Текст книги "Уловка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 64 страниц)

– Я и брать-то его не хотел.

Here, you can have it and see for yourself.'

Вот можете посмотреть. Возьмите и убедитесь сами.

' I don't want it.'

– На что он мне сдался?

'Please take it away,' the chaplain pleaded in a voice that was barely audible.

– Ну возьмите, пожалуйста, – упрашивал капеллан еле слышным голосом.

' I want to be rid of it.'

– Я буду рад от него избавиться.

'I don't want it,' Corporal Whitcomb snapped again, and stalked out with an angry face, suppressing a smile of great jubilation at having forged a powerful new alliance with the C.I.D. man and at having succeeded again in convincing the chaplain that he was really displeased.

– Да на что он мне сдался? – снова отрезал капрал Уитком и, сердито нахмурившись, важной походкой направился к выходу. При этом он с трудом сдерживал улыбку торжества: ему удалось хитроумным способом заполучить могущественного союзника в лице контрразведчика, а также убедить капеллана, что на сей раз он обижен не на шутку.

Poor Whitcomb, sighed the chaplain, and blamed himself for his assistant's malaise.

"Бедный Уитком", – вздохнул капеллан, коря себя за то, что так озлобил своего помощника.

He sat mutely in a ponderous, stultifying melancholy, waiting expectantly for Corporal Whitcomb to walk back in.

Капеллан сидел молчаливый, задумчивый, обескураженный, меланхолично дожидаясь возвращения капрала Уиткома.

He was disappointed as he heard the peremptory crunch of Corporal Whitcomb's footsteps recede into silence.

Он был разочарован, услышав, как энергичные шаги капрала Уиткома постепенно стихают вдали.

There was nothing he wanted to do next.

Капелланом овладела полнейшая апатия.

He decided to pass up lunch for a Milky Way and a Baby Ruth from his foot locker and a few swallows of luke-warm water from his canteen.

Он решил пропустить ленч в столовой и ограничиться кусочком шоколада "Млечный путь", хранившимся в его дорожном чемоданчике, а также несколькими глотками тепловатой воды из фляги.

He felt himself surrounded by dense, overwhelming fogs of possibilities in which he could perceive no glimmer of light.

Ему казалось, что вокруг него – плотный, непроницаемый туман.

He dreaded what Colonel Cathcart would think when the news that he was suspected of being Washington Irving was brought to him, then fell to fretting over what Colonel Cathcart was already thinking about him for even having broached the subject of sixty missions.

Он ужасался при мысли, что подумает полковник Кэткарт, узнав о возникших подозрениях, что капеллан-то и есть Вашингтон Ирвинг. И еще капеллан терзался, пытаясь догадаться, какого теперь о нем мнения полковник Кэткарт, после того как он, капеллан, затеял разговор об этих шестидесяти вылетах.

There was so much unhappiness in the world, he reflected, bowing his head dismally beneath the tragic thought, and there was nothing he could do about anybody's, least of all his own.

В мире столько несчастья, думал капеллан, все ниже и ниже опуская голову, полную горестных мыслей, и ничем, ровным счетом ничем, он не может помочь никому, а себе – тем более.

General Dreedle Colonel Cathcart was not thinking anything at all about the chaplain, but was tangled up in a brand-new, menacing problem of his own: Yossarian!

21. Генерал Дридл На самом деле полковник Кэткарт вообще не думал о капеллане. Теперь его всецело занимала свеженькая, только что обрушившаяся на его голову грозная проблема: Йоссариан!

Yossarian!

Йоссариан!

The mere sound of that execrable, ugly name made his blood run cold and his breath come in labored gasps.

От одного звука этого мерзкого, уродливого имени стыла кровь в его жилах и учащалось дыхание.

The chaplain's first mention of the name Yossarian! had tolled deep in his memory like a portentous gong.

Когда капеллан впервые упомянул имя "Йоссариан", оно отозвалось в сознании полковника зловещим набатом.

As soon as the latch of the door had clicked shut, the whole humiliating recollection of the naked man in formation came cascading down upon him in a mortifying, choking flood of stinging details.

Едва за капелланом закрылась, щелкнув замком, дверь, унизительные воспоминания о голом человеке в строю хлынули на полковника каскадом кошмарных, жалящих подробностей, от которых захватывало дух.

He began to perspire and tremble.

Полковника прошиб пот, и он задрожал.

There was a sinister and unlikely coincidence exposed that was too diabolical in implication to be anything less than the most hideous of omens. The name of the man who had stood naked in ranks that day to receive his Distinguished Flying Cross from General Dreedle had also been-Yossarian!

Это было опасное и невероятное совпадение, по своей дьявольской сути оно могло оказаться только самым дурным предзнаменованием: человека, стоявшего голым в строю в день, когда генерал Дридл вручал ему крест "За летные боевые заслуги", тоже звали Йоссариан!

And now it was a man named Yossarian who was threatening to make trouble over the sixty missions he had just ordered the men in his group to fly.

А теперь некто, по имени Йоссариан, грозился наделать неприятностей по поводу только что установленной нормы – шестьдесят вылетов.

Colonel Cathcart wondered gloomily if it was the same Yossarian.

Полковник мрачно раздумывал: – Неужели это тот самый Йоссариан?

He climbed to his feet with an air of intolerable woe and began moving about his office.

Он поднялся из-за стола с ощущением невыносимого страха и принялся расхаживать по кабинету.

He felt himself in the presence of the mysterious.

Полковник чувствовал, что здесь кроется какая-то тайна.

The naked man in formation, he conceded cheerlessly, had been a real black eye for him. So had the tampering with the bomb line before the mission to Bologna and the seven-day delay in destroying the bridge at Ferrara, even though destroying the bridge at Ferrara finally, he remembered with glee, had been a real feather in his cap, although losing a plane there the second time around, he recalled in dejection, had been another black eye, even though he had won another real feather in his cap by getting a medal approved for the bombardier who had gotten him the real black eye in the first place by going around over the target twice.

Он пришел к невеселому выводу, что такие события, как появление голого человека в строю, а также передвижение линии фронта на карте накануне рейда на Болонью и семидневная проволочка с уничтожением моста у Феррары, принесли ему синяки и шишки, хотя, вспомнил он с радостью, мост у Феррары в конце концов удалось разбомбить, и это принесло ему пироги и пышки. Но вот потеря самолета во время второго захода на цель, вспомнил он с отвращением, принесла ему синяки и шишки. Правда, то, что он добился ордена для бомбардира, принесло ему пироги и пышки, хотя сам бомбардир, зайдя дважды на цель, сначала принес ему синяки и шишки.

That bombardier's name, he remembered suddenly with another stupefying shock, had also been Yossarian!

Имя этого бомбардира, с изумлением вспомнил он, тоже было Йоссариан!

Now there were three!

Теперь их было трое!

His viscous eyes bulged with astonishment and he whipped himself around in alarm to see what was taking place behind him.

Господи, да не наваждение ли это? В испуге полковник обернулся: ему показалось, что кто-то стоит у него за спиной.

A moment ago there had been no Yossarians in his life; now they were multiplying like hobgoblins.

Еще минуту назад в его жизни не было никакого Йоссариана, а сейчас Йоссарианы множились и кружились вокруг него, как ведьмы на шабаше.

He tried to make himself grow calm.

Он пытался успокоиться.

Yossarian was not a common name; perhaps there were not really three Yossarians but only two Yossarians, or maybe even only one Yossarian-but that really made no difference!

Йоссариан – фамилия необычная. Возможно, на самом деле существовало не три Йоссариана, а лишь два или, может быть, даже только один, но это уже существенной роли не играло.

The colonel was still in grave peril.

Полковник по-прежнему спиной чувствовал дыхание опасности.

Intuition warned him that he was drawing close to some immense and inscrutable cosmic climax, and his broad, meaty, towering frame tingled from head to toe at the thought that Yossarian, whoever he would eventually turn out to be, was destined to serve as his nemesis.

Интуиция подсказывала ему, что перед ним какая-то огромная, непостижимая, космическая загадка. Широкоплечего, грузного полковника пробирала дрожь при одной мысли, что Йоссариану, кем бы он в конце концов ни оказался, суждено стать его, полковника Кэткарта, Немезидой.

Colonel Cathcart was not superstitious, but he did believe in omens, and he sat right back down behind his desk and made a cryptic notation on his memorandum pad to look into the whole suspicious business of the Yossarians right away.

Полковник Кэткарт не был человеком суеверным, но он верил в приметы. Он решительно сел за письменный стол и сделал в своем служебном блокноте несколько закодированных пометок, чтобы тут же, не откладывая в долгий ящик, детально обдумать всю эту подозрительную историю с Йоссарианом.

He wrote his reminder to himself in a heavy and decisive hand, amplifying it sharply with a series of coded punctuation marks and underlining the whole message twice, so that it read: Yossarian!!! (?)!

Энергичным почерком с нажимом он составил для себя памятку, украсив ее серией глубокомысленных пунктуационных знаков и дважды подчеркнув все написанное. Памятка стала выглядеть так: Йоссариан!!!

The colonel sat back when he had finished and was extremely pleased with himself for the prompt action he had just taken to meet this sinister crisis.

Закончив работу, полковник откинулся в кресле, чрезвычайно довольный экстренными мерами, которые он предпринял, чтобы приблизиться к разгадке зловещей тайны.

Yossarian-the very sight of the name made him shudder.

"Йоссариан" – один лишь вид этой фамилии повергал его в трепет.

There were so many esses in it. It just had to be subversive.

А если ее произнести вслух, то в ней слышится что-то рычащее.

It was like the word subversive itself.

И даже что-то подрывное, как, впрочем, и в самом слове "подрывное".

It was like seditious and insidious too, and like socialist, suspicious, fascist and Communist.

Рычащее "р" роднило эту фамилию с такими словами, как "бунтарский", "коварный", "крамольный", "революционный", "подозрительный", "красный".

It was an odious, alien, distasteful name, that just did not inspire confidence.

Это была гнусная, враждебная, мерзкая фамилия, которая абсолютно не внушала доверия.

It was not at all like such clean, crisp, honest, American names as Cathcart, Peckem and Dreedle.

То ли дело такие чистые, честные, благородные, истинно американские фамилии, как Кэткарт, Пеккем и Дридл.

Colonel Cathcart rose slowly and began drifting about his office again.

Полковник Кэткарт медленно поднялся и снова начал бродить по кабинету.

Almost unconsciously, he picked up a plum tomato from the top of one of the bushels and took a voracious bite.

Почти машинально он выбрал помидорчик из куля и жадно впился в него зубами.

He made a wry face at once and threw the rest of the plum tomato into his waste-basket.

Лицо его тут же скривилось, он швырнул недоеденный помидор в мусорную корзину.

The colonel did not like plum tomatoes, not even when they were his own, and these were not even his own.

Полковник терпеть не мог помидоров, даже собственных, а эти, по сути дела, ему не принадлежали.

These had been purchased in different market places all over Pianosa by Colonel Korn under various identities, moved up to the colonel's farmhouse in the hills in the dead of night, and transported down to Group Headquarters the next morning for sale to Milo, who paid Colonel Cathcart and Colonel Korn premium prices for them.

Они были скуплены подполковником Корном, действовавшим под чужими фамилиями на разных рынках Пьяносы, перевезены глухой ночью в горы на ферму полковника Кэткарта, а на следующее утро их переправили в штаб полка, где Милоу уплатил за них полковнику и подполковнику баснословные деньги.

Colonel Cathcart often wondered if what they were doing with the plum tomatoes was legal, but Colonel Korn said it was, and he tried not to brood about it too often.

Полковник Каткарт часто задумывался, была ли эта операция с помидорами вполне законной, но подполковник Корн подтвердил, что сделка вполне законна, и полковник Кэткарт старался поменьше ломать себе голову над этим вопросом.

He had no way of knowing whether or not the house in the hills was legal, either, since Colonel Korn had made all the arrangements.

Он понятия не имел также, законно или незаконно владеет домом в горах. Все необходимые формальности проделал подполковник Корн.

Colonel Cathcart did not know if he owned the house or rented it, from whom he had acquired it or how much, if anything, it was costing.

Полковник Кэткарт не знал, принадлежит ли ему дом или он просто его арендует, а если дом приобретен, то у кого и сколько пришлось за него заплатить, если вообще пришлось платить.

Colonel Korn was the lawyer, and if Colonel Korn assured him that fraud, extortion, currency manipulation, embezzlement, income tax evasion and black-market speculations were legal, Colonel Cathcart was in no position to disagree with him.

Подполковник Кори был юристом по образованию, и, коль скоро он твердо заверил полковника, что мошенничество, вымогательство, валютные махинации, присвоение чужого, уклонение от уплаты налогов и спекуляция на черном рынке – самое что ни на есть законное дело, у полковника Кэткарта не возникало пылкого желания вступать в спор.

All Colonel Cathcart knew about his house in the hills was that he had such a house and hated it.

Полковник Кэткарт знал о своем доме в горах лишь то, что таковой существует и что дом этот он ненавидит.

He was never so bored as when spending there the two or three days every other week necessary to sustain the illusion that his damp and drafty stone farmhouse in the hills was a golden palace of carnal delights.

Нигде он так отчаянно не скучал, как в своем доме. Он наезжал туда два-три раза в неделю, чтобы создать иллюзию, будто этот сырой каменный дом, продуваемый сквозняками, -этакое злачное местечко, наиболее подходящее для плотских утех.

Officers' clubs everywhere pulsated with blurred but knowing accounts of lavish, hushed-up drinking and sex orgies there and of secret, intimate nights of ecstasy with the most beautiful, the most tantalizing, the most readily aroused and most easily satisfied Italian courtesans, film actresses, models and countesses.

По всем офицерским клубам ходили неясные, но многозначительные слухи о тайных пьянках, роскошных пиршествах и разнузданных оргиях в доме полковника.

No such private nights of ecstasy or hushed-up drinking and sex orgies ever occurred.

На самом деле ни выпивок втихомолку, ни разнузданных оргий не происходило.

They might have occurred if either General Dreedle or General Peckem had once evinced an interest in taking part in orgies with him, but neither ever did, and the colonel was certainly not going to waste his time and energy making love to beautiful women unless there was something in it for him.

Они могли бы происходить, если бы генералы Дридл и Пеккем проявили интерес к участию в этих оргиях вместе с полковником, но никто из них никогда не проявлял подобного интереса, а сам полковник, разумеется, не был намерен тратить время и силы на красивых женщин, поскольку это не сулило ему никаких выгод по службе.

The colonel dreaded his dank lonely nights at his farmhouse and the dull, uneventful days.

Полковник смертельно боялся одиноких промозглых ночей и тусклых безрадостных дней в своем доме.

He had much more fun back at Group, browbeating everyone he wasn't afraid of.

В полку было куда веселее, здесь он развлекался, запугивая каждого, кого не боялся.

However, as Colonel Korn kept reminding him, there was not much glamour in having a farmhouse in the hills if he never used it.

Однако подполковник Корн не раз напоминал ему, что некрасиво иметь ферму в горах и не пользоваться ею.

He drove off to his farmhouse each time in a mood of self-pity.

Полковник отправлялся на ферму, охваченный жалостью к себе.

He carried a shotgun in his jeep and spent the monotonous hours there shooting it at birds and at the plum tomatoes that did grow there in untended rows and were too much trouble to harvest.

Он держал в своем джипе пистолет и убивал время, стреляя в птиц и в помидоры, которые и в самом деле росли там на неухоженных грядках: ухаживать за ними было бы слишком хлопотно.

Among those officers of inferior rank toward whom Colonel Cathcart still deemed it prudent to show respect, he included Major-de Coverley, even though he did not want to and was not sure he even had to.

Среди офицеров ниже его званием, к которым полковник Кэткарт считал необходимым и благоразумным относиться почтительно, был майор де Каверли, хотя полковник вовсе не хотел относиться к нему с уважением, да и не был уверен, что обязан это делать.

Major-de Coverley was as great a mystery to him as he was to Major Major and to everyone else who ever took notice of him.

Майор де Каверли был величайшей загадкой для полковника Кэткарта, как, впрочем и для майора Майора и для всех, кто хоть раз видел майора де Каверли.

Colonel Cathcart had no idea whether to look up or look down in his attitude toward Major-de Coverley.

Полковник Кэткарт понятия не имел, взирать ли ему на майора де Каверли сверху вниз или снизу вверх.

Major-de Coverley was only a major, even though he was ages older than Colonel Cathcart; at the same time, so many other people treated Major-de Coverley with such profound and fearful veneration that Colonel Cathcart had a hunch they might know something.

Майор де Каверли, несмотря на свой возраст, был только майором. В то же время многие относились к майору де Каверли с таким глубочайшим и трепетным благоговением, что полковник Кэткарт подозревал, что другие знают о нем что-то такое, чего не знает он, полковник Кэткарт.

Major– de Coverley was an ominous, incomprehensible presence who kept him constantly on edge and of whom even Colonel Korn tended to be wary.

Майор де Каверли был для него существом зловещим и непостижимым, с таким надо было постоянно держать ухо востро – даже подполковник Корн держался настороже с майором.

Everyone was afraid of him, and no one knew why.

Все боялись майора де Каверли, а почему – сами не знали.

No one even knew Major-de Coverley's first name, because no one had ever had the temerity to ask him.

Никто не знал даже имени майора де Каверли, ибо ни у кого не хватало отваги спросить майора, как его зовут.

Colonel Cathcart knew that Major-de Coverley was away and he rejoiced in his absence until it occurred to him that Major-de Coverley might be away somewhere conspiring against him, and then he wished that Major-de Coverley were back in his squadron where he belonged so that he could be watched.

Полковник Кэткарт знал, что майор де Каверли сейчас находится в отъезде, и радовался его отсутствию. Но вдруг ему пришло на ум, что сейчас майор де Каверли где-нибудь интригует против него, и полковнику захотелось, чтобы майор де Каверли поскорее вернулся в эскадрилью, где с него можно было не спускать глаз.

In a little while Colonel Cathcart's arches began to ache from pacing back and forth so much.

Вскоре у полковника Кэткарта от ходьбы взад-вперед заныло в паху.

He sat down behind his desk again and resolved to embark upon a mature and systematic evaluation of the entire military situation.

Он снова сел за письменный стол, решив дать сложившейся военной обстановке зрелую и тщательную оценку.

With the businesslike air of a man who knows how to get things done, he found a large white pad, drew a straight line down the middle and crossed it near the top, dividing the page into two blank columns of equal width.

С видом делового человека, который знает, как взяться за работу, он достал большой блокнот и провел посредине листа вертикальную линию, разделив таким образом лист на две равные колонки, а наверху – горизонтальную линию.

He rested a moment in critical rumination.

С минуту он критически разглядывал дело рук своих.

Then he huddled over his desk, and at the head of the left column, in a cramped and finicky hand, he wrote,

Затем навалился грудью на стол и вверху, над левой колонкой, неразборчивым, кудреватым почерком написал:

'Black Eyes!!!' At the top of the right column he wrote,

"Синяки и шишки!!!", а над колонкой справа -

' Feathers in My Cap!!!!!'

"Пироги и пышки!!!!!".

He leaned back once more to inspect his chart admiringly from an objective perspective.

Затем откинулся на спинку кресла, чтобы взглянуть на свою схему взглядом стороннего наблюдателя.

After a few seconds of solemn deliberation, he licked the tip of his pencil carefully and wrote under

Схема радовала взор. После нескольких секунд торжественного обдумывания он старательно послюнявил кончик карандаша и под заголовком

'Black Eyes!!!,' after intent intervals: Ferrara Bologna (bomb line moved on map during) Skeet range Naked man information (after Avignon) Then he added: Food poisoning (during Bologna) and Moaning (epidemic of during Avignon briefing) Then he added: Chaplain (hanging around officers' club every night) He decided to be charitable about the chaplain, even though he did not like him, and under

"Синяки и шишки!!!" аккуратно, соблюдая интервалы, написал: "Феррара. Болонья (передвижка линии фронта на карте). Тир. Голый человек в строю (после Авиньона)". Затем приписал: "Пищевое отравление (во время Болоньи). Стоны (эпидемия во время инструктажа перед вылетом на Авиньон)". И добавил: "Капеллан (каждый вечер околачивается в офицерском клубе)". Хотя полковник и не любил капеллана, он решил проявить к нему милосердие и под заголовком

'Feathers in My Cap!!!!!' he wrote: Chaplain (hanging around officers' club every night) The two chaplain entries, therefore, neutralized each other.

"Пироги и пышки!!!!!" тоже написал: "Капеллан (каждый вечер околачивается в офицерском клубе"). Тем самым две записи о капеллане нейтрализовали друг друга.

Alongside

Рядом с

' Ferrara' and

"Феррара" и

'Naked man in formation (after Avignon)' he then wrote: Yossarian!

"Голый человек в строю (после Авиньона)" он приписал: "Йоссариан!"

Alongside ' Bologna (bomb line moved on map during)',

Рядом с "Болонья (передвижка линий фронта на карте)",

'Food poisoning (during Bologna)' and

"Пищевое отравление (во время Болоньи)" и

'Moaning (epidemic of during Avignon briefing)' he wrote in a bold, decisive hand:?

"Стоны (эпидемия во время инструктажа перед вылетом на Авиньон)" он смело и решительно вывел: "?"

Those entries labeled '?' were the ones he wanted to investigate immediately to determine if Yossarian had played any part in them.

Приписка"?" означала, что он хотел немедленно выяснить, сыграл ли Йоссариан в этих событиях какую-либо роль.

Suddenly his arm began to shake, and he was unable to write any more.

Внезапно рука его задрожала, и дальше писать он не смог.

He rose to his feet in terror, feeling sticky and fat, and rushed to the open window to gulp in fresh air.

Он с ужасом поднялся на ноги и, чувствуя, как липкий пот течет по его тучному телу, кинулся к открытому окну глотнуть свежего воздуха.

His gaze fell on the skeet-range, and he reeled away with a sharp cry of distress, his wild and feverish eyes scanning the walls of his office frantically as though they were swarming with Yossarians.

Взгляд его упал на тир, затем полковник вдруг с горестным воплем обернулся, и его глаза с безумным, лихорадочным блеском неистово заметались по стенам кабинета, словно из каждого угла лезли полчища Йоссарианов.

Nobody loved him.

Никто не любил полковника.

General Dreedle hated him, although General Peckem liked him, although he couldn't be sure, since Colonel Cargill, General Peckem's aide, undoubtedly had ambitions of his own and was probably sabotaging him with General Peckem at every opportunity.

Г енерал Дридл его ненавидел, хотя генерал Пеккем любил его: впрочем, полковник был в этом не уверен, поскольку помощник генерала Пеккема полковник Карджилл – человек, обуреваемый честолюбивыми замыслами, -пакостил полковнику при каждом удобном случае.

The only good colonel, he decided, was a dead colonel, except for himself. The only colonel he trusted was Colonel Moodus, and even he had an in with his father-in-law.

"Кроме меня, – думал Кэткарт, – единственный хороший полковник – это мертвый полковник", а единственным полковником, который внушал ему доверие, был полковник Модэс, но даже он действовал заодно со своим тестем, генералом Дридлом.

Milo, of course, had been the big feather in his cap, although having his group bombed by Milo's planes had probably been a terrible black eye for him, even though Milo had ultimately stilled all protest by disclosing the huge net profit the syndicate had realized on the deal with the enemy and convincing everyone that bombing his own men and planes had therefore really been a commendable and very lucrative blow on the side of private enterprise.

Милоу, конечно, приносил полковнику Кэткарту пироги и пышки, хотя тот факт, что самолеты Милоу разбомбили свой собственный полк, принес ему обильный урожай синяков и шишек, несмотря на то, что Милоу полностью утихомирил всех недовольных, обнародовав цифры огромных прибылей, вырученных синдикатом в результате сделки с противником. Милоу убедил всех, что бомбардировка своего аэродрома – хоть и удар со стороны частного предпринимательства, но удар похвальный и весьма прибыльный.

The colonel was insecure about Milo because other colonels were trying to lure him away, and Colonel Cathcart still had that lousy Big Chief White Halfoat in his group who that lousy, lazy Captain Black claimed was the one really responsible for the bomb line's being moved during the Big Siege of Bologna.

Полковник не чувствовал себя спокойным за Милоу: командиры других полков все время пытались переманить Милоу. Кроме того, на шее у полковника висел этот паршивый Вождь Белый Овес, который, как утверждал паршивый лентяй капитан Блэк, был единственным виновником того, что во время осады Болоньи кто-то передвинул на карте линию фронта.

Colonel Cathcart liked Big Chief White Halfoat because Big Chief White Halfoat kept punching that lousy Colonel Moodus in the nose every time he got drunk and Colonel Moodus was around.

Полковнику Кэткарту нравился Вождь Белый Овес, ибо каждый раз, напившись, Вождь Белый Овес давал по носу этому паршивому полковнику Модэсу, если тот оказывался под рукой.

He wished that Big Chief White Halfoat would begin punching Colonel Korn in his fat face, too. Colonel Korn was a lousy smart aleck.

Полковнику Кэткарту хотелось, чтобы Вождь Белый Овес начал бить по толстой морде и подполковника Корна, который тоже был паршивым пронырой.

Someone at Twenty-seventh Air Force Headquarters had it in for him and sent back every report he wrote with a blistering rebuke, and Colonel Korn had bribed a clever mail clerk there named Wintergreen to try to find out who it was.

В штабе двадцать седьмой воздушной армии кто-то имел зуб на полковника Кэткарта и возвращал каждый раз его доклады с оскорбительной резолюцией. Подполковник Корн подкупил тамошнего писаря, умного малого по фамилии Уинтергрин, чтобы через него попытаться выяснить, кто там гадит полковнику Кэткарту.

Losing the plane over Ferrara the second time around had not done him any good, he had to admit, and neither had having that other plane disappear inside that cloud-that was one he hadn't even written down!

Полковнику пришлось признать, что потеря самолета над Феррарой при втором заходе на цель, разумеется, не принесла ему ничего хорошего, как и исчезновение в облаке другого самолета – событие, которое он забыл занести в соответствующую рубрику.

He tried to recall, longingly, if Yossarian had been lost in that plane in the cloud and realized that Yossarian could not possibly have been lost in that plane in the cloud if he was still around now raising such a big stink about having to fly a lousy five missions more.

Он пытался изо всех сил вспомнить, исчез ли Йоссариан вместе с самолетом в облаке или нет, но сообразил, что этого никак не могло быть, поскольку он слоняется вокруг и распускает вонь по поводу каких-то пяти паршивых дополнительных вылетов.

Maybe sixty missions were too many for the men to fly, Colonel Cathcart reasoned, if Yossarian objected to flying them, but he then remembered that forcing his men to fly more missions than everyone else was the most tangible achievement he had going for him.

"Может, и вправду, норма в шестьдесят вылетов слишком велика для летчиков, – рассуждал полковник Каткарт, – если Йоссариан отказывается выполнять ее". Но тут он вспомнил, что, заставив пилотов своего полка сделать больше вылетов, чем летчики других частей, он добился блестящего успеха.

As Colonel Korn often remarked, the war was crawling with group commanders who were merely doing their duty, and it required just some sort of dramatic gesture like making his group fly more combat missions than any other bomber group to spotlight his unique qualities of leadership.

Как часто говаривал подполковник Корн: – Война войной, а служба службой. Чтобы отличиться, командиру необходимо сделать какой-то драматический жест, скажем, установить более высокую, чем у соседей, норму боевых вылетов.

Certainly none of the generals seemed to object to what he was doing, although as far as he could detect they weren't particularly impressed either, which made him suspect that perhaps sixty combat missions were not nearly enough and that he ought to increase the number at once to seventy, eighty, a hundred, or even two hundred, three hundred, or six thousand!

Никто из генералов пока, кажется, не возражал против действий полковника, хотя, насколько он мог заметить, его рвение и не произвело на них особого впечатления, и это навело его на мысль, что, наверное, шестьдесят вылетов – мало и придется повысить норму сразу до семидесяти, восьмидесяти, сотни, даже до двух сотен, трех сотен или до шести тысяч вылетов.