Автор книги: ЛискО
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 66 страниц)
МакКой изогнул бровь, всем своим видом показывая, что и мысль глупая и исполнение подкачало.
— Оригинальный способ! Чувствую себя принцессой, спасенной от огнедышащего дракона, — кивнул Боунс в сторону иллюминатора и развороченного шаттла. — И чем обязан?
— Какая неосмотрительность для вас — влезать во все ловушки, что вам расставляют.
— Ловушки? Зачем?
— Вы ведь и сами знаете, доктор. Это было так же очевидно, как и моё скорое пробуждение. Тем более для вас.
МакКой нахмурился. Последнее действительно было очевидно, даже если бы Хан не предупреждал его заранее. Но в том-то и дело. Он — предупреждал.
***
Это была его личная просьба, которую Совет почему-то решил выполнить. В приказном тоне для Боунса. О чем он не преминул сообщить в своей привычной ворчливой форме, заявив, будто делать ему нечего, кроме как заниматься консервами. Высокое начальство, присутствующее на процедуре, неодобрительно смотрело на язвительного врача, а затем на его капитана, явно пытаясь понять — действительно ли Джим Кирк позволяет так с собой говорить. И, удостоверившись, словно успокоились, приняв такие отношения как данность, пропуская мимо ушей и всё остальное.
— Боунс, я говорил, что тебе идет высыпаться и белое? Нет, ну правда! Одень в такой балахон Спока, и это будет бледная моль с бровями и челкой. Куда твоя жена смотрела, а?
Мистер МакКой демонстративно складывает руки на груди, чуть откидывая торс назад и переставая сутулиться.
— В белом была она. А ты скоро начнешь хорошо смотреться с розовым лишайником, если не заткнешься. Спок, подержишь его потом, я просканирую, активный он слишком.
— Конечно, доктор. Здоровью капитана ничто не должно мешать. Даже он сам.
Отойдя от этих двоих, МакКой направился к морозильной установке, разве что не в десятый раз проверяя ее показания. Ну не слушать же, как чиновники громко и с выражением зачитывают протоколы и решение суда? Он исподволь смотрит на стоящих в стороне Кирка и Спока, отмечая наигранную активность первого и напряжение второго. Так хочется их встряхнуть, сказать, что тут они уже совершенно бессильны, что есть моменты, которые нужно просто пережить. Вот только… Тут все это понимают.
Почему-то становится горько. Столько жизней…
Единственный, кому всё словно безразлично, закован в наручники от локтей до кончиков пальцев. На лице ни единой эмоции, в глазах холод и пустота. Серебристый термокомбинезон плотно обхватывает тело, подчеркивая ненормальную, совершенно дикую грацию. Отраженный, отвергнутый свет.
Поймав его взгляд, Хан ухмыльнулся скорее глазами, нежели ртом. Такая ядовитая и ледяная издевка.
— Доктор и криокамера.
МакКой впервые подумал, каково это было — видеть его, так трясущегося за того, кто был в капсуле, принадлежавшей Хану. Думал ли он, насколько состояние доктора совпадает с метаниями самого сверхчеловека? И насколько в тот момент… они были похожи?
Не были и не могли быть.
И всё же…
Боунс уже открыл рот, чтобы ответить что-то в своём репертуаре, не особо задумываясь о нежном нервном устройстве высокого начальства, как раздался негромкий, вкрадчивый голос Спока:
— Доктор МакКой, не пора ли приступить к делу?
— Спасибо за разрешение, мистер Спок! А я-то всё ждал, когда вы сигнальными флажками мне помашете. Давайте его сюда, — кивнул он охране.
Пока крепкие мужчины вели одного заключенного, МакКой подготовил гипоспрей, еще раз перепроверив на состав жидкость, которую собирался ввести. Просто на всякий случай. Да и сам аппарат он использовал не казенный, а свой, пусть за это потом и придется отчитаться перед начальством. Но это мелочи, всегда можно свалить на «Просто забыл, я доктор, а не ходячий компьютер». Обычно прокатывало, связываться с ворчливым медиком, способным словесно оттаскать за уши даже вулканца, не говоря про адмиралов, никто не хотел. Когда после разгрома Нерона кто-то из адмиралтейства заикнулся, что неплохо бы назначить на «Энтерпрайз» компетентного СМО (разумеется, подсунув молодому и крайне активному выскочке своего человека), Кирк даже рот не успел открыть, а Пайк сделать жест типа «рукалицо», когда МакКой высказался в том плане, что в таком случае нечего будет приносить ему тушку недобитого капитана, а также всех тех, кто попадется голубоглазой заразе по ходу полета. Где-то на второй минуте речи Джим рассмеялся и сказал, что возьмет злобного доктора на себя, в искупление всех грехов перед Уставом Звездного Флота. И Леонард даже слегка обиделся, когда такое предложение приняли. Кто за кем еще присматривать будет!
Собственно, время показало его правоту.
Поднеся к лицу Хана трикодер, доктор еще раз замерил все показания, хотя прекрасно помнил, что частоту биения сердца и даже внешней мозговой активности этот гад мог регулировать сам. Но протоколу это объяснять долго выйдет. Он слишком много знает. И непонятно, что именно понял сам, а что позволили увидеть. МакКой подавил желание глубоко вздохнуть и чуть плотнее сжал губы.
Затем в дело пошел гипоспрей. Посмотрев на глухой костюм Хана и закованные по самое немогу руки, Боунс чуть заметно пожал плечами и, оттянув край ткани на горле, заодно и отметив ряд крупных родинок, засадил лекарство в трапециевидную мышцу над левой ключицей. Сам террорист, убийца и прочее, казалось, не испытал никакого дискомфорта и даже скорей развлекся, быстро и едва заметно скосив глаза на напрягшихся охранников. Доктор снова пожал плечами. Нет, он понимал, что так пугало этих людей, и то, насколько его иррациональное ощущение безопасности не вяжется с общей картиной, но совершенно не видел причин изображать зайца перед клеткой тигра, когда уже имел возможность не только все полосы пересчитать, но и подергать его за усы.
— Сейчас должна начаться слабость и постепенно замедлится сердцебиение, — вслух, непонятно кому сказал МакКой, готовя трикодер. — Укладывайте эту Белоснежку.
— Боунс! — простонал застывший в стороне Джим.
Отмахнувшись от капитана, Леонард проследил, как приговоренный к долгому сну легко запрыгивает в капсулу, избавляя себя от сомнительной чести быть закинутым туда силой с помощью дюжих ребят, которые явно собирались не церемониться, а затем помыть руки с мылом. Хотя с другой стороны, такая бодрость духа намекала на слабость препарата. А его Боунс специально составил для конкретного случая. Обычно подобные криокамеры оснащены усыпляющим газом, но тут законники требовали усложнения процедуры. Да еще и его присутствия.
Чуть склонившись над открытой капсулой, он прижал к щеке Хана сканер, отмечая в данных трикодера, как препарат медленно, но действовал.
— Доктор, — мягким рокотом прокатился голос, — вы ведь понимаете, что это не конец?
МакКой чуть заметно кивнул. В данный момент он не мог заставить себя злиться, ненавидеть, презирать. На его дельте был нарисован красный крест, белый костюм врача обнимал тело, давая эфемерную защищенность, медицинский аппарат в руках отсчитывал затухающий пульс. Невозможно ненавидеть того, кому нужна твоя помощь. Хотя бы просто в том, чтобы стоять рядом, смотреть без злобы, прощаться. Леонард знал, что это существо из диких времен никогда его о подобном не попросит даже взглядом, но он слишком хорошо знал людей, знал тех, кто готовится к смерти. Поэтому просто стоял рядом и смотрел, как постепенно лицо убийцы теряет то каменное выражение, как горче кривятся четко очерченные губы, как мутнеет взгляд, прикованный к потолку. А потом глаза на мгновение проясняются, фокусируются на докторе. Тот в ответ улыбается, как умеет только он один — золотыми отсветами в темной зелени, одной-двумя обозначившимися морщинками, всем собой.
Приятных снов…
Выждав еще немного, доктор МакКой просит зафиксировать время для протокола и закрывает криокамеру. По стеклу идет иней, снова и снова подчеркивая чуждость существа, заключенного в этот хрустальный гроб. Тварь из сказки… Злой сказки.
— Ты как? — сжимает его плечо Джим.
— Всё закончилось.
— Мне-то можешь не заливать, — улыбается это персональное солнце. — Боунс! Кто еще, кроме тебя?.. Пойдем, выпьем. Ты расскажешь, как умудрился так влипнуть. А я тебе покаюсь, что не соблюдаю режим. И костюм не меняй, ты в нем офигенный! Если этот, — кивнул Джим на капсулу, — тебя чуть взглядом не раздел, то девчонки из бара вообще будут драться за возможность хоть что-то с тебя снять!
— Спок, забери от меня это озабоченное чудовище!
***
Эти воспоминания не раз пробивали его на нервную дрожь. Вечером того дня они действительно так перепили с Джимом, что Споку, который был с ними, пришлось их тащить до квартиры Кирка, а тому по десятому кругу выслушивать нотации от Боунса, какой же он зарвавшийся придурок. Вулканец, наверное, так и не понял, отчего в них двоих тогда было столько горечи. Отчего доктор и капитан так отчаянно цеплялись друг за друга.
Логичному, рафинированному, ему было не понять муки совести и выбора. И они так откровенно завидовали этой уверенности в принятии правильных решений. А Кирк и МакКой смотрели в глаза друг друга, понимая, что именно благодаря тем действиям, тем преступлениям совести, отчаяния и страха потерь, они вообще живы, они друг у друга есть.
Просто за любые преступления надо платить.
— Тогда почему сейчас?
МакКой не замечает, как голос его снова набирает силу и краски. Не замечает, сколько вопросов задает и как идет на поводу. Ему безразлично, что действительно хочет это существо. И ему не страшно. Совсем. Он стоит напротив убийцы, манипулятора и опаснейшего из рожденных на Земле. Он знает, что этому маньяку от него что-то нужно, знает, что за всё приходится платить. Но…
— Где моя дочь?
Хан едва заметно приподнимает брови, правый уголок губ чуть напрягается, а взгляд становится как у хищника, загнавшего свою добычу в угол.
— Ваш ребенок, доктор МакКой. Ваша вторая реальная слабость. Каково это? Быть человеком, у которого всего две слабости? Который оставляет одну ради того, чтобы идти за другим? Ну же, скажите, как далеко вы готовы идти? Предать свою кровь и семью ради мальчишки. Вы должны были защищать ее, но добровольно отдали. Ради собственного тщеславия и возможности почувствовать себя богом. Вы отдали ее жизнь в обмен на жизнь капитана Кирка. И знали об этом с самого начала.
Его трясло. Внутри всё просто захлебывалось от чувств, от боли и понимания справедливости этих слов. Его буквально тошнило от каждой новой фразы, от каждого слова, выплюнутого из этого рта, полного яда и клыков. Наверное впервые Леонард понял, что бывает в его присутствии со Споком, что такое, когда чужие чувства, экспрессия и острые от них слова начинают так больно бить. Слова, сказанные с холодной уверенностью, и слова, сказанные с горячей страстью, — звучат по разному. Но эта убийственная ледяная страстность — резала не хуже ножа.
— Хватит! Я знал, на что шел. И знаю за что буду платить. Но знаете, Ха-ан, две или семьдесят две, не важно. Потому что платить буду я, а не сотни ни в чем не повинных людей.
— Ошибаетесь. — И снова перед ним северный волк с неподвижным лицом и глазами как высокогорные ледники. — Если бы я не забрал вашу дочь, через час это сделали бы другие. Но отдавать вас так просто я не собираюсь. Вы слишком ценный экземпляр, доктор. Слишком бог. Они до сих пор так и не смогли понять, что же вы такое совершили за одни сутки. Но подчиняется наш добрый доктор только своему капитану. Своей слабости. А где же вторая?
— Ну и зачем? Зачем мне это всё рассказывать? Что тебе от меня надо?
— Завтра вас, доктор, — выделил Хан, — пригласит к себе адмирал Робертс. Вы должны убить его. Почему вы молчите? Где ваше обычное красноречие?
— А мне сейчас не нужна замена! — огрызнулся Боунс. Затем несколько раз моргнул, пытаясь собраться с мыслями. — Ты серьезно? Вот так просто взять и убить адмирала? Нет, что, правда? Невероятно!
Хан не ответил, просто стоял, расслаблено опустив руки, и наблюдал, как живо меняется лицо доктора МакКоя, читая по нему мысли, чувства, опасения.
— Какие у меня гарантии, что вы отпустите Джоанну?
— Никаких. Этот ребенок меня интересует только как ваша слабость. Сейчас вы не в том положении, чтобы торговаться. И не советовал бы вам обсуждать этот вопрос со своим капитаном и его помощником. Вы же не хотите рисковать тем, за чью жизнь теперь расплачиваетесь?
— Я хочу убедиться, что с Джоанной всё в порядке.
— Вы мне не доверяете, доктор? — спросил Хан, всё же доставая коммуникатор и протягивая его МакКою.
Подойдя к сверхчеловеку с той же легкостью, с которой приближался к нему раньше, Леонард буквально выхватил аппарат. Да, сейчас на Хане не было сковывающих пут, а вокруг охраны, но страх так и не пришел. И если уж по правде, Боунс был слишком охвачен иными чувствами, непониманием, беспокойством, растерянностью, чтобы еще и бояться.
— Джо?
— Папа!
— Привет, зеленоглазка! Как ты?
Он чувствует, как взгляд стоящего рядом Хана впивается в его глаза, явно анализируя внешнюю схожесть родственников и шутливое прозвище. Рассматривает, оценивает, взвешивает на своих гнилых весах. Плевать.
— Я так рада, что мы не сразу поедем в Атланту! Там сейчас погода отвратная и вообще, ты мне обещал прилететь домой прямо на «Энтерпрайз»! Чтобы мама вспухла!
— Это не я обещал, это Джим. — В глазах доктора снова появилось то живое выражение, которое никак не могло принадлежать человеку, загнанному в угол. Он знал, что так трещать и разбалтывать стратегические данные могла только его Джо. — Я скоро вернусь.
МакКой не любит врать. Наверное, заразился от вулканца.
***
— Боунс!
— Джим, не ори мне на ухо. И не сопи!
Сев на кровати, МакКой глянул на экран, проверяя свои параметры. Ничего особо страшного не было, а ломота в теле пройдет через пару часов. Стандартно для того, кого оглушили фазером. Вот ведь сукин сын!
— Что произошло?
— Это я у тебя хотел спросить! Я возвращаюсь на «Энтерпрайз», а мне сообщают, что ты куда-то собрался на шаттле, который взорвался. Чехов зафиксировал, что перед самым взрывом тебя захватил транспортер, но куда и зачем — мы не знали. Боунс, нам пришлось полстанции перевернуть, чтобы найти тебя без сознания в какой-то дыре. Ты можешь объяснить, что это было?
— Я… Я не знаю, Джим.
Врать. Как же это гнусно, как больно врать тому, ради кого готов отдать всего себя, это грязно и мерзко — предавать его. Вот только впутывать в это дело Кирка слишком опасно. Эта горячая голова с удовольствием влезет в любую неприятность, какую только может найти на своем пути. Но только не в эту. Второй раз справиться с Ханом у них вряд ли получится. МакКой ведь был там, когда Спок говорил со своей старшей версией, и что-то в темных глазах того, другого, сильно напугало. Он думал, вулканец предвидел смерть Джима. А что — если нет? Что еще там такого произошло, в той параллели?
Еще раз потерять его или этого занудного гоблина?
МакКой поджал губы и опустил голову, упираясь подбородком в грудь. Сам… Он должен справиться сам. Чтобы больше не было того ужаса, чтобы больше не терять.
— Боунс, да что же с тобой последнее время происходит? — Джим сжал его лицо, поднимая голову и упираясь лбом в лоб. — Кто ты и куда дел моего ворчливого, язвительного доктора, как в огонь кидавшегося за мной, куда бы я не полез?
— О да, это ты любишь!
— Ты это любишь не меньше! Ну не за мной же ты таскаешься по этому жуткому космосу! Где сплошной риск и болезни во мраке и тишине, а?
— Придурок, — улыбаясь, оттолкнул он капитана. — И что это еще за обнимашки, Джим?
Голубые, слишком яркие глаза снова начали жечь его кожу, отчего щеки тут же запылали. Врать в глаза еще сложнее.
— Просто помни: чтобы ни случилось, у тебя есть мы. Ты же не думаешь, что я позволю тебе снова забиться в угол и оставлю наедине с проблемами?
— Джим, давай договоримся. Что бы я не сделал, ты примешь это как свершившийся факт. И ты не будешь идти против моих решений. Это здесь, на «Энтерпрайз», ты капитан и имеешь право дурить, как тебе вздумается. Но я хочу, чтобы ты позволил мне самому распоряжаться своей жизнью. Уважай, пожалуйста, мои решения, хорошо?
— Решения? Сдаться — это не решение! — вспыхнул Кирк. Отпустив его и пройдясь туда-сюда, он справился с первым приступом гнева, что для такого эгоцентрика — просто подвиг. — Ты смог оживить меня за две недели, но за год не придумаешь чудо-сыворотку для себя? Ты же доктор Леонард мать-твою-Легендарные-руки МакКой!
Боунс облегченно выдохнул. Значит, Джим принял его слова на счет болезни. Это хорошо. Им еще надо как-то до завтра дожить. Вот бы еще от Спока на это время спрятаться! Этот наблюдательный вулканский гаденыш и так всё время косится в его сторону, словно в душу глазами своими темными залезает. Вьют из него веревки, а потом — почему доктор ругается?
