Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 80 (всего у книги 80 страниц)
Давно грозилась Телли покинуть сцену. И наконец, пышно отпраздновав двадцать пять лет работы в театре, ушла на отдых.
Причин для этого, по мнению Телли, вполне достаточно. Одна представлялась ей особенно убедительной и притом благородной: нет смысла оставаться на сцене, поскольку ей уже не сделать большего, чем достигнуто. Судя по репертуару, соблазнительных ролей ее плана не предвидится. И самое главное – она не в меру располнела.
Придя к Баджи, она вертится перед зеркалом, утешаясь тем, что полнота ей идет.
– Я становлюсь толстушкой! – беспечно восклицает она.
– Варламов и Давыдов – надеюсь, тебе известна их внешность? – не расстались из-за этого с театром! – говорит Баджи с укором.
– Варламов и Давыдов – мужчины. А я – как тебе известно – не только в жизни, но и на сцене – женщина! Менять амплуа, скажешь? Играть комических старух? Нет уж, спасибо!
– Я тоже не статуэтка, однако…
– Тебе удалось сохранить фигуру, – взгляни в зеркало, какая ты тоненькая рядом со мной.
– Делай, как я, гимнастику, соблюдай диету и похудеешь.
– Но я вовсе не собираюсь превращаться в такую палку, как жена твоего дядюшки Шамси! Да и ради чего мучить себя?.. – Телли делает несколько шагов по комнате, игриво виляя бедрами. – Да и Мовсум мой против того, чтоб я худела!
Баджи на мгновение смолкает: тошно слушать такую глупую болтовню. Возмущение душит ее.
– Мовсум! Мовсум решает твою судьбу на сцене – он, видите ли, предпочитает толстушек!
– Он любит меня, вот что. Он кормит меня и одевает!
Баджи уже не сдерживается:
– За это и раздевает!
– Он – мой муж!
– Есть чем гордиться!
– Скажи еще, что нет у нас брачного кебина, какой выдал тебе мулла, когда ты соединялась с твоим первым супругом, ночи Теймуром!..
Телли давно ушла, а Баджи все еще не может прийти в себя. Она долго злится на Телли, но в конце концов признает: обе хороши – разругались, как базарные бабы!
Подобные стычки, впрочем, стали привычными, ни та, ни другая сторона не придает им большого значения, и уже на третий день Телли, как ни в чем не бывало, звонит Баджи и, ласково пощебетав о том о сем, озабоченно говорит:
– Мне нужно срочно повидать тебя!
Дел у Баджи выше головы, но чувствуя, что размол в не пришел конец, она дружелюбно восклицает:
– Приходи!
– Я предлагаю встретиться на углу у «Пассажа». Есть важное дело!
Баджи мало верит в важные дела Телли. Вряд ли ошибется она и на этот раз. Но сделав первый шаг на стезе мира, она не может не сделать и второй.
Оказывается, Мовсум Садыхович обещал Телли ценный подарок – новую спальню. Отбыв в очередную поездку, он предоставил Телли право выбора, и теперь Баджи нужна ей как советчица.
В подобной роли Баджи выступает не впервые. Сама она одета несравненно скромней, чем Телли, но та нередко обращается к ней с просьбами сопровождать ее но магазинам, к портнихе, к лучшему в городе сапожнику. Баджи никогда не отказывается, но с некоторых пор такие просьбы становятся слишком частыми: Телли отравлена ядом приобретательства, а ее друг, потворствуя этой неутолимой жажде, делает все, чтоб усугубить болезнь…
Директор магазина отлично знает обеих известных в городе актрис и радушно встречает их.
– Мовсум Садыхович просил меня показать вам, Телли-ханум, самые лучшие гарнитуры. Прошу вас и вас, Баджи-ханум, пройти со мной на склад – в открытую продажу мы такую мебель не пускаем!.. Извините, что веду вас через черный ход.
Все трое гуськом пробираются в мебельных джунглях склада.
– Что скажешь об этой? – взволнованно спрашивает Телли, кивая на спальню карельской березы.
– Красивая, – признает Баджи. – Но только слишком уж роскошная. А вот эта, по-моему, скромней, изящней и при этом вдвое дешевле.
Пользуясь тем, что директор отошел дать какие-то указания заведующему складом, Телли говорит:
– Прожила ты, Баджи, почти полвека, стала уже бабушкой, а наивна, как дитя малое!.. Вдвое дешевле? То-то и хорошо, что та, карельской березы, вдвое дороже!
– Руководствуясь такими соображениями, ты могла бы не звать меня сюда! Достаточно было б тебе просмотреть бирки с ценами и выбрать что подороже.
– Мебель – реальная ценность. Мало ли что может случиться? – говорит Телли наставительно. И вполголоса добавляет: – Ты же знаешь, платить за эту карельскую березу буду не я!
Баджи морщится.
– Ну, знаешь ли… – она готова возмутиться. Но вспомнив недавнюю стычку, сдерживает себя: хоть один раз обойтись без споров, без ссор! В конце концов, так ли уж важно, в какой спальне будет блаженствовать Телли со своим Мовсумом…
Важно это или неважно, а новая спальня карельской березы спустя час перевезена в квартиру Телли.
Хозяйка переводит восторженный взгляд с кровати на туалет, с туалета на широкий зеркальный шкаф.
– А теперь нужно вспрыснуть обновку, выпить за благополучное возвращение Мовсумчика! – говорит она, хлопнув в ладоши.
На низком ночном столике карельской березы появляются бокалы – настоящие баккара! И любимое вино хозяйки – золотистое садиллы – легкое, ароматное, приятное на вкус! Выпив, Телли становится томной и благодушно-поучающим тоном говорит:
– Пора и тебе, моя дорогая, взяться за ум – обставить свою квартиру хорошей мебелью, принарядиться. Ты – не девочка, у которой все в будущем. А что приобрела ты за четверть века своей трудовой жизни? Пора, пора, Баджи-джан, подумать о себе, поберечь, побаловать себя!..
Вернувшись домой, Баджи уныло посматривает на старый неуклюжий буфет, на просиженную тахту, на неласковую металлическую кровать. В дешевом стандартном платяном шкафу тоже не густо.
Да, мало она уделяла внимания убранству дома и своим туалетам. А что, если прислушаться к советам Телли? Пора, в самом деле нора тебе, Баджи-джан, подумать о себе, поберечь, побаловать себя!
Баджи раскрывает свою самшитовую шкатулку, берет в руки сберкнижку. Да, здесь, пожалуй, достаточно для начала…
Все в доме одобряют перемены. Даже Сашка, по-видимому, доволен ими – несмотря на окрики старших, он весело прыгает по пружинному дивану, то и дело заглядывает в новый сервант, открывая и с шумом захлопывая дверцы.
Теперь Баджи остается пополнить свой гардероб. На листке бумаги она прикидывает, высчитывает, составляя тщательный план. Фантазия наряжает ее в прекрасные, почти сказочные одежды. Вот бы появиться в таких нарядах перед доктором Королевым, Яковом Григорьевичем, Якубом!..
Телефонный звонок прерывает ее мечты.
– Баджи, родная, мне необходимо повидать тебя срочно! – слышится в трубке голос Телли.
– Не могу – буду сейчас купать Сашку! – отвечает Баджи.
– Ты очень, очень нужна.
– Опять что-нибудь приобретаешь?
– Нет, нет… Совсем не то… – Голос у Телли жалобный, расстроенный, как никогда.
Может быть, в самом деле что-то стряслось? Сбросив передник, накинув на домашний халат пальто, Баджи мчится к Телли…
Аллах великий, что здесь творится!
Дверцы шкафов раскрыты настежь, ящики письменного стола выдвинуты, бумаги, письма раскиданы в беспорядке. Одежда, белье брошены на стулья, на обеденный стол. Хозяйка дома с мокрым полотенцем на голове нервно ходит взад и вперед по комнате, лицо покрыто красными пятнами, тушь на ресницах размазана слезами.
– Вернулся Мовсум… Не успел раздеться, как пришли… Был обыск… Мовсума арестовали… – всхлипывая, сообщает Телли.
– Раньше или позже – этого можно было ждать, – хмуро говорит Баджи, не находя слов сочувствия. Конечно, ей искренне жаль Телли. Признаться, немножко жаль и злополучного Мовсума Садыховича – он, в общем, человек добрый, широкий, гостеприимный, и молодость у него была достойной уважения. Но кто же, как не он, виноват в своем бесславном конце? Он, он сам!.. Но только ли он один? Разве не лежит доля вины и на той, которая делила с ним блага жизни? И на завсегдатаях их салона, приходивших сюда вкусно поесть и выпить. И, наконец, в какой-то мере, может быть, и на ней, на Баджи: ведь она-то все понимала, а ограничивалась лишь стычками с Телли?..
Телли между тем, подойдя к туалету карельской березы, уныло причитает:
– Последний подарок… Бедный Мовсум… Мой долг – сделать все, чтоб помочь ему… – она принимается поправлять челку, пудрить лицо, потом берется за телефонную трубку…
Телли пригласила известного в городе ловкого адвоката и посулила ему в случае успеха щедрый гонорар. Очарованный ею адвокат из кожи лез вон и добился, что его подзащитному дали срок заключения вдвое меньший, чем ждали. И все же срок был достаточно велик. Увы, Мовсуму Садыховичу теперь не скоро наслаждаться красотой и удобствами спальни карельской березы…
– С этого дня моя жизнь пойдет по-другому! – сказала Телли, выходя с Баджи из здания суда.
Была ли в этих словах горечь, что пришел конец легкой жизни при Мовсуме Садыховиче, или таилась в них надежда на что-то иное, более достойное, – Баджи так и не поняла. Но в ответ она осторожно, чтоб не обидеть Телли, посоветовала:
– Подумай о себе серьезно, Телли, милая… Побереги себя от подобного в дальнейшем…
Адвокат добился снисхождения для своего подзащитного только наполовину. Но в дальнейшем, несмотря на то что тот был осужден с конфискацией имущества, адвокату удалось отвоевать в пользу Телли всю обстановку квартиры, включая и спальню из карельской березы. Он надеялся, что Телли, быть может, засчитает ему этот акт правосудия как вторую половину успеха процесса…
Жизнь Телли пошла по-другому, но, в сущности, мало отличалась от прежней.
Встречались теперь подруги не часто: никак не могла Баджи отделаться от странного чувства, что Телли, живя среди множества вещей, сама чем-то все больше становится похожей на вещь.
Спустя три годаВ это утро Сашка влез на кровать к Баджи раньше обычного: он с вечера помнил, что у бабушки день рождения, и спешил поздравить ее первым.
Вслед за Сашкой пожелали Баджи счастья Нинель и Абас, подарили ей кольцо с красивым рубином, окруженным алмазами. Пусть носит не снимая!
В это праздничное утро не слышно было только тети Марии – ни ласкового голоса ее, ни мягких шагов: прошлой осенью, тяжело проболев, навеки покинула она свою светлую комнату в доме Баджи…
Нинель торопится отвести Сашку в детский садик, чтоб вовремя попасть на электричку. Утомительно, конечно, каждое утро ездить из города на нефтепромысла, но ей интересно и лестно работать под началом дяди Юнуса, Героя Социалистического Труда, который грозится сделать из нее «незаменимого специалиста».
Абас выходит одновременно с Нинель и Сашкой. На углу пути их расходятся, и доктор Абас Ганджинский идет в клинику к своим больным. Да, зря смеялся над ним Хабибулла, называя вечным студентом, – не прошло и года после смерти Хабибуллы, как сын его с отличием окончил медицинский институт…
Только закрылась за ними дверь, раздался телефонный звонок. Еще не сняв трубку, Баджи знает: Якуб!
Он теперь заведует хирургическим отделением большой районной больницы в двух часах езды от Баку. Живет он в квартире при больнице и два-три раза в неделю приезжает в город к Баджи.
Много хороших слов доносит в это утро из района телефонная трубка. Правда, Королев огорчил Баджи, предупредив, что вряд ли сможет приехать сегодня, – предстоят сложные операции.
Баджи хочется верить, что он все же приедет. Она всегда рада Якубу, всегда прихорашивается к его приезду. В дни, когда он приезжает, обед вкусней, а беседы за столом оживленней, чем обычно, и не только потому, что Якуб привозит из района хорошее вино и фрукты. С Якубом легко, интересно, – он так много знает, так добр и весел…
Весь день звонят по телефону, поздравляют. К вечеру приходят гости.
Первой явилась Фатьма – как всегда, в сопровождении дочек, зятьев и внучат. Не прошло и часу, как маленькие гости под водительством Сашки внесли в дом ужасающий беспорядок и в конце концов разбили лампу на столе у Абаса.
Никого не слушается это расшалившееся племя, кроме Фатьмы, щедрой на подзатыльники и шлепки. Попутно она прикрикивает на дочек. Попадает от тещи и «ученому доценту», над которым она явно взяла верх. Он обращается к ней не иначе как с почтительным «Фатьма-ханум» и в ответ на все ее распоряжения покорно склоняет лысую голову.
«Поглядел бы с неба на этот матриархат ее бывший супруг!» – думает Баджи, с улыбкой наблюдая за Фатьмой…
Бала явился с большим пакетом под мышкой.
Все бросились рассматривать подарок. Это оказалась картина. На ней были изображены необычного вида красивые высотные здания, просторные площади, тенистые сады, а над всем этим в голубом безоблачном небе реяли самолеты, такие же необыкновенные, как и суда, стоящие на приколе в бухте. А посреди этого причудливого города – знакомая любому бакинцу Девичья башня.
– Это мои архитектурные фантазии в духе Пиранези, – смеясь, говорит Бала в ответ на недоуменные вопросы и поясняет: – Пиранези – итальянский архитектор-художник, живший лет двести назад. Он славился фантазией… «Римские древности», «Темница»… Ну а я изобразил «Наш Баку – завтра!»
Картина всем понравилась – даже дети, заглядевшись на нее, чуть приутихли. Бала повесил ее на стену в столовой. Пусть будит мечты о грядущем!
– Как чувствуешь себя в своей новой квартире? – спрашивает его Баджи.
– Лучше, чем в прежней.
Старую Крепость реконструируют, обветшавшие здания, не представляющие архитектурной или исторической ценности, постепенно сносят. Эта участь постигла и дом Шамси вскоре после того, как умерла Ана-ханум. Бала переехал в новый район, в многоквартирный дом, который сам и проектировал.
К слову сказать, в последнее время Бала не только проектировал жилые дома, но работал и по реставрации памятников старины, которых было немало в самой Крепости. Так, древние стены «ичари-шахар» – внутреннего города, – некогда защищавшие жителей Баку от врагов и грозно выставлявшие жерла пушек из глубины бойниц, теперь восстанавливались, чтоб радовать глаз мирной своей красотой.
– Хорошо, что не поспешили расправиться с домом дяди, когда Ана-ханум была жива, – словно ждали, когда она покинет его… – задумчиво произносит Баджи. Тяжело было б старой женщине перебираться на новое место. – С детских лет недолюбливала Баджи сварливую Ана-ханум, а вот теперь, как вспомнит старую тетку, и становится ей грустно…
Бала приглашает всех к себе в гости – хочет, видно, похвастать новым красивым жилищем.
– Наверно, скучно тебе, Пиранези, жить одному в таких хоромах? – спрашивает Баджи. И неспроста очень часто встречают теперь Балу на бульваре, в кино, в театре рядом с хорошенькой Мариам.
Бала не склонен играть в прятки.
– Мариам – чудесная девушка! – с чувством говорит он, а глаза его так и светятся нежностью.
С того времени, как Мариам ушла из театра, Баджи считала себя ответственной за судьбу девушки. Мовсум Садыхович, правда, еще был тогда на свободе и, хотя и злился на дочь, готов был помогать ей. Но Мариам отказалась от денег, происхождение которых уже тогда казалось ей сомнительным. Не желая обидеть отца, она оправдывала отказ тем, что в ее возрасте пора жить самостоятельно, что ей хватает ее стипендии. Мовсум Садыхович печально смотрел на дочь, верил ей и не верил.
Учась в педагогическом институте, Мариам не потеряла интереса к сцене и охотно вела студенческий драмкружок. Она часто посещала театр, где еще недавно была актрисой, заглядывала за кулисы, с виноватым видом выслушивала упреки в измене.
– Не идеализируй, Мариам, тяжелый труд учительницы! – не раз говорили ей.
– В любой работе есть свет и тени. Я буду стараться, чтоб в моей было больше света! – отшучивалась Мариам. Но ей и впрямь уже виделся светлый, просторный класс, она ведет занятия с ребятами, и они ловят каждое ее слово.
Мариам могла бы считать себя счастливой, если бы не печальная участь отца. Правда, ее утешала надежда, что когда отец отбудет наказание, она сама возьмется за него. А пока… Мариам тянулась к дому Баджи. Здесь встречали ее как родную, нередко оставляли ночевать. И Баджи шутила:
– Теперь у меня – трое взрослых детей: Нинель, Абас и Мариам!..
И вот у Мариам появился близкий человек, друг. Что ж – в час добрый! Бала будет ей хорошим мужем. Да и ему лучшей жены, чем Мариам, не найти!..
Много людей порадовало Баджи в этот день – кто подарками, кто добрым словом. Порадовал ее и Гамид, сказав, что будет работать в ЦК партии по вопросам искусства. Прекрасная весть! От таких принципиальных, образованных людей, как Гамид, можно ждать только хорошего.
Вряд ли придется но душе это назначение чинушам от искусства – Чингизу и его единомышленникам. Располневший, с виду более внушительный, чем прежде, и вконец обленившийся, он теперь заботится только об одном: усидеть в руководящем кресле. Его так называемого тестя уже сняли с высокого поста, и Чингиз теперь не говорит о нем даже как о дальнем родственнике. Зато этот бывший тесть теперь при каждом удобном случая козыряет тем, что Чингиз – ему родня.
Вот Гамид сидит на диване рядом с Делишад, говорит с ней о достоинствах и недочетах ее игры, в чем то ее убеждает, а она жадно слушает его. Не часто увидишь у Делишад такое выражение лица!
Своенравная, трудная она, эта Делишад, с ее вечным «по-своему», с ее вечно растрепанными иссиня-черными волосами, соответствующими нраву их обладательницы. Любопытно, убедит ли ее Гамид своей логикой, своим ясным умом и доброжелательностью или снова восторжествует делишадовское «по-своему»? Впрочем, кто знает, быть может, именно это «по-своему» и поднимает ее как актрису?
Делишад всего двадцать пять лет, а она уже заняла в театре, в сердцах зрителей прочное место. И Баджи приятно сознавать, что в сущности она была первой, кто поверил в талант молодой выпускницы театрального института и настоял, чтоб выдвинули ее на большую сцену в такой ответственной роли, как роль Гюлюш. Ну, а дальше пошло и пошло! Ведь, честно говоря, весь свой опыт, все свое актерское мастерство преподавательница передала своей ученице, и теперь как щедро обе они вознаграждены!..
Приехал и Юнус с Сато и сыном.
После больших боев с отцом Дадашик добился своего – пошел на филологический.
Смешной он с виду, этот молодой Дадашик! Худой, длинный, выше отца. Любит все виды спорта, где рост выручает его, и товарищи прочат ему будущность мастера спорта. Но Дадаш предпочитает поэзию. Ом пишет стихи.
– Не дело для настоящего мужчины вечно кропать вирши! – не раз брюзжал Юнус, но за сына вступалась Сато:
– Не может весь мир состоять из одних нефтяников!
Когда же в «Комсомольской правде» напечатали стихотворение Дадаша, да еще с его портретом, Юнус купил в киоске десяток газет и, тайком от самого поэта и от Сато, дарил своим друзьям.
В этот день за праздничным столом Дадашик прочел свой – как он выразился – мадригал «На день рождения актрисы-азербайджанки».
Мадригал всем понравился, особенно Юнусу, хотя он и делал равнодушное лицо…
К концу вечера явилась Телли, почему-то явно не в духе; она теперь все чаще и чаще впадала в хандру. Телли много курила, то и дело бралась за бокал, но так и не развеселилась. Пробыла Телли недолго, но, судя по взглядам, какие она бросала на многочисленные подарки, можно было не сомневаться, что завтра с утра она явится, чтоб получше рассмотреть их и оценить…
И вот захлопнулась дверь за последним гостем. Праздничная суета и шум остались позади. Вымыта посуда, прибрана квартира, все расставлено по местам. Нинель и Абас легли спать.
А Баджи не спится. Она то и дело поглядывает на часы: по-видимому, Якуб уже не придет. Обидно, конечно, в такой день не повидать его, но он верен себе, славный Якуб; никого, ничего не существует для доктора, даже она, когда дело идет о жизни больного.
Переехав в Баку, он в один из первых же дней спросил ее:
– Любишь ты меня?
Она не ответила тогда: трудно было побороть в себе неловкое чувство, что она не с Сашей, а с другим.
Теперь мысли ее все чаще обращаются к Якубу и оттесняют, заглушают ее печаль о прошлом. Она испытывает чувство вины и старается оправдать себя: Саша остался в ее сердце единственным, любимым, а Якуб – самый лучший из всех, кто встретился ей, когда Саши не стало. Она знает, что никогда не забудет Сашу, но чувствует, что время излечивает все…
Полвека прожито!
Многое выпало на ее долю, начиная с той поры, когда в рваной юбчонке, босая, одиноко слонялась она по пустырю среди мазутных луж Черного города, и кончая сегодняшним днем, когда она – заслуженная артистка, педагог, счастливая мать – празднует свой день рождения в кругу дорогих ей людей. Конечно, она немножко грустит: полвека – не малый срок, молодость ушла, уходят и зрелые годы.
Она вдруг поймала себя на этих мыслях и испугалась: чего ради подводить итоги?
Лежа в постели, она видела за открытым окном звезды на темном небе и, как в детские годы, принялась машинально считать их. Сто, двести, и еще много звезд.
И, считая, уснула…
Ей приснилась арба. Большие колеса катились, шурша по песку. Темя лошади было украшено бахромой из голубых бусин, арба была устлана красным ковром. И в арбе сидела она, Баджи.
«Куда арба едет…» – никак не могла она понять.
Много лет назад, в Черном городе, девчонкой, видела она этот же сон… Арба, лошадь… Такой сон предвещал дорогу к счастью, хоть и нелегкий путь.
В ту далекую пору она еще не знала, какой ей суждено пройти путь и что встретится ей на дороге. Но сон не обманул ее. И вот ей снова снится арба, устланная красным ковром, и лошадь, темя которой украшено бахромой из голубых бусин. Как хочется верить, что сон не обманет ее и теперь!
