Текст книги "Уловка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 50 (всего у книги 64 страниц)

Gradually, inexorably, her prospects brightened.

Медленно, но неотвратимо горизонт очищался от туч.

A letter arrived that same week from the Social Security Administration stating that, under the provisions of the Old Age and Survivors Insurance Act Of 1935, she would receive monthly support for herself and her dependent children until they reached the age of eighteen, and a burial allowance of $250.

На той же неделе пришло письмо из управления социального обеспечения, уведомлявшее, что в соответствии с законом 1935 года о страховании лиц преклонного возраста и оставшихся в живых иждивенцев миссис Дейника будет ежемесячно получать вспомоществование на себя и на своих несовершеннолетних детей, а также может получить пособие на похороны в размере двухсот пятидесяти долларов.

With these government letters as proof of death, she applied for payment on three life insurance policies Doc Daneeka had carried, with a value of $50,000 each; her claim was honored and processed swiftly.

Имея на руках эти официальные письма как доказательство смерти супруга, миссис Дейника потребовала выплаты ей страховки по трем полисам мужа на сумму в пятьдесят тысяч долларов каждый. Просьба ее была удовлетворена охотно и быстро.

Each day brought new unexpected treasures.

Каждый день приносил ей новые нежданные-негаданные сокровища.

A key to a safe-deposit box led to a fourth life insurance policy with a face value of $50,000, and to $18,000 in cash on which income tax had never been paid and need never be paid.

Ключи от личного банковского сейфа мужа дали ей четвертый страховой полис на сумму пятьдесят тысяч долларов и восемнадцать тысяч долларов наличными, с которых подоходный налог никогда не взимался и теперь уже никогда не будет взиматься.

A fraternal lodge to which he had belonged gave her a cemetery plot.

Студенческая организация, в которую когда-то входил ее супруг, предоставила вдове участок на кладбище.

A second fraternal organization of which he had been a member sent her a burial allowance of $250.

Еще одна молодежная организация, членом которой доктор Дейника состоял с незапамятных времен, прислала ей на похороны двести пятьдесят долларов.

His county medical association gave her a burial allowance of $250.

Окружная медицинская ассоциация выделила двести пятьдесят долларов на те же похороны.

The husbands of her closest friends began to flirt with her.

Мужья ближайших подруг начали заигрывать с миссис Дейникой.

Mrs. Daneeka was simply delighted with the way things were turning out and had her hair dyed.

Восхищенная таким оборотом дел, она выкрасила волосы.

Her fantastic wealth just kept piling up, and she had to remind herself daily that all the hundreds of thousands of dollars she was acquiring were not worth a single penny without her husband to share this good fortune with her.

Фантастическая гора денег непрерывно росла, и миссис Дейнике приходилось напоминать самой себе, что все эти сотни тысяч долларов не стоят и гроша, ибо ее бедный муж не может разделить с ней радости от этого гигантского богатства.

It astonished her that so many separate organizations were willing to do so much to bury Doc Daneeka, who, back in Pianosa, was having a terrible time trying to keep his head above the ground and wondered with dismal apprehension why his wife did not answer the letter he had written.

Ее поражало, что такое множество учреждений горело желанием похоронить ее мужа. Между тем на Пьяносе доктор Дейника переживал ужасные времена. Стараясь окончательно не пасть духом, обуреваемый мрачными предчувствиями, он ломал себе голову, почему жена не ответила на его письмо.

He found himself ostracized in the squadron by men who cursed his memory foully for having supplied Colonel Cathcart with provocation to raise the number of combat missions.

Эскадрилья подвергла доктора остракизму. Люди всячески оскверняли память покойного, ибо он дал повод полковнику Кэткарту увеличить норму боевых вылетов.

Records attesting to his death were pullulating like insect eggs and verifying each other beyond all contention.

Документы, свидетельствовавшие о факте его смерти, размножались, как насекомые: один документ подтверждался другим, не оставляя места никаким сомнениям.

He drew no pay or PX rations and depended for life on the charity of Sergeant Towser and Milo, who both knew he was dead.

Доктору перестали выплачивать жалованье и сняли его с довольствия. Теперь он существовал только за счет благотворительности сержанта Таусера да Милоу, хотя оба они знали, что он погиб.

Colonel Cathcart refused to see him, and Colonel Korn sent word through Major Danby that he would have Doc Daneeka cremated on the spot if he ever showed up at Group Headquarters.

Полковник Кэткарт отказывался принимать доктора, а подполковник Корн сообщил майору Дэнби, что, если доктор Дейника посмеет появиться в штабе полка, он кремирует его на месте.

Major Danby confided that Group was incensed with all flight surgeons because of Dr. Stubbs, the bushy-haired, baggy-chinned, slovenly flight surgeon in Dunbar's squadron who was deliberately and defiantly brewing insidious dissension there by grounding all men with sixty missions on proper forms that were rejected by Group indignantly with orders restoring the confused pilots, navigators, bombardiers and gunners to combat duty.

Майор Дэнби сделал вывод, что штаб полка зол на всех военных врачей из-за доктора Стаббса -лохматого, брудастого, неряшливого человека, -врача из эскадрильи Данбэра. Стаббс сознательно, с явным вызовом заварил кашу, под разными предлогами освобождая от полетов тех, кто выполнил шестьдесят боевых заданий. Штаб полка с негодованием отверг решения Стаббса и приказал вернуть к исполнению боевых обязанностей обескураженных пилотов, бомбардиров, штурманов и стрелков.

Morale there was ebbing rapidly, and Dunbar was under surveillance.

Боевой дух эскадрильи катастрофически падал, а Данбэр оказался под подозрением у начальства.

Group was glad Doc Daneeka had been killed and did not intend to ask for a replacement.

В штабе полка были рады гибели доктора Дейники и не собирались просить ему замену.

Not even the chaplain could bring Doc Daneeka back to life under the circumstances.

При такой обстановке даже капеллан не мог вернуть доктора Дейнику в категорию живых.

Alarm changed to resignation, and more and more Doc Daneeka acquired the look of an ailing rodent.

Вначале доктор был встревожен, но постепенно сдался и все больше и больше становился похож на больного грызуна.

The sacks under his eyes turned hollow and black, and he padded through the shadows fruitlessly like a ubiquitous spook.

Мешочки под его глазами почернели и обвисли. Неприкаянный, словно привидение, слонялся он по лагерю.

Even Captain Flume recoiled when Doc Daneeka sought him out in the woods for help.

Даже капитан Флюм отпрянул от него, когда доктор, разыскав его в лесу, попросил о помощи.

Heartlessly, Gus and Wes turned him away from their medical tent without even a thermometer for comfort, and then, only then, did he realize that, to all intents and purposes, he really was dead, and that he had better do something damned fast if he ever hoped to save himself.

Жестокие Гэс и Уэс прогнали его из санчасти, даже не измерив ему температуры. И тогда, только тогда доктор Дейника наконец понял, что он – всамделишный мертвец и что, если он хочет спасти свою шкуру, нужно что-то срочно предпринять.

There was nowhere else to turn but to his wife, and he scribbled an impassioned letter begging her to bring his plight to the attention of the War Department and urging her to communicate at once with his group commander, Colonel Cathcart, for assurances that-no matter what else she might have heard-it was indeed he, her husband, Doc Daneeka, who was pleading with her, and not a corpse or some impostor.

Кроме, как к жене, обращаться ему было не к кому. Он нацарапал ей пылкое послание, заклиная супругу обратить внимание военного министерства на его судьбу. Он умолял ее немедленно списаться с командиром полка полковником Кэткартом, чтобы получить от него заверение в том, что, вопреки ложным слухам, ее муж, доктор Дейника, жив и это именно он обращается к ней, а не труп и не самозванец.

Mrs. Daneeka was stunned by the depth of emotion in the almost illegible appeal.

Миссис Дейника была потрясена, получив такое послание.

She was torn with compunction and tempted to comply, but the very next letter she opened that day was from that same Colonel Cathcart, her husband's group commander, and began: Dear Mrs., Mr., Miss, or Mr. and Mrs. Daneeka: Words cannot express the deep personal grief I experienced when your husband, son, father or brother was killed, wounded or reported missing in action.

Ее терзали угрызения совести, и она была почти готова поверить, что муж жив, но в тот же день пришло еще одно письмо – от самого полковника Кэткарта, командира полка, в котором служил ее супруг. Письмо начиналось следующими словами: "Дорогая миссис, мистер, мисс или мистер и миссис Дейники! Нет слов, чтобы выразить мое глубокое личное горе в связи с тем, что ваш муж, сын, отец или брат убит, ранен или пропал без вести".

Mrs. Daneeka moved with her children to Lansing, Michigan, and left no forwarding address.

Миссис Дейника подхватила своих детей и переехала в город Лансинг (штат Мичиган), даже не оставив своего нового адреса.

Yo-Yo's Roomies Yossarian was warm when the cold weather came and whale-shaped clouds blew low through a dingy, slate-gray sky, almost without end, like the droning, dark, iron flocks of B-17 and B-24 bombers from the long-range air bases in Italy the day of the invasion of southern France two months earlier. Everyone in the squadron knew that Kid Sampson's skinny legs had washed up on the wet sand to lie there and rot like a purple twisted wishbone. No one would go to retrieve them, not Gus or Wes or even the men in the mortuary at the hospital; everyone made believe that Kid Sampson's legs were not there, that they had bobbed away south forever on the tide like all of Clevinger and Orr. Now that bad weather had come, almost no one ever sneaked away alone any more to peek through bushes like a pervert at the moldering stumps.

32. Йо-Йо и его соседи Йоссариану было тепло, хотя наступили холода и низкие, похожие на китов тучи бесконечной чередой потянулись по тусклому грифельно-серому небу. Вот так же два месяца назад, в день вторжения в Южную Францию, тянулись, гудя, темные железные стаи бомбардировщиков дальнего действия Б-17 и Б-24, поднявшиеся с авиабаз в Италии.

There were no more beautiful days.

Погожие деньки миновали.

There were no more easy missions.

Легких заданий больше не перепадало.

There was stinging rain and dull, chilling fog, and the men flew at week-long intervals, whenever the weather cleared.

Хлестал колючий дождь, стлался густой промозглый туман, пилоты летали примерно раз в неделю, когда небо прояснялось.

At night the wind moaned.

По ночам завывал ветер.

The gnarled and stunted tree trunks creaked and groaned and forced Yossarian's thoughts each morning, even before he was fully awake, back on Kid Sampson's skinny legs bloating and decaying, as systematically as a ticking clock, in the icy rain and wet sand all through the blind, cold, gusty October nights. After Kid Sampson's legs, he would think of pitiful, whimpering Snowden freezing to death in the rear section of the plane, holding his eternal, immutable secret concealed inside his quilted, armor-plate flak suit until Yossarian had finished sterilizing and bandaging the wrong wound on his leg, and then spilling it out suddenly all over the floor.

Сучковатые, низкорослые деревья скрипели и стонали, и каждое утро, еще в полусне слыша эти звуки, Йоссариан неизбежно возвращался мыслью к костлявым ногам Малыша Сэмпсона. А еще Йоссариана неотвязно преследовало воспоминание о том, как в хвостовом отсеке самолета жалобно скулил коченеющий Сноуден.

At night when he was trying to sleep, Yossarian would call the roll of all the men, women and children he had ever known who were now dead.

По ночам, пытаясь уснуть, Йоссариан мысленно разворачивал свиток с именами всех известных ему мужчин, женщин и детей, ушедших из жизни.

He tried to remember all the soldiers, and he resurrected images of all the elderly people he had known when a child-all the aunts, uncles, neighbors, parents and grandparents, his own and everyone else's, and all the pathetic, deluded shopkeepers who opened their small, dusty stores at dawn and worked in them foolishly until midnight.

Он пытался припомнить всех солдат и воскресить в памяти стариков из своего детства – теток, дядей, соседей, родителей, бабушек и дедушек, своих собственных и чужих, и даже этих жалких, суетливых торговцев, которые на рассвете открывали свои пыльные лавчонки и как идиоты крутились до полуночи за прилавком.

They were all dead, too.

Все они тоже умерли.

The number of dead people just seemed to increase. And the Germans were still fighting.

Казалось, число покойников все увеличивается, а немцы воюют и воюют.

Death was irreversible, he suspected, and he began to think he was going to lose.

Теперь он остро, как никогда, почувствовал, что смерть необратима: из смерти нет пути назад, в жизнь, и ему стало казаться, что он вот-вот тронется умом.

Yossarian was warm when the cold weather came because of Orr's marvelous stove, and he might have existed in his warm tent quite comfortably if not for the memory of Orr, and if not for the gang of animated roommates that came swarming inside rapaciously one day from the two full combat crews Colonel Cathcart had requisitioned-and obtained in less than forty-eight hours-as replacements for Kid Sampson and McWatt.

Хотя наступили холода, Йоссариану было тепло благодаря чудесной печке Орра; он мог бы и дальше блаженствовать в своей теплой палатке, если бы его не мучили мысли об Орре и если бы не шайка жизнерадостных новых соседей, которые однажды с гиканьем ворвались к нему в палатку. Эти парни прибыли в составе двух экипажей, истребованных полковником Кэткартом и присланных в эскадрилью менее чем через сорок восемь часов взамен Малыша Сэмпсона и Макуотта.

Yossarian emitted a long, loud, croaking gasp of protest when he trudged in tiredly after a mission and found them already there.

Когда, вернувшись с задания, Йоссариан обнаружил их у себя в палатке, он недовольно вздохнул, громко я протяжно.

There were four of them, and they were having a whale of a good time as they helped each other set up their cots.

Их было четверо, и они резвились вовсю, помогая друг другу устанавливать койки.

They were horsing around.

Они топали, как лошади.

The moment he saw them, Yossarian knew they were impossible.

Едва взглянув на них, Йоссариан понял, что жить с ними будет невозможно.

They were frisky, eager and exuberant, and they had all been friends in the States.

Они были шустрые, озорные, буйно-жизнерадостные. Сдружились они еще в Штатах.

They were plainly unthinkable. They were noisy, overconfident, empty-headed kids of twenty-one.

Вынести общество этих шумливых, простодушных, безмозглых мальчишек двадцати одного года от роду представлялось немыслимым.

They had gone to college and were engaged to pretty, clean girls whose pictures were already standing on the rough cement mantelpiece of Orr's fireplace.

До армии они учились в колледже, были помолвлены с хорошенькими чистыми девочками, фотографии которых они уже успели расставить на цементном камине, сооруженном Орром.

They had ridden in speedboats and played tennis.

Они катались на моторных лодках и играли в теннис.

They had been horseback riding. One had once been to bed with an older woman.

Они ездили верхом на лошадях.

They knew the same people in different parts of the country and had gone to school with each other's cousins.

У них было полно общих знакомых, и они ходили в школу с кузинами друг друга.

They had listened to the World Series and really cared who won football games.

Они регулярно слушали репортажи о чемпионате по бейсболу, и их страшно волновали результаты футбольных матчей.

They were obtuse; their morale was good.

Их боевой дух был высок – чего же еще ждать от тупиц?

They were glad that the war had lasted long enough for them to find out what combat was really like.

Они радовались тому, что война затянулась и, следовательно, они успеют понюхать пороху.

They were halfway through unpacking when Yossarian threw them out.

Они еще не успели распаковать свои чемоданы, как Йоссариан уже выставил их за порог.

They were plainly out of the question, Yossarian explained adamantly to Sergeant Towser, whose sallow equine face was despondent as he informed Yossarian that the new officers would have to be admitted. Sergeant Towser was not permitted to requisition another six-man tent from Group while Yossarian was living in one alone.

– О совместном проживании с ними в одной палатке не может быть и речи, – с металлом в голосе объяснил Йоссариан сержанту Таусеру. С печальным выражением на своем желтоватом лошадином лице сержант Таусер объявил Йоссариану, что тот обязан впустить вновь прибывших офицеров, поскольку сержант Таусер не имеет права взять с полкового склада шестиместную палатку, в то время как Йоссариан проживает в своей в одиночестве.

'I'm not living in this one alone,' Yossarian said with a sulk.

– В каком же это я одиночестве! – насупившись, сказал Йоссариан.

'I've got a dead man in here with me. His name is Mudd.'

– Со мной еще покойник, по фамилии Мадд.

'Please, sir,' begged Sergeant Towser, sighing wearily, with a sidelong glance at the four baffled new officers listening in mystified silence just outside the entrance.

– Прошу вас, сэр, – устало вздохнув, взмолился сержант Таусер и покосился на четверку вновь прибывших офицеров, которые молча, ничего не понимая, слушали, стоя у входа.

'Mudd was killed on the mission to Orvieto. You know that.

– Мадд убит во время налета на Орвьетто, и вам об этом хорошо известно.

He was flying right beside you.'

Он летел в соседнем с вами самолете.

' Then why don't you move his things out?'

– Тогда почему же вы не забираете его вещи?

'Because he never even got here. Captain, please don't bring that up again.

– А потому, что формально он к нам не поступал, и прошу вас, капитан, не будем начинать все сначала.

You can move in with Lieutenant Nately if you like.

Можете, если хотите, переселиться к лейтенанту Нейтли.

I'll even send some men from the orderly room to transfer your belongings.'

Я пришлю писарей из штаба помочь вам перенести вещи.

But to abandon Orr's tent would be to abandon Orr, who would have been spurned and humiliated clannishly by these four simple-minded officers waiting to move in.

Но оставить палатку Орра – значило оставить самого Орра на милость четырех жизнерадостных идиотиков, которые, едва переступив порог, попрали бы и оскорбили память Орра.

It did not seem just that these boisterous, immature young men should show up after all the work was done and be allowed to take possession of the most desirable tent on the island.

Было бы несправедливо подарить горластым, зеленым юнцам самую комфортабельную палатку на всем острове, после того как в нее было вложено столько труда.

But that was the law, Sergeant Towser explained, and all Yossarian could do was glare at them in baleful apology as he made room for them and volunteer helpful penitent hints as they moved inside his privacy and made themselves at home.

Но таков порядок, объяснил сержант Таусер, и Йоссариану оставалось лишь с сердито-виноватым видом наблюдать, как новенькие занимают его владения и устраиваются в них как дома, да острить по их адресу.

They were the most depressing group of people Yossarian had ever been with.

Более назойливых и обременительных людей Йоссариан в жизни своей не встречал.

They were always in high spirits.

У них всегда было прекрасное настроение.

They laughed at everything.

Они смеялись по всякому поводу.

They called him 'Yo-Yo' jocularly and came in tipsy late at night and woke him up with their clumsy, bumping, giggling efforts to be quiet, then bombarded him with asinine shouts of hilarious good-fellowship when he sat up cursing to complain.

Они шутливо называли его Йо-Йо и, возвращаясь поздно ночью под хмельком, старались его не потревожить, но неуклюже наталкивались друг на друга, шумели, хихикали и в конце концов будили его, а когда он, чертыхаясь, садился на койке и жаловался, что ему не дают спать, они перекрывали его жалобы ослиными криками и веселым дружелюбным гомоном.

He wanted to massacre them each time they did.

В такие минуты ему хотелось устроить им Варфоломеевскую ночь.

They reminded him of Donald Duck's nephews. They were afraid of Yossarian and persecuted him incessantly with nagging generosity and with their exasperating insistence on doing small favors for him.

Эти люди напоминали Йоссариану шкодливых племянников Дональда Дака.[18] Они побаивались Йоссариана и непрерывно досаждали ему своим простодушием и раздражающе-настойчивыми попытками оказать разные мелкие услуги.

They were reckless, puerile, congenial, naive, presumptuous, deferential and rambunctious.

Они были отважными, наивными, непосредственными, самонадеянными, почтительными и шумливыми.

They were dumb; they had no complaints.

Они были тупоголовы и потому всем довольны.

They admired Colonel Cathcart and they found Colonel Korn witty.

Они восторгались полковником Кэткартом, а подполковника Корна считали остряком.

They were afraid of Yossarian, but they were not the least bit afraid of Colonel Cathcart's seventy missions.

Они боялись Йоссариана, но ни капельки не боялись нормы в семьдесят боевых вылетов, установленной полковником Кэткартом.

They were four clean-cut kids who were having lots of fun, and they were driving Yossarian nuts.

Эта четверка гладковыбритых мальчишек веселилась без устали и доводила Йоссариана до исступления.

He could not make them understand that he was a crotchety old fogey of twenty-eight, that he belonged to another generation, another era, another world, that having a good time bored him and was not worth the effort, and that they bored him, too.

Он никак не мог втемяшить в их глупые головы, что в свои двадцать восемь лет он уже старик с укоренившимися странностями, что он принадлежит к другому поколению, к другой эпохе, к другому миру, что их веселье не стоит выеденного яйца и претит ему и что сами они тоже претят ему.

He could not make them shut up; they were worse than women. They had not brains enough to be introverted and repressed.

Ему никак не удавалось заставить их заткнуться и умерить свои восторги.

Cronies of theirs in other squadrons began dropping in unashamedly and using the tent as a hangout.

Их дружки из других эскадрилий начали бесцеремонно захаживать в палатку, превратив ее в притон.

There was often not room enough for him.

Йоссариану некуда было деться.

Worst of all, he could no longer bring Nurse Duckett there to lie down with her.

Хуже всего, что он не мог приводить к себе сестру Даккит.

And now that foul weather had come, he had no place else!

А теперь, когда стояла гнусная погода, вести ее было больше некуда.

This was a calamity he had not foreseen, and he wanted to bust his roommates' heads open with his fists or pick them up, each in turn, by the seats of their pants and the scruffs of their necks and pitch them out once and for all into the dank, rubbery perennial weeds growing between his rusty soupcan urinal with nail holes in the bottom and the knotty-pine squadron latrine that stood like a beach locker not far away.

Это было подлинным бедствием, которого он не мог предусмотреть заранее. Ему хотелось взять каждого из них за шиворот и перекидать всех по очереди, как котят, в мокрый, колючий бурьян, растущий между его личным писсуаром – ржавой кастрюлей с дыркой на дне – и общей уборной, сколоченной из сучковатых сосновых досок и походившей на купальную кабинку.

Instead of busting their heads open, he tramped in his galoshes and black raincoat through the drizzling darkness to invite Chief White Halfoat to move in with him, too, and drive the fastidious, clean-living bastards out with his threats and swinish habits.

Но, вместо того чтобы как-то расправиться с ними, Йоссариан темным вечером под моросящим дождем потащился в галошах и черном дождевике уговаривать Вождя Белый Овес переселиться к нему, чтобы Вождь своей чудовищной руганью и свинскими привычками заставил убраться куда-нибудь подальше этих благовоспитанных мерзких чистюль.

But Chief White Halfoat felt cold and was already making plans to move up into the hospital to die of pneumonia.

Но Вождь Белый Овес простудился и собирался в госпиталь, чтобы умереть там от воспаления легких.

Instinct told Chief White Halfoat it was almost time.

Инстинкт подсказывал Вождю, что его час пробил.

His chest ached and he coughed chronically.

Грудь болела, кашель беспрестанно сотрясал его.

Whiskey no longer warmed him.

Спиртное больше не грело.

Most damning of all, Captain Flume had moved back into his trailer.

Самым тяжким проклятьем для него было то, что капитан Флюм вернулся в их трейлер.

Here was an omen of unmistakable meaning.

Это уж, несомненно, было дурным предзнаменованием.

'He had to move back,' Yossarian argued in a vain effort to cheer up the glum, barrel-chested Indian, whose well-knit sorrel-red face had degenerated rapidly into a dilapidated, calcareous gray.

– Ему пришлось вернуться, – доказывал Йоссариан в тщетной попытке развеселить мрачного широкоплечего индейца, чье литое медно-красное лицо с каждым днем тускнело и приобретало известково-серый оттенок.

'He'd die of exposure if he tried to live in the woods in this weather.'

– При такой погоде в лесу он бы сдох.

'No, that wouldn't drive the yellowbelly back,' Chief White Halfoat disagreed obstinately.

– Нет, желтопузая крыса вернулась не поэтому, -упрямо гнул свое Вождь Белый Овес.

He tapped his forehead with cryptic insight.

Жестом провидца он постучал себя пальцем по лбу.

'No, sirree. He knows something.

– Нет, ваше высочество, он что-то чует.

He knows it's time for me to die of pneumonia, that's what he knows.

Он чует, что настал мой час помирать от воспаления легких, вот что он почуял.

And that's how I know it's time.'

И поэтому я знаю, что мой час пробил.

'What does Doc Daneeka say?'

– А что говорит доктор Дейника?

'I'm not allowed to say anything,' Doc Daneeka said sorrowfully from his seat on his stool in the shadows of a corner, his smooth, tapered, diminutive face turtle-green in the flickering candlelight.

– Мне не разрешают ничего говорить, – печально сказал доктор Дейника, сидя на своем стульчике в темном углу палатки. Его гладкое остренькое личико казалось мертвенно-зеленоватым в мерцающем пламени свечи.

Everything smelled of mildew.

От всего вокруг разило плесенью.

The bulb in the tent had blown out several days before, and neither of the two men had been able to muster the initiative to replace it.

Несколько дней назад лампочка в палатке разбилась, и оба обитателя палатки все никак не могли собраться с силами, чтобы заменить ее новой.

'I'm not allowed to practice medicine any more,' Doc Daneeka added.

– Мне больше не позволяют заниматься медициной, – добавил доктор Дейника.

'He's dead,' Chief White Halfoat gloated, with a horse laugh entangled in phlegm.

– Он мертвец, – злорадно заявил Вождь Белый Овес и рассмеялся хрипло и вяло.

' That's really funny.'

– Вот уж действительно потеха.

' I don't even draw my pay any more.'

– Я даже жалованья больше не получаю.

'That's really funny,' Chief White Halfoat repeated.

– Вот уж действительно потеха, – повторил Вождь Белый Овес.

'All this time he's been insulting my liver, and look what happened to him.

– Он все время измывался надо мной, и вот посмотри, что с ним стало.

He's dead. Killed by his own greed.'

Его погубила собственная жадность.

'That's not what killed me,' Doc Daneeka observed in a voice that was calm and flat.

– Нет, не это меня погубило, – заметил доктор Дейника спокойным, бесстрастным голосом.

' There's nothing wrong with greed.

– Жадность здесь ни при чем.

It's all that lousy Dr. Stubbs' fault, getting Colonel Cathcart and Colonel Korn stirred up against flight surgeons.

Во всем виноват этот паршивый доктор Стаббс. Он восстановил полковника Кэткарта и подполковника Корна против всех полковых врачей.

He's going to give the medical profession a bad name by standing up for principle.

Из-за его принципиальности слово "врач" стало бранным словом.

If he's not careful, he'll be black-balled by his state medical association and kept out of the hospitals.'

Если он не будет вести себя осторожней, медицинская ассоциация штата его забаллотирует и не пустит на порог ни одной больницы.

Yossarian watched Chief White Halfoat pour whiskey carefully into three empty shampoo bottles and store them away in the musette bag he was packing.

Йоссариан смотрел, как Вождь Белый Овес осторожно разливает виски в три пустых пузырька из-под шампуня и засовывает их в рюкзак вместе с другими пожитками.

'Can't you stop by my tent on your way up to the hospital and punch one of them in the nose for me?' he speculated aloud.

– Ты не мог бы по дороге в госпиталь зайти ко мне в палатку и двинуть по носу одному из моих соседей? Сделай это ради меня, – задумчиво сказал Йоссариан.

'I've got four of them, and they're going to crowd me out of my tent altogether.'

– Их четверо, и они норовят выжить меня из палатки.

'You know, something like that once happened to my whole tribe,' Chief White Halfoat remarked in jolly appreciation, sitting back on his cot to chuckle.

– А знаешь, нечто вроде этого стряслось однажды со всем моим племенем, – сочувственно заметил Вождь Белый Овес и со смешком откинулся на койке.

'Why don't you get Captain Black to kick those kids out?

– Почему бы тебе не попросить капитана Блэка вышвырнуть этих мальчишек?

Captain Black likes to kick people out.'

Капитан Блэк любит выставлять людей за порог.

Yossarian grimaced sourly at the mere mention of Captain Black, who was already bullying the new fliers each time they stepped into his intelligence tent for maps or information.