Автор книги: ЛискО
сообщить о нарушении
Текущая страница: 43 (всего у книги 66 страниц)
Такой мягкий, разморенный. Припухшие, красные от поцелуев губы непривычно расслаблены, отчего ложбинка на нижней только заметней, как и чрезвычайно занятная форма самого рта. Морщинки в уголках разгладились. Хотя бы ради такой картины стоило его хорошенько поиметь.
Их создатели не предполагали давать своим творениям свободу. Тем более свободу в размножении. Эту функцию здорового организма отняли у большинства мужчин, как тех, чьё потомство отследить сложнее. Большей частью они были лишь «опытными образцами», которым суждено погибнуть, выполнив свои функции. И жизнь как таковая в них не входила.
Неспособность иметь что-то всегда порождает страстное желание это обрести.
Слипшиеся ресницы, топорщащиеся темные брови и каштановые, безупречно густые волосы. Острый росчерк на висках, уголок роста на лбу, выдающий особую чувственность натуры и так ловко скрытый мягкой волной челки. В том, что Леонард будет страстным и жарким любовником, никогда не приходилось сомневаться.
Хан провел раскрытой ладонью вдоль позвоночника. Внутри медленно приподнимало голову так до конца и не удовлетворенное вожделение.
Именно он научил их, как быть семьей. Неявно, осторожно, со своей обычной страстностью и точностью. Своими рассказами МакКой поставил для сверхлюдей планку, независимо от их желаний и намерений. В его словах было тепло, ирония и восхищение. Всё то, что так хочется присвоить себе, когда ты только проснулся от ледяных снов. Откровенно гордясь, заботясь о своем ребенке, напоминал, чего их самих лишили, и что должно было бы быть. Борясь за жизнь Ренда, оберегая Филиппа и доверяя Хантеру, доказывал, что и они достойны подобного отношения.
Просто так. Авансом. Доктор ведь знал, кто они. Знал, сколько так ценных ему жизней забрали. Он делал это просто так. Потому что по-другому не мог. Не требуя ничего взамен, но расстраиваясь, получая за свою распахнутую душу недоверие. Но и этот период надо пройти. Ничего не бывает просто так.
Недоверие… Сложное слово. И значение многогранное. Что оно есть, а что — нет?
— Хан? — Сильные пальцы, кажущиеся такими хрупкими, на мгновенье потянули за рукав, тут же выпуская. Мальчишка подался вперед, приоткрывая рот и тут же в задумчивости отшатываясь. Затем всё же поднял глаза. — Нам обязательно вмешиваться в то… что я видел?
— Если мы не помешаем, то нас уничтожат. Нас обвинят и откроют охоту. Ему нужна эта война, по-другому он не умеет. Я не умею по-другому. Он хочет занять место дирижера и, воспользовавшись общей слабостью, отхватить кусок власти побольше. Я думал об этом.
— Но почему тогда не сделал?
Глаза Филиппа смотрели серьезно, без намека на растерянность или слабость. Он анализировал всё, что видел и слышал.
— Я хочу сохранить то, что осталось. Мы не смогли удержать власть, когда нас были тысячи, вести откровенную экспансию неполной сотней в этом веке практически невозможно. Мы найдем лучший путь. Начинать войну, не имея за своей спиной ничего — проигрышный вариант. Но ведь ты не об этом собирался говорить? Почему ты не хочешь, чтобы мы вмешивались?
Опустив голову, он пожал плечами. Глубоко вздохнул.
— Я… я не всё сказал про своё видение. Там был еще один корабль. Если мы не будем вмешиваться, всё будет так, как должно. Это ведь должно быть. Их просто больше не станет, — поднял на него глаза в поисках поддержки этот ревнивый ребенок. — И мы будем ни при чем.
— Ни при чем мы были бы, если бы ты не видел. «Энтерпрайз»? Ты видел там «Энтерпрайз»? Не смотри так. Ты не сказал об этом при докторе, но рассказываешь мне. Ты хочешь, чтобы они погибли?
— Тогда он будет только наш. Вы… Вам ведь тоже больно, когда он вспоминает о них? О своём капитане. Об этом ушастом инопланетянине. Обо всех.
— Они его семья, Филипп, не мы. Вы ему даже поверить не можете. А ты хладнокровно планируешь убийство всех, кто ему дорог. Думаешь, он так просто забудет? Зачем тебе человек, так быстро забывающий тех, ради кого был готов отдать жизнь? Ты забыл Филиппа только потому, что он мертв? И он не забудет. Ты убьешь их. Своим молчанием.
— Я просто… я… Я не хочу, чтобы он уходил.
— Тогда сделай так, чтобы он не захотел уходить.
Мальчишка весь надулся, размышляя над его словами. А сам Хан смотрел на него и едва сдерживал довольную усмешку. Жадный и ревнивый, этот Филипп Ренд начал постепенно проявлять себя, а не загнанность и вечный страх. Он начал принимать решения. Начал доверять своему Хану. И, возможно, даже правильно поступил, утаив что-то от МакКоя. Намерения не лучшие, но цель выбрана верно.
— Мы не будем ничего ему пока говорить. Не стоит беспокоить доктора, — по возможности мягко сказал Хан. — Но мы тем более должны попытаться вмешаться. Подумай, почему.
Возможно, Филипп был в чем-то прав. Возможно, они поддались одной слабости и думали об одном и том же. Но Хан понимал куда больше. И в лицо ему кидали куда более жестокие слова. Семьдесят… Его семьдесят человек. А теперь еще и те, кто был дорог Леонарду.
И сейчас, смотря на своего Леонарда, он уже знал, что впереди их ждет еще одна война. Война с теми, кого считаешь своей семьей. С теми, кто попытается отнять и разрушить хрупкое доверие между ними. Война, которая не прекращалась.
Выступающие, заострившиеся за последнее время скулы. Морщинки у рта с левой стороны лица глубже, чем с правой. Волосы за ушами ложатся трогательными завитками. Тяжелые веки придают глазам еще более неправильную и завораживающую форму. В полутьме, с расширившимися зрачками они выглядят еще более зелеными, чем обычно.
— Ну и кого хрена ты делаешь? — хрипло спросил Леонард, потирая эти самые глаза. — Или тебе, как вулканцам, перед сном надо помедитировать над чем-то жутким? Ложись и прекращай меня гипнотизировать. Полапаешь, когда я высплюсь.
Перехватив поперек туловища совершенно несопротивляющегося подобному Хана, он уложил его рядом с собой, весьма мокро провел губами по плечу и почти тут же снова уснул.
Сопротивление бесполезно.
Да и кому оно нужно в такой обстановке?
Комментарий к Глава 26 "Покров космической ночи"
*Я жду наступления ночи,
Я знаю, что она спасет всех нас.
Кромешная темнота
Скрывает от нас суровую правду жизни...
========== Глава 27 "Удержи меня" ==========
Halt mich
Komm lass mich nicht mehr los
Auch wenn die Welt still steht.
Komm halt mich weiter fest
Bevor du wieder gehst.
Komm lass mich nicht mehr los
Auch wenn wir untergehn
Bis wir uns wiedersehn
Halt mich*
(Unheilig — Halt Mich)
(Так же глава писалась под смесь из оригинальных саунтреков
Michael Giacchino к STID,
Two Steps from Hell и Audiomachi)
Чего бы он там ни думал, чего бы он там ни утверждал, но доктор Леонард Горацио МакКой терпеть не мог «покой». Вся его деятельная, бурная и живая натура просто бастовала в моменты, когда «лазарет пуст». В такие моменты он обычно появлялся на мостике, терроризируя и поучая всех, кто попадался на глаза, или запирался у себя в лаборатории и под хорошее бренди брался за очередную научную статью, сливая в нее избыток сил и язвительности. Поэтому его научные и медицинские заметки, появляющиеся в крупных журналах, всегда пестрили широтой и смелостью суждений, экспрессивным языком и яркими примерами, что, надо признать, притягивало больше читателей и заинтересованных лиц, чем занудные трактаты коллег. Сам же Боунс относился к подобному не более как к убийству времени, что не мешало ему грамотно распоряжаться плодами подобного отдыха.
И всё же… Он был человеком действия. Подвижная гибкая фигура, образный язык и, разумеется, беспокойные, ловкие сильные руки — всё это, скорее, было результатом характера. Боунс как никто умел быстро оценивать ситуацию в своей сфере и принимать решения, действуя не поспешно, но четко и уверенно. И именно поэтому предпочел Звездный Флот научной карьере, Джима Кирка — спокойному сну, а красавицу «Энтерпрайз» — уютному госпиталю. Ну, и экстренную хирургию — плановой.
Хотя бы потому, что никакие неожиданные случаи не выматывали его так, как многодневная подготовка и полная сосредоточенность на одном пациенте.
— Что в словах «идите на хрен» вам не понятно? — рявкнул он, услышав щелчок двери. — Я просил два часа меня не трогать.
Прикосновение к шее тут же отдалось по телу тонкой, едва ощутимой дрожью узнавания. Оно — тело — так быстро и сразу капитулировало перед этим существом.
— У тебя был обморок. И снова носовое кровотечение.
МакКой поморщился. Ощущение медленно меркнущего сознания, липкой тьмы и беззащитности до сих пор вызывали у него приступ тошноты. Страшно и слишком напоминает смерть.
Ему пора привыкать.
— Девять часов операции — это тебе не луну на Кроносе разнести. Фил очнулся, не знаешь?
Прежде чем воскрешать Ренда, пришлось ввести его близнеца в искусственную кому, слишком сильной оказалась связь между ними. Особенно учитывая, насколько слаб сейчас их рыжий пророк, ведь за последнее время из него выкачали несколько литров крови для переливания. Искусственная плазма — это, конечно, неплохо, но МакКой всегда придерживался мнения, что обманывать организм в таком вопросе, имея возможность близкородственного обмена, весьма опасно. За что его экипаж иногда вполне не метафорически называл своего СМО "кровопийцей".
В этот раз он был полностью прав. Перед заморозкой Ренд буквально истек кровью, но для функционирования каждого восстановленного органа требовалось питание. Во время операции доктору пришлось буквально пришивать заново печень и легкое, а сердце и пищеварительный тракт собирать как мозаику. И всё это в условиях охлаждения, поддерживающего вообще-то мертвое тело в надлежащем состоянии. Здесь криосистема, разработанная доктором в довольно громком и эксцентричном союзе с местным гением техники, мистером Ледерманом, стала просто незаменима и отлично справилась не только с гипотермией тела, но и с точечным нагревом или охлаждением.
И всё же… Девять часов напряжения, химический коктейль в его крови, не только сдерживающий усталость и тремор, но и нормальную температуру самого врача, сыграли с ним злую шутку, отправив в обморок на пятнадцать минут. Что неудивительно, если даже Суон, девушка, взятая на роль помощника хирурга, к концу операции напоминала бледную тень.
— Тебе надо отдохнуть, Леонард.
— А я чем занимаюсь, по-твоему? — развел руками доктор, сидящий на полу около огромного окна в пролетающий на пятом варпе космос.
Он ненавидел звезды и тьму, но, глядя на эту картину, было как-то легче убедить себя, что тошнота и головокружение из-за укачивания, а среди миллиарда звезд его скромная персона, как и жизнь какого-то там сверхмальчишки, имеющегося в нашем мире в двойном экземпляре, не имеет особого значения. Гребанная философия песчинок на пляже.
— Препарируешь себя. Суон сказала, что, будет ли Ренд жить, станет известно, только когда регенерация закончится, и он очнется. Ты собираешься всё это время сидеть и ждать? Он мертв, доктор. Мертв уже давно. Если он очнется, это будет очередным твоим чудом. С нами их не происходит, мы уже привыкли. Если этого не случится, корить себя в этом будешь только ты. Не мы. Мои люди благодарны тебе хотя бы за то, что ты пытаешься.
— Ваше мнение мне по большей части безразлично. Это я не умею проигрывать жизни. Я и Смерть — давние соперники. И она сумела загнать меня в цугцванг**.
Подвинувшись, МакКой оперся спиной о ноги стоящего над ним Хана, закидывая свои на стекло. Конструкция вышла шаткой, но только на первый взгляд. Запрокинув голову, он посмотрел на сверхчеловека, не дающего ему упасть.
— Леонард, ты слишком много думаешь не о том.
— А о чем, по-твоему, я должен думать? Как выкрутиться из всего… что, по сути, и является моей жизнью? Ты представляешь, чудовище, она ведь действительно вот такая! Каждый раз, каждый день. Я сам выбрал этот путь, в котором должен держать Жизнь и Смерть за руки. Но оказался недостаточно сильным, чтобы каждый день не сожалеть об этом. Это и есть — моя жизнь.
Вечная борьба за кого-то другого, с пониманием, что собственная жизнь похерена давным-давно.
— Сила не в том, чтобы не жалеть о собственном выборе и пути. Сила в том, чтобы продолжать по нему идти, даже когда у тебя нет другого варианта. Когда нет выбора.
— Выбор есть всегда, — упрямо поджал губы Боунс. И откинулся чуть сильнее.
— Выбор между тем, биться или сдаться — это не выбор.
Подняв руку, МакКой осторожно, самыми кончиками пальцев коснулся сухой ладони, которая инстинктивно попыталась отдернуться, но Хан на мгновение замер, а затем развернул открытую кисть к нему.
— Иногда нет сил даже на это.
Сильные пальцы переплелись с его собственными, сжимая их и не отпуская.
Они говорили одними словами о совершенно разном, но при этом прекрасно понимали друг друга. В своей мысленной картине МакКой прекратил так судорожно цепляться за метафорические Жизнь и Смерть, и они пошли дальше, всё так же крепко держась за руки. Он был им не нужен. Ничего страшного не случится, и никто из них не пропадет, если шумного доктора больше не станет. И ровным счетом ничего не изменится.
Одна жизнь для вселенной ничего не значит. Его жизнь значит еще меньше.
— Неважно, есть ли у тебя силы, согласен ли, желаешь ли ты. Это всё неважно. Важно лишь то, ради кого ты это делаешь. Путь без цели — это путь во тьму. Мы там были, Леонард. Мы пробыли там триста лет. Во тьме нет ничего, абсолютно. Зачем тебе желать туда?
— Мне не нужна тьма. Зачем? Когда у меня есть своя персональная Бездна, — хмыкнул он и потерся лицом о бедро сверхчеловека. — Ты просто мой космос, Хан. Я боюсь полетов, ненавижу эту бесконечную пустоту и все эти колючие звезды, которые никого не греют. Космос — это ужас и смерть. И всё же… Я здесь. По своей воле, со своими целями. Я здесь. С тобой.
В полутьме и звоне звездной тишины было слышно, как Хан глубоко вздохнул. Затем заставил МакКоя опустить ноги и к удивлению доктора, устроился рядом, подставляя для опоры собственную спину.
— А тебе не надо… Ну, не знаю, заниматься своими сверхзлодейскими планами? — опешил Боунс, удобней устраиваясь на жестком полу.
— Я занимаюсь, — послышалась улыбка в глубоком красивом голосе.
— Оу! Я говорил, что после сложных операций становлюсь жутким мудаком?
— Заметно.
— Эй! — толкнул он локтем под ребра своего партнера по хандре. — Мой персонал об этом знает, так что предпочитает не трогать после тяжелых смен. У меня иногда возникает подозрение, что даже несчастных случаев меньше становится. Наверное, срабатывает инстинкт самосохранения: попасть ко мне в таком состоянии — это верный способ заполучить нервное расстройство и пониженную самооценку. Я же не поскуплюсь рассказать, какие все вокруг идиоты слабоумные. Чего правду скрывать. Наверное, из-за этого мы и расстались с матерью Джо. Ей поначалу нравилось быть замужем за доктором, но потом оказалось, что я доктор двадцать четыре часа в земные сутки. Трудно улыбаться и идти после смены на встречу с ее подругами, когда полдня собирал по кускам чьего-то ребенка, а потом пытался объяснить его испуганным родственникам, что не можешь вот сейчас взять и вернуть им целого и невредимого малыша. Меня это жутко бесит. Выходишь из операционной еще весь там, а на тебя накидываются и чего-то требуют. Будто мне делать нечего, как только утешать и говорить, что всё будет хорошо. Всё ни хрена не хорошо, если их близкий человек попал ко мне на стол! Черт побери, я доктор, а не чудотворец, лечащий наложением рук! Не хмыкай. — Запрокинув руку назад, он зарылся пальцами в темные густые волосы, растрепав прическу и массируя кожу головы. — Ты там не уснул от моего занудствования?
— Нет, Леонард. Я слушаю. И мне нравится то, что ты доктор сколько угодно часов. Я не собираюсь отпускать тебя только из-за этого. И из-за чего-то другого. — Хан осторожно коснулся его пальцев, словно Боунс собирался вот-вот растаять. — Я не отдам тебя даже смерти.
— Самоуверенный эгоист, — фыркнул доктор, сам совершенно так не считая. С менее эгоистичным существом ему еще сталкиваться не приходилось. Дернув лопаткой так, чтобы Хан это почувствовал своей спиной, МакКой спросил: — Так что там у нас в суперзлодейских планах?
Если бы можно было чувствовать улыбку затылком, то он бы сказал, что гроза всего Звездного Флота улыбается.
Когда через два часа одновременно очнулись оба Филиппа Ренда, сам доктор мирно сопел своему сверхзлу в шею и видел сон о голубой планете, покрытой водой, и серебристом песке, на котором будет так мягко сидеть, разрешая соленому ветру, пахнущему йодом и почему-то персиками, трепать себе волосы. Ему снилось место, где не надо никого спасать, а можно просто побыть эгоистом. И любимым.
***
Гипоспрей чуть слышно зашипел, вбрызгивая под кожу порцию препарата. Для Картера это была последняя, третья инъекция. Доктор сделал пометки в своем падде и поднес к его лицу кружок датчика трикодера.
— Вы подышать на него забыли, доктор, — с едва заметным сарказмом сказал этот сверх.
