища.

It was obvious to the chaplain now that he was not particularly well suited to his work, and he often speculated whether he might not be happier serving in some other branch of the service, as a private in the infantry or field artillery, perhaps, or even as a paratrooper.

Для капеллана стало очевидным, что он не очень-то подходит для своей должности, и он частенько раздумывал над тем, что, служи он в других родах войск, скажем, рядовым в пехоте или артиллерии или даже десантником, возможно, он был бы гораздо счастливей.

He had no real friends.

У него не было настоящих друзей.

Before meeting Yossarian, there was no one in the group with whom he felt at ease, and he was hardly at ease with Yossarian, whose frequent rash and insubordinate outbursts kept him almost constantly on edge and in an ambiguous state of enjoyable trepidation.

До встречи с Йоссарианом он не чувствовал себя свободно ни с одним человеком в полку, да и с Йоссарианом он не мог чувствовать себя особенно непринужденно. Грубые выходки Йоссариана, его наскоки на начальство постоянно держали капеллана в нервном напряжении: он и радовался, и одновременно трепетал от страха.

The chaplain felt safe when he was at the officers' club with Yossarian and Dunbar, and even with just Nately and McWatt.

Капеллан чувствовал себя в своей тарелке, когда приходил в офицерский клуб в обществе Йоссариана и Данбэра или хотя бы Нейтли и Макуотта.

When he sat with them he had no need to sit with anyone else; his problem of where to sit was solved, and he was protected against the undesired company of all those fellow officers who invariably welcomed him with excessive cordiality when he approached and waited uncomfortably for him to go away.

Он сидел с ними, и этого ему было вполне достаточно, ибо, во-первых, тем самым разрешалась проблема, где и с кем сидеть, а во-вторых, он избавлялся от нежелательной компании молодых офицеров, которые, стоило ему приблизиться, неизменно приветствовали его с подчеркнутой сердечностью, а сами, нетерпеливо ерзая, ожидали, когда он от них отойдет.

He made so many people uneasy.

От одного его присутствия многим становилось не по себе.

Everyone was always very friendly toward him, and no one was ever very nice; everyone spoke to him, and no one ever said anything.

Все относились к нему дружески, а душевно -никто. Все перекидывались с ним парой пустых фраз, и никто не говорил ни о чем существенном.

Yossarian and Dunbar were much more relaxed, and the chaplain was hardly uncomfortable with them at all.

Непринужденней всех вели себя с ним Йоссариан и Данбэр, и капеллан чувствовал себя в их обществе почти свободно.

They even defended him the night Colonel Cathcart tried to throw him out of the officers' club again, Yossarian rising truculently to intervene and Nately shouting out,

В тот вечер, когда полковник Кэткарт пытался вышвырнуть его из офицерского клуба, друзья отстояли его. Дрожа от ярости, Йоссариан поднялся и хотел вмешаться, но Нейтли удержал его криком:

'Yossarian!' to restrain him.

"Йоссариан!"

Colonel Cathcart turned white as a sheet at the sound of Yossarian's name, and, to everyone's amazement, retreated in horrified disorder until he bumped into General Dreedle, who elbowed him away with annoyance and ordered him right back to order the chaplain to start coming into the officers' club every night again.

Едва заслышав это имя, полковник Кэткарт побледнел как полотно и, к всеобщему изумлению, обратился в беспорядочное бегство, но вдруг столкнулся с генералом Дридлом. Тот сердито отпихнул полковника локтем и тут же заставил его приказать капеллану, чтобы тот посещал офицерский клуб каждый вечер.

The chaplain had almost as much trouble keeping track of his status at the officers' club as he had remembering at which of the ten mess halls in the group he was scheduled to eat his next meal.

Официальный статус капеллана в офицерском клубе был весьма мудрен, соблюдать его было столь же хлопотно, как и припоминать, в которой из десяти столовых авиаполка он должен сегодня обедать по расписанию.

He would just as soon have remained kicked out of the officers' club, had it not been for the pleasure he was now finding there with his new companions.

Собственно, он мог бы махнуть рукой на офицерский клуб, если бы не удовольствие, которое он получал от общения в клубе со своими новыми друзьями.

If the chaplain did not go to the officers' club at night, there was no place else he could go.

Если капеллан вечером не шел в офицерский клуб, то ему просто некуда было деться.

He would pass the time at Yossarian's and Dunbar's table with a shy, reticent smile, seldom speaking unless addressed, a glass of thick sweet wine almost untasted before him as he toyed unfamiliarly with the tiny corncob pipe that he affected selfconsciously and occasionally stuffed with tobacco and smoked.

А в клубе он мог провести время за столиком с Йоссарианом и Данбэром. Обычно он говорил только в том случае, если к нему обращались, почти не прикасался к своему бокалу густого, сладкого вина и, скованно, застенчиво улыбаясь, неловко вертел в руках трубочку, которую время от времени набивал табаком, и изредка затягивался – только для виду.

He enjoyed listening to Nately, whose maudlin, bittersweet lamentations mirrored much of his own romantic desolation and never failed to evoke in him resurgent tides of longing for his wife and children.

Он с удовольствием слушал Нейтли, чьи сентиментальные, сладостно-грустные жалобы в значительной степени перекликались с мыслями капеллана о собственном одиночестве и вызывали в нем прилив тоски по жене и детям.

The chaplain would encourage Nately with nods of comprehension or assent, amused by his candor and immaturity.

Капеллан охотно соглашался с Нейтли и, подбадривая его сочувственными кивками, удивлялся его искренности и неопытности.

Nately did not glory too immodestly that his girl was a prostitute, and the chaplain's awareness stemmed mainly from Captain Black, who never slouched past their table without a broad wink at the chaplain and some tasteless, wounding gibe about her to Nately.

Нейтли особенно не трезвонил о том, что его подружка – проститутка, и сведения на этот счет капеллан получал главным образом от капитана Блэка. Проходя вразвалку мимо их столика, капитан Блэк не упускал случая грубовато подмигнуть капеллану и уколоть Нейтли какой-нибудь хамской, оскорбительной шуточкой по поводу его подружки.

The chaplain did not approve of Captain Black and found it difficult not to wish him evil.

Капеллан не одобрял капитана Блэка и считал, что трудно не пожелать зла такому человеку.

No one, not even Nately, seemed really to appreciate that he, Chaplain Robert Oliver Shipman, was not just a chaplain but a human being, that he could have a charming, passionate, pretty wife whom he loved almost insanely and three small blue-eyed children with strange, forgotten faces who would grow up someday to regard him as a freak and who might never forgive him for all the social embarrassment his vocation would cause them.

Но никто, даже Нейтли, кажется, по-настоящему не отдавал себе отчета в том, что он, Альберт Тейлор Тэппман, не только капеллан, но и живой человек, что у него могла быть очаровательная, нежная, красивая жена, которую он любил безумно, и трое голубоглазых детишек, черты которых потускнели в его памяти. Повзрослев, они будут смотреть на своего отца как на чудака и, быть может, никогда не простят ему, что из-за его сана им приходится испытывать некоторую неловкость в обществе.

Why couldn't anybody understand that he was not really a freak but a normal, lonely adult trying to lead a normal, lonely adult life?

Почему никто не хочет понять, что на самом деле он вовсе не чудак, а нормальный, взрослый, но одинокий человек, пытающийся вести нормальную жизнь одинокого взрослого человека?

If they pricked him, didn't he bleed?

Разве из него не заструится кровь, если его уколоть ножом?

And if he was tickled, didn't he laugh?

Разве он не засмеется, если его пощекотать?

It seemed never to have occurred to them that he, just as they, had eyes, hands, organs, dimensions, senses and affections, that he was wounded by the same kind of weapons they were, warmed and cooled by the same breezes and fed by the same kind of food, although, he was forced to concede, in a different mess hall for each successive meal.

Кажется, им никогда не приходило в голову, что у него, как и у них, есть глаза, руки, внутренние органы, рост, вес, чувства, привязанности! Разве его ранит не то же оружие, что ранит их, разве его не так же согревает лето и знобит зима, как остальных людей, и разве не та же пища питает его, даже если его вынуждают питаться по очереди в разных столовых?

The only person who did seem to realize he had feelings was Corporal Whitcomb, who had just managed to bruise them all by going over his head to Colonel Cathcart with his proposal for sending form letters of condolence home to the families of men killed or wounded in combat.

Единственный, кто действительно понимал, что у капеллана есть нервы, был капрал Уитком, который успешно действовал на нервы капеллану тем, что через его голову обращался к полковнику Кэткарту с предложением рассылать официальные письма-соболезнования семьям убитых или раненых в бою.

The chaplain's wife was the one thing in the world he could be certain of, and it would have been sufficient, if only he had been left to live his life out with just her and the children.

Жена капеллана была единственным существом на свете, которому он мог верить, и он просил у судьбы только одного: прожить с женой и детьми до гробовой доски.

The chaplain's wife was a reserved, diminutive, agreeable woman in her early thirties, very dark and very attractive, with a narrow waist, calm intelligent eyes, and small, bright, pointy teeth in a childlike face that was vivacious and petite; he kept forgetting what his children looked like, and each time he returned to their snapshots it was like seeing their faces for the first time.

Жена капеллана была миниатюрная, сдержанная, покладистая, темноволосая, необыкновенно привлекательная, живая и изящная женщина лет тридцати с лишним. У нее была тонкая талия, спокойные, умные глаза и мелкие, острые зубки, сверкавшие на ее детском личике. Капеллан стал забывать, как выглядят его дети, и всякий раз, рассматривая снимки, испытывал ощущение, будто видит их лица впервые.

The chaplain loved his wife and children with such tameless intensity that he often wanted to sink to the ground helplessly and weep like a castaway cripple.

Капеллан любил свою жену и детей с такой необузданной силой, что ему часто хотелось пасть на землю и рыдать, как беспомощному, бесприютному калеке.

He was tormented inexorably by morbid fantasies involving them, by dire, hideous omens of illness and accident. His meditations were polluted with threats of dread diseases like Ewing's tumor and leukemia; he saw his infant son die two or three times every week because he had never taught his wife how to stop arterial bleeding; watched, in tearful, paralyzed silence, his whole family electrocuted, one after the other, at a baseboard socket because he had never told her that a human body would conduct electricity; all four went up in flames almost every night when the water heater exploded and set the two-story wooden house afire; in ghastly, heartless, revolting detail he saw his poor dear wife's trim and fragile body crushed to a viscous pulp against the brick wall of a market building by a half-wined drunken automobile driver and watched his hysterical five-year-old daughter being led away from the grisly scene by a kindly middle-aged gentleman with snow-white hair who raped and murdered her repeatedly as soon as he had driven her off to a deserted sandpit, while his two younger children starved to death slowly in the house after his wife's mother, who had been baby-sitting, dropped dead from a heart attack when news of his wife's accident was given to her over the telephone.

Его неотвязно мучили кошмарные картины: фантазия рисовала ему жену и детей, погибающих от страшной болезни или от несчастного случая.

The chaplain's wife was a sweet, soothing, considerate woman, and he yearned to touch the warm flesh of her slender arm again and stroke her smooth black hair, to hear her intimate, comforting voice. She was a much stronger person than he was. He wrote brief, untroubled letters to her once a week, sometimes twice. He wanted to write urgent love letters to her all day long and crowd the endless pages with desperate, uninhibited confessions of his humble worship and need and xwith careful instructions for administering artificial respiration.

От жены, милой и рассудительной, веяло покоем, и капеллан мечтал коснуться ее теплой, тонкой руки, погладить ее гладкие черные волосы, услышать ее родной, ласковый голос.

He wanted to pour out to her in torrents of self-pity all his unbearable loneliness and despair and warn her never to leave the boric acid or the aspirin in reach of the children or to cross a street against the traffic light. He did not wish to worry her. The chaplain's wife was intuitive, gentle, compassionate and responsive. Almost inevitably, his reveries of reunion with her ended in explicit acts of love-making.

Ему хотелось излить свои горести, поведать о своем невыносимом одиночестве, отчаянье и заодно предупредить, чтобы она не оставляла на виду у детей борную кислоту и аспирин, а также, чтобы она переходила улицу только при зеленом свете.

The chaplain felt most deceitful presiding at funerals, and it would not have astonished him to learn that the apparition in the tree that day was a manifestation of the Almighty's censure for the blasphemy and pride inherent in his function.

Капеллан остро ощущал всю вопиющую фальшь своего главенствующего положения на похоронах, и он бы не удивился, узнав, что появление призрака на дереве свидетельствует об осуждении господом богохульства и гордыни, свойственной профессии священника.

To simulate gravity, feign grief and pretend supernatural intelligence of the hereafter in so fearsome and arcane a circumstance as death seemed the most criminal of offenses.

Напускать на себя серьезность, симулировать горе, прикидываться, будто понимаешь мистический смысл потусторонней жизни (и все это перед лицом столь устрашающего и непостижимого явления, как смерть), казалось капеллану самым тяжким преступлением.

He recalled-or was almost convinced he recalled-the scene at the cemetery perfectly.

Он помнил – или был почти убежден, что помнит, – сцену похорон до мельчайших подробностей.

He could still see Major Major and Major Danby standing somber as broken stone pillars on either side of him, see almost the exact number of enlisted men and almost the exact places in which they had stood, see the four unmoving men with spades, the repulsive coffin and the large, loose, triumphant mound of reddish-brown earth, and the massive, still, depthless, muffling sky, so weirdly blank and blue that day it was almost poisonous.

Он до сих пор видел перед собой как наяву майора Майора и майора Дэнби – они стояли по бокам от него, оба мрачные, как каменные изваяния; он мог бы мысленно пересчитать всех солдат и описать место, где стоял каждый; он видел четверых неподвижных солдат с лопатами, отвратительный гроб и большую, рыхлую, торжественно возвышавшуюся кучу красновато-коричневой земли. А небо в тот день было массивным, спокойным, плоским, точно лишенным глубины, безмолвным, поразительно чистым и ядовито-голубым.

He would remember them forever, for they were all part and parcel of the most extraordinary event that had ever befallen him, an event perhaps marvelous, perhaps pathological-the vision of the naked man in the tree.

И все эти подробности он не забудет никогда, ибо они были неотъемлемыми деталями самого экстраординарного события в жизни капеллана. Событие это принадлежало не то к области чудес, не то к области патологии: ему привиделся голый человек на дереве.

How could he explain it?

Как все это объяснить?

It was not already seen or never seen, and certainly not almost seen; neither déjà vu, jamais vu nor presque vu was elastic enough to cover it.

Это не было "уже виденное" или "никогда не виденное", и наверняка это не было "почти виденным".

Was it a ghost, then?

Тогда, может быть, это был призрак?

The dead man's soul?

Или душа покойного?

An angel from heaven or a minion from hell?

Ангел небес или исчадье ада?

Or was the whole fantastic episode merely the figment of a diseased imagination, his own, of a deteriorating mind, a rotting brain?

А может быть, весь этот фантастический эпизод -только плод его больного воображения, продукт его собственного меркнущего сознания и умственной деградации?

The possibility that there really had been a naked man in the tree-two men, actually, since the first had been joined shortly by a second man clad in a brown mustache and sinister dark garments from head to toe who bent forward ritualistically along the limb of the tree to offer the first man something to drink from a brown goblet-never crossed the chaplain's mind.

Мысль о том, что на дереве действительно сидел голый человек, никогда не приходила капеллану в голову. Впрочем, если говорить точнее, капеллан видел двоих, ибо вскоре к первому присоединился второй – с каштановыми усами, в зловеще-темном одеянии; взгромоздившись на сук, он с ритуальным поклоном предложил первому отпить нечто из коричневого кубка.

The chaplain was sincerely a very helpful person who was never able to help anyone, not even Yossarian when he finally decided to seize the bull by the horns and visit Major Major secretly to learn if, as Yossarian had said, the men in Colonel Cathcart's group really were being forced to fly more combat missions than anyone else.

Капеллан искренне стремился помочь всем и каждому, но ему не удавалось помочь никому, даже Йоссариану. Капеллан в конце концов решил тайком посетить майора Майора, чтобы узнать, прав ли Йоссариан, утверждая, что полковник Кэткарт заставляет своих летчиков делать больше боевых вылетов, чем делают летчики других полков.

It was a daring, impulsive move on which the chaplain decided after quarreling with Corporal Whitcomb again and washing down with tepid canteen water his joyless lunch of Milky Way and Baby Ruth.

Это был дерзкий поступок, на который капеллан отважился после очередной ссоры с капралом Уиткомом и очередного унылого завтрака -кусочка шоколада "Млечный путь" и нескольких глотков тепловатой водички из фляжки.

He went to Major Major on foot so that Corporal Whitcomb would not see him leaving, stealing into the forest noiselessly until the two tents in his clearing were left behind, then dropping down inside the abandoned railroad ditch, where the footing was surer.

Он отправился к майору Майору пешком, стараясь, чтобы его не заметил капрал Уитком. Капеллан бесшумно прокрался в лес и, когда обе палатки на поляне исчезли из виду, нырнул в заброшенную железнодорожную выемку, где идти было удобнее.

He hurried along the fossilized wooden ties with accumulating mutinous anger.

Он торопливо ступал по высохшим шпалам, и в груди его нарастало чувство протеста и злости.

He had been browbeaten and humiliated successively that morning by Colonel Cathcart, Colonel Korn and Corporal Whitcomb.

В это утро его поочередно унижали и запугивали полковник Кэткарт, подполковник Корн и капрал Уитком.

He just had to make himself felt in some respect!

Нет, он должен дать им почувствовать, что он тоже чего-то стоит!

His slight chest was soon puffing for breath.

Вскоре он начал задыхаться: его слабая грудь заходила ходуном.

He moved as swiftly as he could without breaking into a run, fearing his resolution might dissolve if he slowed.

Он спешил что было мочи, едва не бежал, боясь, что, стоит ему замедлить шаг, и его решимость улетучится.

Soon he saw a uniformed figure coming toward him between the rusted rails.

Вдруг он заметил военного, шедшего ему навстречу по шпалам.

He clambered immediately up the side of the ditch, ducked inside a dense copse of low trees for concealment and sped along in his original direction a narrow, overgrown mossy path he found winding deep inside the shaded forest.

Чтобы остаться незамеченным, капеллан тут же вскарабкался по склону выемки и нырнул в густой подлесок. По узкой, заросшей мхом тропинке, вившейся под сенью деревьев, он заспешил в прежнем направлении.

It was tougher going there, but he plunged ahead with the same reckless and consuming determination, slipping and stumbling often and stinging his unprotected hands on the stubborn branches blocking his way until the bushes and tall ferns on both sides spread open and he lurched past an olive-drab military trailer on cinder blocks clearly visible through the thinning underbrush.

Идти здесь было трудней, но он стремился вперед все с той же безрассудной, самозабвенной решимостью, то и дело скользя и спотыкаясь. Ветки упрямо преграждали ему путь и царапали руки. Но вот наконец кусты и высокие папоротники расступились, и капеллан, пошатываясь, прошагал мимо стоявшего на шлакоблоках грязно-оливкового трейлера, хорошо видного сквозь поредевший кустарник.

He continued past a tent with a luminous pearl-gray cat sunning itself outside and past another trailer on cinder blocks and then burst into the clearing of Yossarian's squadron.

Он миновал палатку, возле которой грелся на солнышке кот с жемчужно-серой переливчатой шерстью, миновал еще один трейлер на шлакоблоках и выскочил на поляну, где размещалась эскадрилья Йоссариана.

A salty dew had formed on his lips.

Соленый пот стекал на губы.

He did not pause, but strode directly across the clearing into the orderly room, where he was welcomed by a gaunt, stoop-shouldered staff sergeant with prominent cheekbones and long, very light blond hair, who informed him graciously that he could go right in, since Major Major was out.

Не мешкая, капеллан устремился прямо через поляну в штабную палатку, где навстречу ему поднялся тощий, сутулый, скуластый сержант-штабист с длинными светлыми волосами и любезным тоном сообщил, что капеллан может войти в кабинет, поскольку майора Майора там нет.

The chaplain thanked him with a curt nod and proceeded alone down the aisle between the desks and typewriters to the canvas partition in the rear.

Капеллан поблагодарил его отрывистым кивком и мимо столов с пишущими машинками прошел к брезентовому пологу, разделявшему палатку надвое.

He bobbed through the triangular opening and found himself inside an empty office.

Откинув угол полога, он оказался в пустом кабинете.

The flap fell closed behind him. He was breathing hard and sweating profusely.

Брезент опустился за его спиной.

The office remained empty.

Кабинет по-прежнему был пуст.

He thought he heard furtive whispering.

Ему почудилось, что он слышит приглушенные голоса.

Ten minutes passed.

Прошло десять минут.

He looked about in stern displeasure, his jaws clamped together indomitably, and then turned suddenly to water as he remembered the staff sergeant's exact words: he could go right in, since Major Major was out.

Стиснув зубы, капеллан недовольно осмотрелся, и внезапно слезы подступили к горлу – до него только сейчас дошел истинный смысл слов сержанта: он может войти, поскольку майора Майора нет.

The enlisted men were playing a practical joke!

Нижние чины попросту разыграли его!

The chaplain shrank back from the wall in terror, bitter tears springing to his eyes. A pleading whimper escaped his trembling lips.

Капеллан в ужасе отпрянул от стены. Горькие слезы навернулись ему на глаза, с дрожащих губ сорвался жалкий стон.

Major Major was elsewhere, and the enlisted men in the other room had made him the butt of an inhuman prank.

Майор Майор куда-то ушел, а жестокие писаря сделали из капеллана посмешище.

He could almost see them waiting on the other side of the canvas wall, bunched up expectantly like a pack of greedy, gloating omnivorous beasts of prey, ready with their barbaric mirth and jeers to pounce on him brutally the moment he reappeared.

Он ясно представлял себе эту стаю лукавых, злорадных, ненасытных бестий: сбившись в кучу по ту сторону брезентового занавеса, они нетерпеливо ожидают его появления, готовые обрушить на него шквал диких, издевательских насмешек.

He cursed himself for his gullibility and wished in panic for something like a mask or a pair of dark glasses and a false mustache to disguise him, or for a forceful, deep voice like Colonel Cathcart's and broad, muscular shoulders and biceps to enable him to step outside fearlessly and vanquish his malevolent persecutors with an overbearing authority and self-confidence that would make them all quail and slink away cravenly in repentance.

Он клял себя за легковерие и в панике озирался по сторонам, словно надеясь найти что-нибудь вроде маски, или пары темных очков, или фальшивых усов. чтобы стать неузнаваемым. Ах, будь у него зычный бас, как у полковника Кэткарта, широкие мускулистые плечи и бицепсы, тогда бы он бесстрашно вышел к своим преследователям и властно заставил бы их поджать хвосты и трусливо улизнуть – они бы еще крепко пожалели о своей проделке.

He lacked the courage to face them.

Но встретиться с ними лицом к лицу капеллану не хватило смелости.

The only other way out was the window.

К счастью, он заметил другой путь на свободу -через окно.

The coast was clear, and the chaplain jumped out of Major Major's office through the window, darted swiftly around the corner of the tent, and leaped down inside the railroad ditch to hide.

Путь был свободен. Капеллан выскочил в окошко кабинета майора Майора, шмыгнул за угол палатки и спрыгнул в железнодорожную выемку, боясь, как бы его не заметили.

He scooted away with his body doubled over and his face contorted intentionally into a nonchalant, sociable smile in case anyone chanced to see him.

Согнувшись в три погибели, он мчался по дну выемки. Лицо его скривилось, изображая на случай непредвиденной встречи беспечную, любезную улыбку.

He abandoned the ditch for the forest the moment he saw someone coming toward him from the opposite direction and ran through the cluttered forest frenziedly like someone pursued, his cheeks burning with disgrace.

Однако, завидев какого-то человека, шедшего навстречу, он проворно взвился по склону выемки и метнулся как безумный в чащобу, точно за ним гнались с собаками. Щеки его горели от стыда.

He heard loud, wild peals of derisive laughter crashing all about him and caught blurred glimpses of wicked, beery faces smirking far back inside the bushes and high overhead in the foliage of the trees.

Ему чудились громкие раскаты издевательского хохота, от которого сотрясалось все вокруг. Он чувствовал на себе мутные взгляды злобных бородачей, ухмылявшихся из кустов и с верхушек деревьев.

Spasms of scorching pains stabbed through his lungs and slowed him to a crippled walk.

Жгучая боль пронзила его грудь, и он заковылял, с трудом волоча ноги.

He lunged and staggered onward until he could go no farther and collapsed all at once against a gnarled apple tree, banging his head hard against the trunk as he toppled forward and holding on with both arms to keep from falling.

Судорожно и жадно хватая ртом воздух, он брел, пошатываясь, вперед, пока окончательно не выбился из сил. Ноги его вдруг подкосились. Падая, он больно ударился головой о яблоню и наверняка бы рухнул на землю, если б не успел обеими руками обхватить кривой ствол яблони.

His breathing was a rasping, moaning din in his ears.

Дыхание с хрипом вырывалось из груди капеллана, в ушах звенело.

Minutes passed like hours before he finally recognized himself as the source of the turbulent roar that was overwhelming him.

Минуты казались часами, но когда он наконец пришел в себя, то понял, что источник оглушительного шума, столь поразившего его, -он сам.

The pains in his chest abated.

Боль в груди ослабла.

Soon he felt strong enough to stand.

Скоро он почувствовал, что может держаться на ногах.

He cocked his ears craftily. The forest was quiet. There was no demonic laughter, no one was chasing him.

Он напряженно прислушался: в лесу было тихо -за ним никто не гнался, не слышно было демонического хохота.

He was too tired and sad and dirty to feel relieved.

Но легче ему от этого не стало – слишком он устал и перенервничал.

He straightened his disheveled clothing with fingers that were numb and shaking and walked the rest of the way to the clearing with rigid self-control. The chaplain brooded often about the danger of heart attack.

Дрожащими, онемелыми пальцами он оправил на себе перепачканную, измятую одежду, твердо взял себя в руки и весь остаток пути до самой поляны прошел спокойным шагом: он побаивался умереть от сердечного приступа.

Corporal Whitcomb's jeep was still parked in the clearing.

Джип капрала Уиткома по-прежнему стоял на поляне.

The chaplain tiptoed stealthily around the back of Corporal Whitcomb's tent rather than pass the entrance and risk being seen and insulted by him.