Автор книги: ЛискО
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 66 страниц)
Тем временем Леонард медленно и крайне аккуратно встал. Его шатало так, словно за штурвал «Энтерпрайз» устроился Кирк, который был чертовски хорошим пилотом, любившим показать свою удаль и все возможности своей малышки, то есть вертел ее так, что доктор закрывался в уборной и общался с сантехникой. Но в этот раз виной всему был только сам МакКой, влезший, куда не следовало бы. Поэтому он размеренной, даже ленивой походкой направился к замершему и испуганно дышащему сверхчеловеку. Взглянул в почти сумасшедшие глаза с расширившимися зрачками.
— Ну и чего ты стоишь без своей суперсилы? Ничего. Потому что для тебя в этом мире нет места! Это нам стоило большого труда победить собственные недостатки, мы перекраивали свою историю и самих себя, чтобы ужиться в этом нашем новом мире. Мы, черт тебя подери, искореняли в себе ксенофобию и расизм, мы принимали толерантность и широту взглядов. И мы создавали первые варп-двигатели, чтобы идти в космос и иметь возможность узнавать другие вселенные. Не нравится наш мир, где живут все из себя такие примитивные люди — запрись в криокапсуле и поплачь, как девочка, которой триббла не купили. С чего ты вообще взял, что такой исключительный? Тяжелое прошлое, деревянные игрушки, генетические эксперименты? Так давайте всем устроим геноцид за тварей, которые вас обидели. Пусть миллионы детей пройдут через этот ад. Тебе от этого легче будет? Тебе вообще сейчас легче стало? — Боунс вздернул бровь. — И не станет. Потому что всё это дерьмо на самом деле в тебе. Мстители чертовы. Задолбался я уже смотреть, как от вас мир спасают. То одна сука планеты взрывает, то еще один отморозок начинает личную вендетту с массовыми жертвами. Идите вы в жопу! В этом мире еще жить моей дочери и моим друзьям, я вам его так просто не отдам. Всё понятно? — развернулся он к застывшим сверхам.
— Вполне, Леонард. Ваше высококвалифицированное мнение услышано. Единственная просьба — в следующий раз выражать его менее… показательно. У вас на такое может не хватить здоровья. — Переступив через пятно его крови на полу, Хан подошел к ним и протянул руку. — Антидот, доктор.
Леонард вздернул бровь, но кожа тут же неприятно натянулась, а по лицу побежала дорожка крови, ненавязчиво намекая, что в таком состоянии не ему спорить. Осторожно отпустив левую руку, правой он залез в объемный карман на брюках и достал гипо. И лучше его не спрашивать, когда и как он ткнул этого ненормального сывороткой, которую, вообще-то, создавал для других целей. Просто рассчитывать только на физическую силу тут никак нельзя, на разумность сверха — тем более, на покровительство Хана… не хотелось. Его вообще до дрожи бесило это вечное отношение как к больному или ребенку. Он нормальный взрослый мужик, а не принцесса.
Вколов своему приятелю антидот, звероглазый мудак снова посмотрел на Боунса. И если сказать мягко — оказался недоволен. Если выражаться как оптимист. Но циник и реалист в нем говорили, что таким взглядом можно взрывать звездолеты и без торпед.
Хан приоткрыл рот, но сделал не меньше двух вздохов, прежде чем прошипеть своим по-змеиному завораживающим голосом:
— Если в следующий раз решите еще что-то сказать, доктор, не стесняйтесь. Просто соберите всех, кто попадется под ваши ласковые руки, и просветите, кем вы нас считаете и куда нам стоит идти. Для этого вовсе не стоит доводить кого-то до желания убить вас или разносить комнату. Постарайтесь бережней относиться к тому, что принадлежит мне.
Ухватив Боунса за подбородок в почти узнаваемом жесте, он запрокинул его голову, рассматривая следы на шее. Длинные тонкие пальцы скользнули вниз, накрывая каждый синяк, чуть надавливая до легкой боли, а затем мягко поглаживая едва заметными движениями.
В серо-водянистых глазах, словно в прежние старые недобрые времена — желание убить или как минимум долго и с упоением пытать.
— Вы еще не выполнили своего обязательства, доктор МакКой, чтобы терять вас из-за подобной несдержанности.
— Это не я…
Продолжить он не смог по банальнейшей в его случае причине — ему снова сжали горло. При этом каким-то образом умудряясь поглаживать указательным пальцем за довольно аккуратным докторским ухом с изящной маленькой мочкой.
— Разумеется, не вы. Как можно подумать на человека с таким милым, мирным характером, который никогда и никому не говорил ничего плохого? Крайне деликатного и вежливого, как и подобает любому южному джентльмену, как я понимаю. Конечно же, вам беспричинно нанесли вред.
И глаза при этом такие ласковые-ласковые, как у волка перед обедом. С той же жестокостью, азартом и… голодом? Убийственной жаждой.
В следующее мгновенье Хан отпустил многострадальную шею доктора и развернулся к Найту, всё так же навытяжку стоявшему рядом. Уж он-то точно видел почти интимные прикосновения своего командира, да расслышал особые нотки в голосе. Но ему стало не до анализа и размышлений, когда в грудь ударили с такой силой, что даже далеко не хрупкие кости сверха треснули. Затем еще раз в лицо и зло, со всей нечеловеческой силой по руке, не посмевшей подняться на своего Хана. Вот только тому было мало. Ухватив Найта за шею, куда грубее, чем делал это с доктором, он ударил коленом в живот и почти без усилий откинул от себя в стену. По визору пошли трещины, а сверхчеловек упал на пол, не смея подниматься.
— Ты пришел к нам одним из последних, Найтжел. До последнего терпел. И сейчас я не позволю тебе разрушать то, что дается нам такой ценой. Мне легче убить тебя, чем рисковать всеми. Это не тот риск, который я допускаю. Кому как не тебе знать, что я уничтожу любое препятствие на нашем пути? Хочешь повторить путь своего друга? Вперед. Только запомни, его уже триста лет нет в живых. — Повернувшись к Боунсу, это чудовище едва ли не ледяным тоном сказало: — Доктор МакКой, вам лучше вернуться в лабораторию.
На мгновение он замер, прикидывая, насколько это было наказание для них обоих — и Найта и доктора, у которого внутри всё в тугой узел закручивалось от мысли, что придется уйти, оставив раненного без лечения. Пусть он будет хоть десять раз враг и сверхчеловек.
— Слушаюсь и повинуюсь, — огрызнулся Леонард гораздо менее язвительным тоном, чем хотелось бы. Сил и желания спорить ну вообще не осталось.
Хан бросил на него более чем скептичный взгляд.
— Ренд, проводи его.
— Я не маленький, не заблужусь.
— Вы умудряетесь ежедневно находить приключения даже на этой базе. Я уже сомневаюсь, кто именно был, по вашим словам, «вселенским пиздецом» на «Энтерпрайз».
Застыв, Леонард пару раз открыл рот, но возразить было нечем, и вместо слов попытался задрать подбородок и тут же скривился от боли, пробивающейся сквозь медикаментозную блокаду. Поэтому предпочел развернуться и по возможности осторожно двинуться в сторону выхода.
— Ну вы даете, док! — восхищенно и в тоже время совершенно потерянно заявил Ренд, шагая рядом с ним.
— Никому я не даю, — зло прошипел Леонард, взбираясь по лестнице. От помощи рыжего он отказался принципиально. И, похоже, сильно сглупил, а вот признать это не мог из-за природного упрямства. — Вы вообще слышали о турболифтах, садисты? Проклятье, забыл. На, возьми у этого придурошного кровь для анализа.
— Сейчас вас провожу и всё сделаю. Вы думаете, мне хочется сейчас рядом с Ханом находиться? Не-а! Появись я сейчас там, то пожалею, что вернулся на базу и вообще проснулся такой красивый. Так что давайте, доктор, переставляйте ножки пошустрее. Нам еще Фила с Джо проверять, они там небось под одеяло спрятались, благо я их быстро из комнаты отослал.
Умывшись одной рукой, Боунс заглянул в комнату к Филу и уверил Джо, что с ним всё в порядке, он переоденется и придет к ней. Девочка кивнула и добавила, чтобы он полечился. От этого не лечат, хотелось ответить ему, но вряд ли она поймет его профессиональный юмор и отношение к собственному дурному характеру.
В лаборатории Леонард осторожно срезал черную футболку, хорошо скрывавшую от ребенка следы крови. Впрочем, кровоточила только рана на голове, рассеченная бровь и уже высохший разбитый нос. Костяшки тут не считаются. А вот ребра, спину и живот украшали более чем живописные синяки, постепенно наливающиеся багрянцем. Будь он сейчас на «Энтерпрайз» и увидев такое на ком-то другом, вывел бы только внутренние повреждения, оставляя гематомы как напоминания не лезть куда не надо. Впрочем, ими он займется позже. Сейчас МакКой быстро просканировал себя, убедился, что ничего жуткого нет, затянул ребра повязкой и решил заняться главным — рукой.
К этому времени она уже распухла, пальцы онемели, а набухшая под кожей кровь давила на ткани. Взяв скальпель, он осторожно разрезал кожу, из-под которой тут же показалась белая кость. Всё было не так уж и плохо, но повозиться придется. Смещение, несколько застрявших осколков, разрыв мягких тканей. Бывало и хуже.
Позади него послышался звук открывающейся двери.
— Ну что, тебя там не съели?
— Нет, доктор, я несъедобный.
МакКой обернулся и посмотрел на великолепную картину — Хан с трибблом. Это надо было в красках и на все плакаты. Весь такой серьезный, в темно-серой водолазке, неприлично туго обхватывающей мощную шею, в штанах, подозрительно похожих на кожаные. Зачесанный, весь какой-то собранный и какой-то цельный. И с трибблом в руках. Немалым таким меховым комком нескончаемой нежности и любви. Пришлось очень постараться, чтобы плечи не затряслись в беззвучном смехе.
— Мне показалось, или этот триббл должен был быть мертвым?
— Угу. Должен. — Боунс отвернулся, смотря на экран с изображением собственного перелома. — Года три как. Йорику это не мешает сбегать из клеток и служить причиной многих историй. У него даже где-то благодарственное письмо валяется за выявление клингонского лазутчика. Правда, руководству мы не стали рассказывать, как этот комок шерсти вообще оказался с нами в десанте.
— Как трогательно. Вы оставили себе частичку меня.
— Я не смог найти способ его уничтожить. И положи Йорика на место, не травмируй его психику!
— Психика была травмирована у моих людей, когда это существо выползло и начало громко верещать.
— Йорик это умеет. Обычные так реагируют только на клингонов, а этот на любую опасность. Ну и видимо травматический шок.
Когда Джима переводили из лазарета «Энтерпрайз» в больницу Сан-Франциско, МакКой не знал, что ему делать с этой зверушкой, но избавиться от преступного существа рука как-то не поднялась. Рыжевато-палевый комок шерсти доверчиво прижимался к нему, совсем не походя на безжалостного убийцу, подарившего второй шанс. Боунс просто не смог, откладывая это дело до того, как очнется Джим, и просто спрятал крошку среди десятка таких же и всё же чем-то отличающихся трибблов. А потом и вовсе забрал, уверяя самого себя, что он напоминает о хрупкости жизни, о тех двух неделях ада, о Джиме. Йорик всегда напоминал о расплате и сероглазом чудовище.
— Как ваши травмы, доктор? — раздался голос почти над самой головой Леонарда, сидящего на высоком стуле.
Он вздрогнул, не в силах подавить реакции и без того уставшего тела.
— Ничего страшного, — кивнул Боунс на экран. И почти физически почувствовал злость, вибрирующую где-то в чужой груди.
Закончив работать стерилитом, доктор подвинул экран ближе к себе и начал вытаскивать маленькие кусочки сломавшихся костей. Ощущения были не самые приятные. Обычно при таких операциях он дает пациенту обезболивающее, полностью блокирующее нервные окончания, и отгораживает поврежденную конечность ширмой, но сейчас ему было важно не только видеть, но и чувствовать, что он делает. Это не боль, здесь было что-то иное, неприятное, посылающее панические сигналы в мозг.
Когда рука в очередной раз дернулась, выпуская из захвата пинцетом белый осколок, он не выдержал и глубоко вздохнул.
— Успокойтесь. Вы слишком много переживаете, — снова раздалось позади.
— Кто тут доктор, ты или я?
— Тогда и ведите себя как доктор. Или вы над каждым пациентом так вздыхаете?
— А ты думал, один такой исключительный? — выпалил Боунс прежде, чем вообще понял, что творит и кто в данный момент едва ощутимо проводит пальцами по фиксирующему бинту на его ребрах. — И вообще, можно мне не мешать?
— Мне хочется понять, что же такого есть в ваших руках, доктор, что слава о них ушла далеко за ваш корабль.
— Что-что… Обычно — едва живые существа, которым срочно нужна помощь. Но если ты не прекратишь нервировать меня, эти руки будут уже ни на что не способны.
Трудно было не признать, что раздражало не столько наблюдение за работой, к такому доктор привык. Раздражал его заинтересованный тон. Раздражало то, как близко он стоит, так что время от времени Леонард обнаженной спиной чувствовал шероховатость ткани и тепло чужого тела. Раздражал сам Хан. Всем собой, от гематитовой макушки и до мягко ступающих длинных ног. Спокойствием в сочетании с провокационностью. Раздражал ощущением подавляющей силы, вынуждающей подчиняться где-то на уровне инстинктов, и в то же время показным нежеланием причинять вред и неким покровительством. Раздражал до зубного скрежета и легкого отчаяния. И как в таких условиях работать?
— Разве хирурги не должны гордиться своей выдержкой? — снова провел вдоль бинта Хан.
МакКой запрокинул голову:
— А разве вы не должны были мирно спать в своих ледяных колыбельках?
— Яблочка оказалось недостаточно.
Язва. Но зато доктор немного успокоился.
— Как продвигаются исследования?
— Ну-у… скажем так, я знаю о вас больше, чем хотел бы, но не то, что нужно. Я перекопал всё, что мог, по три раза, сделал несколько сотен тестов, учитывая от реальных до совершенно бредовых факторов и систем.
Он говорит долго. Со вкусом и в тоже время ровно, не перескакивая на темы. Рассказывает о том, что его удивляло, что настораживало, а что вгоняло в состояние тихой или очень даже бурной ярости, при этом не говоря о собственных чувствах, но давая понять о них голосом, интонациями, формулировками. Для него это целая вселенная, это больше, чем жизнь и человек вместе взятые. Сухие данные, цифры, сложные названия. Для него это всё — открытый, распахнутый мир. Интересный, многогранный. И когда он произносит статистические данные, они выглядят как священное писание.
Голос звучит тихо, вздрагивая только на каких-то особо эмоциональных моментах, но такая размеренность скорее дело привычки. Отключаясь от окружающего мира, МакКой уходит куда-то туда, за грань, где наука соединяется с божественными частицами, где биология становится теорией жизни.
А в это время его рука действует, словно в отдельном ритме. Собирая кость, доктор практически не смотрит на такой удобный экран с трехмерной моделью, он и без того чувствует всё, что ему нужно, он предвидит, знает. Интуиция как право большого опыта и таланта.
Лишь однажды ошибается, что является скорее закономерностью, чем просчетом. Шипит, наклоняясь вперед от боли, прорывающейся в мозг. Но его почти сразу возвращают в прежнее положение. Осторожно, властно. Леонард не сопротивляется, ощущение рук на плечах странно успокаивает. Он продолжает работу и рассказ, снова вздрагивает, когда злополучный осколок встает на место, но это уже легче. Через минуту приходит время техники и технологии. Регенератор костной ткани, клеточный, нейронный. Каждое движение стало более чем рефлексом, оно стало внутренним пониманием, тем, что можно делать во сне, без сна, да где угодно. Ему даже смотреть не надо, поэтому иногда Боунс отвлекается, мотая головой в сторону того или иного прибора или стремясь вывести на экран схему. Он весь в этом мире. Спокойном и в то же время ошеломляюще подвижном, наполненном чувствами и эмоциями. То уютное, теплое и мягкое, бушующее море, что так часто спасало и топило его.
Но и это не могло длиться вечно. Наложив пластиковый фиксатор на поврежденную руку, в которой поспешно формировалась костная мозоль, Леонард с удивлением понял, что предпочел спрятаться от нервного перенапряжения в привычном занятии.
— Вот так обстоят дела. То есть, если кратко, то я ни хрена не могу, потому что не вижу проблему. Такой ответ тебя устроит? — снова запрокидывает он голову, почти касаясь затылком лежащей на плече руки.
Она едва чувствуется, разница температур давно слилась в единую, даже давление стало чем-то естественным. Неширокие, сухие ладони с длинными пальцами. Странная форма нервического типа, говорящая о своем обладателе гораздо больше, чем он, наверное, хотел бы. Даже больше, чем этот внимательный взгляд и чуть заметный наклон головы.
Точеные ноздри не менее точеного носа чуть напряглись, а Боунсу захотелось найти того хирурга, который, по словам самого Хана, менял ему внешность, и долго, с толком и расстановкой иметь с ним разговор. Возможно даже с объяснением разницы применения трикодера по назначению и как ударный инструмент или даже подобие кастета. Возможно так МакКою удастся донести своё мнение по поводу варварства косметической хирургии, а так же некоторых визуальных впечатлениях от его работы. Эстет хренов! (если кто не понял, это был комплимент от доктора =)))
