Автор книги: ЛискО
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 66 страниц)
— Давно, — просто пожал плечами Леонард. Затем встал со стула, становясь напротив Хана. — Что ты хочешь, чтобы я еще признал? Что если моему ребенку будет грозить опасность, я тоже могу убивать? Признаю. По всей видимости, даже сверхлюди так устроены, что ценят свое превыше чужого. Но даже ради этого я не способен уничтожать невинных. Я доктор, а не киллер! Что еще тебя от меня надо? Чтобы принял их, чтобы понял? Не думал же ты, что я не замечу того, как ты отдаешь нас друг другу на растерзание. Зачем?
Взгляд полупрозрачных, едва зеленоватых глаз впился в него, словно одна из тех инопланетных тварей, что Джим время от времени притаскивает на себе. Тех, которым приходится ломать челюсти, а потом вытаскивать из тела капитана острейшие зубы по одному, попутно пытаясь нейтрализовать яд. Вот и у этого яд проникал внутрь, разъедал, причиняя какую-то сумасшедшую боль, словно узлом всё скручивая.
— Ты нужен им. Я должен был дать им того, кто не будет их ненавидеть за то, что сделали с нами. Того, кто точно будет знать, что именно это было. Ты воплощение их ненависти, Леонард. Один из тех ученых живых Богов, что создавали нас. Человек из будущего, которое мы не знаем. Член экипажа «Энтерпрайз», которая сломала мои планы в прошлый раз, — за это они тоже должны тебя ненавидеть. Да и просто на редкость раздражающий тип, не умеющий держать язык за зубами. У нас было лекарство от одиночества. Ты будешь нашим лекарством от ненависти. Ты им уже стал. Мне нужно было найти самое лучшее средство, и я его нашел. Или ты сам на это согласился, сам дал мне повод. Ты сам.
— И не перестаю жалеть об этом.
— Ложь! Ты не жалеешь. — Пронзительно-острый, ранящий взгляд прошелся по всему телу глубоко дышащего Леонарда, пока не остановился на лице. Быстрый вздох сквозь разомкнутые губы и выдох со словами: — Мне иногда бывает интересно, какой смысл закладывал твой создатель, помещая такой талант и гуманизм в одно существо. Великая добродетель так же опасна, как великое зло. Всё самое ужасное делается во имя блага. Но ведь ты и сам это знаешь, не так ли, доктор МакКой?
Он едва ли не задохнулся от накрывшей волны злости. Сжав руки в кулаки, так, что костяшки заломило, Боунс едва сдерживался, чтобы не ударить. Вряд ли бы у него удалось, но тут останавливало скорее присутствие Джоанны. Девочке и так слишком много пришлось пережить за эти дни.
— Именно поэтому ты так боролся за жизнь Кирка? Потому что собственными руками убил отца? Сколько жизней на твоем счету? В этом твоё чудо. В такие моменты ты готов взять эту метафорическую чашу и наполнить ее моей кровью. И ты сделаешь это снова… и снова. Ради своей дочери, этого отвратительного мира, своего обожаемого мальчишки. И ради них, — кивнул Хан на замерших сверхлюдей.
Они были здесь все. Новенькие и Хантер, Ренд и Фил, Найт и Шанту, Тар и Шолохов. Смотрели на него осознано, принимая и соглашаясь со словами своего командира. И это было… пугающе.
— Я сделаю лекарство от вашего сумасшествия, — наконец смог справиться с собой Боунс. — Но я не нанимался быть твоим людям нянькой. Мне вполне хватает дочери и своего экипажа.
— Ты как всегда слишком много говоришь, Леонард.
— Надо же, не «доктор»? С каких это пор?
Хан снова усмехнулся так, что по позвоночнику словно плеснули хорошим ледяным скотчем, а затем подожгли. Взгляд сверхчеловека почти ощутимо скользил по лицу, шее и ключицам, так необдуманно выставленным в расстегнутой рубашке. Яркие красно-фиолетовые пятна на коже тут же запульсировали болью. МакКой почти неосознанно коснулся их, на что улыбка этого чудовища стала глубже, а взгляд опасней.
Нахмурившись, он не выдержал и первым отвел глаза, посмотрев на замершую компанию и свою Джо. Моргнул, сбрасывая оцепенение.
— Идем в лабораторию, пока меня тут не запрягли просчитывать навигационные пути или ремонтировать транспортер.
— Не надо! Тебе даже тостер нельзя доверять чинить. Техника не твой конек, па. А вообще, знаешь, не хочу я эту кашу! — ухватила она его за руку и потянула в сторону двери. — Пошли, затребуем у твоего репликатора гамбургер.
— Чертовски хорошая идея. Хотя я и должен напомнить, что это вредно.
— Но вкусно!
— Разве я с этим спорю?
— Ты всегда споришь!
— Неправда!
И только в лаборатории он упал на свой высокий стул и потер лицо руками. Потом вспомнил, что здесь не один, и потряс головой, силясь избавиться от холода внутри и нервной дрожи.
— Посидишь сегодня в комнате, хорошо?
— А можно здесь? Я не буду мешать, правда. Просто почитаю вон там.
Боунс кивнул, отказывать в чем-то Джоанне он сейчас не мог. Тем более что было видно, в каком она потерянном состоянии.
— Ну вот, милая, теперь ты знаешь каково бывает на Звездном Флоте. Правда, обычно мы влипаем другой компанией. Но зато будет о чем написать в сочинении «Как я провела лето».
— А уж какой материал для эссе по истории, — поддержала его треп девочка. — У них было такое жуткое время, па. Там воевали против всего, а говорили, что за всё. Они умудрялись воевать даже за богов, представляешь. И даже за цвет кожи. Нетерпимость во всём.
— Тебе их жалко?
— А тебе нет?
— Они слишком сильные, чтобы их жалеть. Так что не стоит. Их просто… надо принять. Я сегодня воевал за воздух, — вздохнул Леонард, перебирая колбы с образцами на столе. — И так всем понятно, что мне не удастся просто оставить их.
Это было его вечной проблемой. Зная, что потом будет больно, он старался не привязываться, отталкивать от себя людей. Язвил, порой оскорблял, был несдержан, как только может такой человек как МакКой. Но за последнее время, видимо, совсем потерял былой навык становиться противным, злобным докторишкой, доводящим окружающих до нервных срывов. Постепенно как-то. Сначала был Джим Кирк с его улыбкой и привычкой не обращать внимания на негативное отношение к себе и так искренне любить весь мир и его в частности, что устоять и не привязаться не было никакой возможности. Потом были споры со Споком, выпивка со Скотти, наивные глаза Чехова, часы на мостике в волнениях и Сулу в качестве капитана, умение находить общий язык Ухуры. А уж сколько поистине забавных, опасных или просто примечательных случаев произошло за это время! Вот как-то так постепенно мир доктора МакКоя окружили люди… и не только. Характер его от этого не изменился, точно так же, как и привычки рычать и хамить каждому, кто попадался под острый язык, но сердце вдруг оказалось резиновым, готовым вмещать в себя всю «Энтерпрайз», всю вселенную и даже немного больше. И он всё так же страдал, когда кого-то из него вырывали, но уже не мог перестать воспринимать всех и каждого как личность, а не статистов.
Это убивало. Это делало сильнее.
— Пап, — как-то уж слишком беспокойно протянула Джо. — А что там он говорил про дедушку? Мама тоже постоянно вспоминает его, когда ругается на тебя.
Он тяжело вздохнул и отложил всё, что вертел в руках. Опершись бедрами о стол, посмотрел на свою девочку. Когда-то давно они меж собой решили, что он не будет ей врать. И Леонард старался следовать этой договоренности.
— На самом деле Ти-Джей был твоим прадедом. Он вырастил меня, воспитал, когда его сын и мой отец пропал, а моя мама умерла. — Боунс неосознанно начал проворачивать кольцо на мизинце, но поймав себя на этом, сложил руки на груди. — Дэвид МакКой служил на USS «Йорктаун», когда тот исчез в дальнем космосе. Никто не знал, что с ними случилось. А когда тебе было четыре года, он вернулся на землю. Дэвид был смертельно болен и хотел попросить у меня прощенья. — Надеялся, что я его спасу, шептал противный голос внутри. Надеялся, что его талантливый брошенный сын придумает лекарство. А когда стало слишком поздно — скинул на тебя ответственность. — Он очень мучился, много-много дней. Я тогда почти не ночевал дома, твоя мама постоянно кричала на меня из-за этого, но… по-другому было невозможно. Когда боли стали совсем нестерпимы, он попросил меня отключить его от аппаратов и дать спокойно умереть. Это был его личный выбор, такое называется эвтаназией. И я согласился, малышка. Я дал ему умереть и не боролся до конца.
Мальчишка, просто мальчишка. Настоящий капитан — упрямый профиль, широкие плечи, дерзкий взгляд… А перед ним лежал просто мальчишка. Красная, обожженная кожа, пухлые сжатые губы, закрытые глаза, лицо без обычных смеющихся морщинок и чувств. Слишком спокойное для его Джима, который даже во сне улыбается, кривится или бормочет, слюнявя подушку и похрапывая. А этот мальчик почти чужой… Почти, если бы так не болело всё внутри, если бы не задыхался, если бы не хотелось закрыть глаза и проснуться самому.
Снова. Проиграл. Не смог. Неудачник. Мёртв. Отпустил. Позволил. Виноват. Виноват! Виноват!!!
Все… Мама, отец, Ти-Джей, Джойслин, Джоанна… Джим?
Оставил. Предал. Отпустил…
Двадцать шесть. Вперед. Открытия. Мир. Звезды. Любовь. Дружба. Улыбка. Радость. Солнце. Завтра. Уже не будет.
И снова…
Проиграл. Не смог. Неудачник. Мёртв. Отпустил. Позволил. Виноват.
Бесконечно.
…
Он может спасти Кирка.
Не ты…
Спасти.
МакКой убрал руку от лица и посмотрел на свою дочь.
— Я дал слово, что буду бороться, пока могу. Каждый раз. Даже в этот.
— Доктор? — нерешительно посмотрел на него Филипп, стоящий в дверях. — Я не уверен, но… Вам, может быть... Пойдемте со мной. Пожалуйста!
— Малыш, что-то случилось? — забеспокоился Боунс.
— Нет, но… Пожалуйста, доктор, идемте.
Недоверчиво покосившись на парня, он всё же перекинул сумку через плечо и пошел с ним, напоследок предупредив дочь ничего не трогать, случайно обрести сверхспособности она вряд ли сможет, а вот добавить папочке пару неприятностей — запросто. Поведение Филиппа тоже ни в какие рамки не входило. Он обычно не был столь почти настойчив. Это интриговало даже больше, чем направление в котором его тащили.
Когда они были на лестнице в подземный бункер, на них буквально выскочил Ренд.
— Малыш, ты чудо! Доктор, идем быстрее. У нас проблемы.
— Тут мне стоит удивиться?
— Вам стоит включить свою волшебную машинку. Мы собирались его будить, но криокамера взбрыкнула, начала пищать, потом сбоку повалил газ. — Ренд буквально затолкал Леонарда в большую комнату, полную народа и с разобранной криокамерой посредине. — Искусственное дыхание не помогает. Он не просыпается.
— Идиоты! — сразу же рявкнул Боунс.
— Доктор, это был комплимент или диагноз? — бросил на него взгляд Хан, стоящий над человеком в полураскрытой капсуле. От зрелища злого, всего какого-то растрепанного сверхчеловека у Леонарда враз поубавилось яда и скепсиса к ситуации. Вряд ли бы вот этот стал рисковать своими драгоценными людьми только ради того, чтобы продолжить свой спор и манипуляции с ним. — Пульса и дыхания нет. Температура около двадцати трех градусов.
— Время?
— Три минуты с начала запуска программы разморозки. Я вколол это, — кивнул он на пустые колбы, валяющиеся у ног.
— Не поможет, пока кровь как холодный бульон. Дефибриллятор здесь есть? Ренд, быстро в лабораторию, в дальнем шкафу вторая полка, три сиреневых пузырька, код сам знаешь. И автошов захвати. Фил, побудь с Джо. Вытаскивайте его и кладите на пол. Термоодеяла есть?
Пока тело перекладывали, он подготовил несколько шприцов и гипоспреев из своего обычного арсенала, заодно и хорошенько поворошив в шкафу с медикаментами, стоявшем в этом помещении. Пройдясь по рукам антисептиком, он выставил температуру на одеяле в районе двадцати шести и накрыл им ноги лежащего человека, немного приподнимая их. Проверив полость рта и проходимость горла, засунул в них аппарат искусственного дыхания, напоминающий боксерскую капу. Затем встал перед ним на колени и начал срезать одежду.
— Это что-то из медицинского фетишизма? — спросил Хан, присаживаясь у головы этой сосульки.
— Это что-то из практичности! Или тряпка дорога вам как память? — огрызнулся доктор, пытаясь прижать к шее пациента сканер. — Черт. На, держи так. Ну что, приятель, будет немножко больно!
Лазерное лезвие легко вскрыло грудную клетку в четвертом межреберье слева. Взяв с подноса один из гипошприцов, Боунс максимально выдвинул иглу, вводя ее через перикард в мышцу сердца. Затем осторожно просунул длинные пальцы внутрь, под сердце, кладя на него большой и выбирая наиболее удачное место для этого. А затем пробно сжал, наблюдая за показанием трикодера. Устроившись поудобней, доктор начал методично и спокойно сжимать сердце, заставляя его перегонять кровь, потихоньку будя организм, официально мертвый уже больше пяти минут и трехсот лет. И вроде бы для сверхчеловека это не должно быть критично, но МакКой успел посмотреть на состояние и показания криокапсулы, ничего обнадеживающего он там не увидел. Скорее понимал, отчего у Хана настолько острый и злобный взгляд, складка между бровей.
У этих криокамер два алгоритма разморозки — длинный щадящий и срочный, с дополнительным введением в кровь адреналина, для кризисных ситуаций. В этом случае был применен первый, но тело буквально не успело выйти из состояния сна, когда программа прервалась. Организм, считавший себя мертвым уже триста лет, не спешил просыпаться и работать даже с их сверхрегенерацией и живучестью.
Позади пискнул датчик одеяла, сигнализируя, что поднимает температуру еще на два градуса. Тело тоже постепенно разогревалось, но признаки жизни не подавало.
— Ну, давай, парень, начинай хоть как-то реагировать! Я что, зря стараюсь? Ну ножкой хоть дрыгни.
— Что, Леонард, не привык, когда кто-то остается к тебе холоден?
Он вздернул бровь и бросил взгляд на Хана, бегло оценивая, насколько тот напряжен и опасен. Пожалуй, сейчас он видит самое близкое к слову «страх», что только может испытывать это существо. И это чувство, эта преданность, отзывались внутренним пониманием. Неудивительно, что Кирк тогда пошел на поводу. Очень сложно представить, что человек, способный так любить и страдать, может быть способен на те злодеяния, что он в итоге совершил. Их капитан ошибся лишь в одном. Хан — не человек.
— Ничего, и не таких отогревали!
Взяв следующий шприц, доктор, не прекращая сдавливать сердце, вколол еще одну дозу препарата, близкого по составу с эпинефрином. И плевать на риски, если пациент выживет и регенерация придет в норму, все последствия исчезнут. А если и нет, то не его проблемы. Если, конечно, конкретно этот сверх досрочно с ума не сойдет.
Трикодер продолжал отмечать только старательность МакКоя, но никак не собственные реакции тела под ним. В какой-то момент ему даже стало казаться, что уже слишком поздно, что он пытается оживить то, что мертво по определению и было таким еще с активации программы заморозки. Вот только такие моменты были единственными, когда Боунс не позволял себе чувства, сосредотачиваясь на деле. И продолжал сжимать живое, нагревшееся от его рук сердце.
Поэтому, когда трикодер подал сигнал, он даже не вздрогнул, продолжая разгонять кровь по телу, в ожидании, когда память тела и регенерация вспомнят о своем существовании.
— Так, парень, правильно. Не ходи на свет, тут веселее. Очнешься, я тебе лично сделаю самый потрясающий мятный джулеп. Блядь, Ренд, тебе из сверхсил сверхтормоз что ли достался? Покусанный радиоактивной улиткой? — выругался Леонард, когда парень влетел в комнату.
— Док… Ой, теперь я понимаю выражение «быть в чьем-то сердце». Евлонски на вас после такого жениться будет обязан, — болтал Ренд, не забывая работать руками и заправлять жидкостью гипо. — Держи.
— Ему придется встать в очередь. И на тот свет, и на мои руки и сердце, — хмыкнул доктор, вводя лекарство в артерию на шее. — Это мой седьмой прямой массаж за последние пять лет.
— Ну, вот вам и будущее! А я надеялся, что тут пластырем замотал, и всё вылечилось.
— Чудо-пластырь есть с собой не всегда.
— Да вырубите их!
Писк аппаратов тут же прекращается, и остается только липкая, опасная тишина. Поэтому он начинает говорить сам.
— Джим, держись. Не смей сдаваться сейчас, слышишь меня? Я знаю, что слышишь, чертов ты засранец! Просто. Не смей. Этого. Делать. Бесполезное дерьмо, — откинул он иглы дефибриллятора. И взял со стола скальпель.
— Доктор! — ужаснулась медсестра. Ну да, белая девочка из хорошей земной клиники, где аппаратуры больше, чем в вотчине Скотти. Интересно, они сами о существовании анальгина знают или что-то такое когда-то читали в исторических хрониках?
Не те мысли.
— Ты потом даже не заметишь, Джим. Или оставить тебе этот шрам на память, брат? И мне такой же на печенке, где ты у меня уже сидишь! Ну же, не смей сдаваться! Джим…
— Есть реакция, — констатировала медсестра.
— А то я не чувствую, — огрызнулся на это Леонард, осторожно выпуская из рук слабо бьющееся сердце лучшего друга.
