Текст книги "Младшая сестра"

Автор книги: Лев Вайсенберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 80 страниц)

Вывески перекрашиваются

Хабибулла был влюблен в Нури-пашу.

С утра торчал он на улице против дома, где жил паша, в ожидании, когда тот выйдет и сядет в свой автомобиль.

Стоило серому автомобилю с флажком отъехать, как вслед за ним с криками «яшасын!» – «да здравствует!» – устремлялись на автомобилях и на фаэтонах члены мусаватского правительства, вожаки партии «мусават» и просто поклонники паши.

Положение журналиста давало Хабибулле возможность находиться среди этих людей. Аскеры, охранявшие священную особу паши, успели привыкнуть к его добровольной свите и не слишком усердно разгоняли ее. Лицо маленького человечка в темных очках примелькалось им еще в Гяндже, и Хабибулла почти беспрепятственно следовал за пашой, жадно ловя каждое его слово, с умилением, на тысячи ладов, передававшееся из уст в уста приверженцами и поклонниками паши. На следующий день в газете появлялась восторженная статейка Хабибуллы, воспевающая доблести Нури-паши и «кавказской мусульманской армии» и подписанная: Хабибулла-бек Гянджинский…

Работа в газете привела в эти дни Хабибуллу на прием к главе германской делегации в Азербайджане полковнику фон дер Гольцу.

– Установление отношений между германским имперским правительством и правительством Азербайджана уже достигнуто, – заявил фон дер Гольц, затягиваясь сигаретой, – и наше пребывание здесь является лучшим доказательством того глубокого дружественного интереса, который имперское правительство и фельдмаршал Людендорф проявляют к Кавказу.

– Наша газета подчеркивает этот дружественный интерес, – решился заметить Хабибулла.

– Это похвально, – поощрительно сказал фон дер Гольц.

– Наша газета также публикует результаты этого интереса, – добавил Хабибулла. – Мы отметили, например, что за вчерашний день в Германию экспортировано тридцать две цистерны с нефтью и сорок вагонов лучшей пшеницы.

– Потребности Германии значительно превосходят эти цифры! – улыбнулся фон дер Гольц, придвигая к Хабибулле ящик с сигарами.

Хабибулла понял, куда тот клонит.

– Мы не преминем осветить на страницах нашей газеты также и это обстоятельство, – отвечал Хабибулла – Наша газета будет способствовать тому, чтобы общественное мнение Азербайджана поняло и поддерживало интересы Германии. Уверен, что наше государство оправдает ожидания его величества императора Вильгельма и дружественной нам Германской империи.

Он говорил тоном вершителя судеб страны. Разве не беки созданы историей для того, чтоб управлять, повелевать? Разве род его не восходит к древнейшим властительным фамилиям Азербайджана? Будь Бахрам-бек жив, он бы порадовался за своего сына!

– Германская делегация не останется у вас в долгу, господин редактор, – завершил фон дер Гольц многозначительно.

«Господин редактор»?..

Голова у Хабибуллы приятно кружилась – вероятно, от крепкой сигары… Чем черт не шутит! Быть может, с помощью немцев он в самом деле не сегодня-завтра станет редактором? С немцами надо вести дружбу. И какой приятный человек этот барон!

В дальнейшем Хабибулла не раз посещал фон дер Гольца, получал от него поручения для газет и доставлял всевозможные сведения, которыми тот интересовался. И всякий раз фон дер Гольц придвигал к Хабибулле ящик с толстыми крепкими немецкими сигарами, от которых приятно кружилась у Хабибуллы голова, и казалось, что еще день-два, и мягкое редакторское кресло к его услугам…

Однажды, когда Нури-паша осматривал древний дворец ширван-шахов, Хабибулле удалось примкнуть к свите, сопровождавшей пашу. Возле больших, украшенных резьбой ворот в южной стене, окружающей дворец, наша остановился, пытаясь разобрать полустертую надпись.

– Если ваше высокопревосходительство разрешит, я прочту – я знаю этот текст! – неожиданно для самого себя произнес Хабибулла, выступив из дальних рядов и очутившись перед пашой. Ему казалось, что он летит в пропасть.

Нури оглядел тщедушную, угодливо склонившуюся фигуру Хабибуллы.

– Прочтите, – сказал он небрежно.

– Поведено строить это здание в 994 году со дня переселения пророка из Мекки в Медину, – не переводя духу, отчеканил Хабибулла. – Как раз тогда, милостью аллаха, доблестные оттоманские турки, во главе с храбрым Лала-Мустафа-пашой, приходили сюда в гости к нам, азербайджанским туркам! – осклабясь, добавил он.

Нури пропустил комплимент мимо ушей: в пору, о которой шла речь, туркам действительно удалось проникнуть в Азербайджан, но встречены они были народом враждебно и продержались в стране недолго…

Вечером, когда Хабибулла лежал на диване и переживал событие, происшедшее с ним у южных ворот дворца ширван-шахов, неожиданно явился Шамси. Хабибулла встретил его холодно.

– Говорят, что вывески теперь должны быть написаны по-турецки. Верно ли это? – спросил Шамси безразличным тоном, хотя вопрос этот был целью его прихода.

– Верно, – сказал Хабибулла.

– Неужели придется менять вывеску, которую ты когда-то так хорошо написал?

– Придется, – жестко ответил Хабибулла. – Все вывески магазинов, лавок, контор теперь должны быть написаны на турецком языке. Теперь все будет на турецком языке! Из Стамбула нашим правительством уже приглашены турецкие учителя для гимназии и выписаны турецкие учебники. Законы, наука, культура тоже будут турецкие! Таков приказ главного штаба «кавказской мусульманской армии» и самого Нури-паши… Сегодня я, кстати сказать, беседовал с ним – приятнейший человек!..

И Хабибулла рассказал Шамси о встрече с Нури-пашой у больших ворот дворца ширван-шахов, сильно приукрашая свою роль и любезность паши в этой встрече.

Шамси внимательно слушал его.

– А помнишь, Хабибулла, ты когда-то спорил со мной, говоря, что турки – наши враги?

Хабибулла нахмурился.

– Не вспоминай, Шамси, о том разговоре, – сказал он, понизив голос. – Тогда, увы, так приходилось говорить, потому что сильны были русские. Но теперь, ты сам видишь, победили турки, и, значит, турки – наши друзья. Наконец, разве об этом не заявил сам султан на приеме нашей мусаватской делегации в Стамбуле?.. Прошу тебя, Шамси, забудь о том разговоре! Ради нашей дружбы – забудь!.. А я бесплатно напишу тебе слова новой вывески, и не на нашем наречии, а на чистом стамбульском языке. И ты еще раз убедишься, что рука у меня легкая. Турецкая вывеска, поверь, принесет тебе новые деньги!

И Хабибулла взял листок бумаги и написал на турецком языке текст новой вывески.

Затаив дыхание следил Шамси за рукой Хабибуллы. Какой ученый человек! Какие знакомства теперь завел – с самим Нури-пашой!.. И тут Шамси вспомнил, как два года назад Хабибулла, написав русскую вывеску, намекнул, что неплохо было бы стать зятем Шамси Шамсиева, и как он, Шамси, лишь усмехнулся в ответ. Недальновиден, оказывается, был он тогда с этой усмешкой…

– Ты мой лучший друг! – сказал Шамси, глядя на листок с турецким текстом. – Счастлив был бы отец, видя на вывеске рядом со своим именем имя такого сына, как ты! – добавил он, намекая теперь, в свою очередь, что непрочь был бы иметь Хабибуллу своим зятем.

Но друг его был в этот день слишком горд, чтобы удостоить его ответом, – он только криво улыбнулся. Видно, друзья поменялись ролями.

Шамси протянул руку за листком, но Хабибулла неожиданно перевернул листок и решительно набросал на обороте:

«Сведущими лицами составляются здесь деловые бумаги на турецком языке».

Он повесит табличку с такой надписью на двери своей парадной. Прежде он умело составлял деловые бумаги на русском языке – теперь он будет составлять их на турецком. Занятие это не помешает его карьере. Напротив: оно даст ему хорошие деньги – турецкий язык будет теперь всюду необходим, а богатство, как он убеждался в последнее время, – родной брат карьеры и славы. Помимо того, выступая в качестве ходатая, он заведет много полезных знакомств. Наконец, он усовершенствует свои познания в турецком языке, которые, но правде говоря, далеко не столь серьезны, как это представляется невежественному Шамси.

– Когда будешь заказывать маляру турецкую вывеску, закажи заодно и для меня небольшую табличку, – сказал он, подавая Шамси листок.

«Опять расходы!..» – с тоской подумал Шамси, но приложив руку к груди, произнес:

– Для тебя, мой друг, нет у меня отказа!..

Маляр закрасил русский текст вывески и написал турецкий. С левого края остался полусвернутый в трубку узорный красный ковер, с правого – желтый, туго перетянутый веревкой тюк шерсти.

Стоя перед магазином и глядя на перекрашенную вывеску, Хабибулла философствовал.

– Все в жизни меняется, – говорил он, – поэтому и вывеска прежде была на русском языке, а теперь ей надлежит быть на турецком. – Этим он как бы хотел побудить Шамси примириться с необходимостью подобных расходов.

Сетовать Шамси, впрочем, особой нужды не было: торговля в магазине шла бойко, а вывеска, хотя и на турецком языке, по-прежнему указывала всем прохожим, что он, Шамси Шамсиев, владелец магазина, и привлекала покупателей.

Хабибулле послышалось, что сидевший у порога магазина Таги отпустил замечание по поводу вывески.

– Ты что говоришь? – спросил он, не расслышав слов, но почуяв в тоне Таги насмешку.

– Ничего, – ответил Таги.

– Как это «ничего», когда я сам слышал?

– Вам только послышалось, Хабибулла-бек.

– Нет, не послышалось! – вмешался Шамси. – Я тоже слышал, как ты что-то про змею лопотал.

– Про змею? – спросил Хабибулла настороженно.

– Ничего я не говорил! – воскликнул Таги. – Сижу себе тихо и размышляю.

Хабибулла снова почувствовал насмешку.

– Не о том, амбал, ты размышляешь, о чем тебе размышлять полагается! – произнес он с угрозой.

Друзья сердито оглядели Таги и вошли в магазин.

Таги остался у порога… Вывеска! Дважды он приносил ее сюда на своей спине. Сначала надпись была на русском языке, теперь – на турецком.

– Змеи кожу меняют, а все равно змеями остаются! – пробормотал Таги упрямо, глядя вслед Шамси и Хабибулле.

Кофе по-турецки

В гости к Нури-паше приехал из Турции его отец, Ахмед-паша.

Почтить гостя явился-фон дер Гольц. Возглавляя германскую делегацию в Азербайджане, он одновременно являлся представителем германского командования при «кавказской мусульманской армии».

– Приветствую счастливого отца двух великих генералов нашего времени! – напыщенно воскликнул фон дер Гольц, имея в виду и брата Нури, Энвер-пашу.

Глаза Ахмед-паши полузакрылись, словно от умиления.

– Я, со своей стороны, приветствую сына фельдмаршала фон дер Гольц-паши! – с внешней учтивостью ответил старый паша, подчеркивая этим, однако, что хотя полковник и является сыном известного преобразователя турецкой армии германского фельдмаршала фон дер Гольца, прозванного на турецкий лад фон дер Гольц-пашой, сам полковник – не слишком значительная персона. Год назад Ахмед-паша не позволил бы себе этой вольности, но теперь, в октябре 1918 года, когда на Западном фронте германские войска терпели жестокие поражения и чувствовалось начало полного разгрома, теперь можно было позволить себе уколоть этого напыщенного немца. – Я помню, – добавил Ахмед-паша, продолжая приветливо улыбаться, – как в свое время меня поразили исключительные дарования вашего отца: в первый же год прибытия в Стамбул он так хорошо усвоил турецкий язык, что уже на следующий год свободно читал по-турецки в высшем военном училище лекции о современной стратегии.

Фон дер Гольц принял комплимент паши как должное и самонадеянно улыбнулся.

– Военный талант – удел славной семьи фон дер Гольц! – вставил Нури. – Он всюду сверкает, этот талант, – в Стамбуле, здесь, на Севере!.. – Говоря о Севере, Нури имел в виду третьего отпрыска этой прусской юнкерской семьи, генерала фон дер Гольца, стоявшего во главе немецких войск, оккупировавших Финляндию, и потопившего там в крови революционное движение; несколько позднее этот фон дер Гольц командовал армией на советско-германской границе и вел тайные переговоры с белогвардейцами, готовя удар на советский Петроград.

Слуга внес кофе, приготовленный по-турецки.

– И рейнвейн! – приказал Нури. В присутствии немцев сыновья Ахмед-паши предпочитали немецкое.

Заговорили о значении Баку.

– Баку ждет судьба второго Стамбула, – заметил старый паша.

Нури было лестно слышать – разве не он, вторгшись в Баку, определил его судьбу.

– Особенно приятно, что она предопределена в согласии с интересами нашей великой союзницы, – сказал он фон дер Гольцу с любезной улыбкой, скрывавшей обиду: кому, как не Нури, было известно, что захват Баку и всего Азербайджана, хотя бы и турецкими руками, издавна являлся одним из важнейших звеньев в цепи намеченных Германией завоеваний? Город Баку немцы рассматривали не только как гигантский нефтяной резервуар, но и как ключ ко всему Востоку. Столь желанный для германских завоевателей «путь на Восток» пролегал именно через Азербайджан.

Немец отнесся к речам Нури и Ахмед-паши благосклонно.

– Германское командование всегда одобрительно относилось к турецким начинаниям, поскольку они отвечали интересам обоих государств, – ответил он и, считая, что обмен любезностями окончен, добавил деловым тоном: – Фельдмаршал Людендорф вместе с тем полагает, что эти начинания не должны отвлекать Турцию от ее прямых военных задач. К сожалению, некоторые узко национальные задачи Турции…

– Не забудьте, барон, что нас вдохновляет священный долг по отношению к русским мусульманам, – вставил Ахмед-паша.

– С этим священным долгом связываются вполне реальные цели, – возразил фон дер Гольц. Он имел в виду использование Турцией закавказского сырья и выражал при этом опасения Людендорфа, что германское военное хозяйство окажется обделенным.

– Не нам судить, если священному долгу сопутствуют реальные цели! – сказал старый паша, поднимая к небу глаза. – Турция, увы, слишком часто несла свою миссию бескорыстно, ради других государств. Нам представляется справедливым положение, при котором права Оттоманской империи на русский Восток были бы столь же неоспоримы, как права Германской империи на русские прибалтийские провинции.

Нури видел, что разговор коснулся щекотливой темы.

– Пусть вопросами высокой политики занимаются в Берлине фельдмаршал Людендорф и брат Энвер! – сказал он примирительно, поднимая бокал. – Мы с вами, барон, солдаты. Наше дело – воевать!

Разговор зашел о положении на Западном фронте.

Невеселые вести привез старый паша. Он прибыл в Баку немногим позже фон дер Гольца, но теперь, когда война на Западном фронте приближалась к развязке, каждый день приносил существенные изменения.

– На центральном участке атака врагов становится все ожесточенней, – сказал Ахмед-паша, отпивая глоток кофе. – На боевом поле Камбре – Сен-Кантен германские части отошли на тыловые позиции, оставив Камбре.

– Германские армии могут с успехом закрепиться на западном склоне Фрескуа ле Гран, – продолжал фон дер Гольц, заглядывая в карманный атлас.

– В Шампани французы и американцы предприняли новые атаки с большими силами и, судя по захваченным приказам, пытались прорвать германский фронт, – добавил паша.

– Но не прорвали, – заметил фон дер Гольц.

– Армия принца Рупрехта к западу от Дуэ отошла на новые позиции, – неумолимо продолжал Ахмед-паша. – Французские войска первой армии преследовали германские арьергарды между Сомой и Уазой. Во Фландрии неприятель возобновил атаки на широком фронте… – Казалось, он готов продолжать подобные сообщения бесконечно.

– Германские армии еще сверкнут как молнии! – с истинно тевтонской самонадеянностью воскликнул фон дер Гольц.

Он начинал раздражать Ахмед-пашу.

– Для нас молнии, к сожалению, уже отсверкали… печально сказал он, намекая на те турецкие армии, в которых командование и штаб состояли из германских офицеров и которые получили в Турции условное название «ильдырым» – молния; с месяц назад англичане, разбив турок в Палестине, покончили с этими армиями.

Разговор грозил принять опасную остроту. Нури взглянул на отца с укоризной: фон дер Гольц, правда, только сын фельдмаршала, но сейчас он представляет здесь интересы германского командования. Неужели старик не понимает, что его сыновья принуждены идти с немцами до конца и что, позволяя себе подобные остроты, он выступает против своих же сыновей? Наконец сейчас он, Нури, сам победитель, и незачем омрачать его торжество этими печальными сообщениями о поражении на западе.

– Дорога утомила отца, поэтому он так мрачно смотрит на наше будущее, – сказал Нури, словно извиняясь за стариковскую бесцеремонность Ахмед-паши. – Были люди, которые не менее мрачно смотрели на наш поход в Баку, однако вы, отец, и барон, и я – здесь!

Фон дер Гольц понял Нури.

– Мне известно, – сказал он, – что мусульманское население в восторге от оттоманских войск.

– Это верно… – сказал Нури и вдруг вспомнил девушку-азербайджанку, бросившую на него взгляд, полный страха и ненависти, когда он приказал повесить старика, укравшего у женщины браслет. Он вспомнил также лежавшую у него на столе в кабинете докладную записку начальника военной полиции, сообщавшую, что в городе распространились слухи о предстоящем уходе из Азербайджана турецких войск.

Фон дер Гольц и Нури обменялись еще рядом любезных фраз и дружески распрощались.

Провожая гостя через приемную, Нури увидел сидящего в дальнем углу мужчину. Завидя Нури и фон дер Гольца, мужчина поспешно встал, и Нури узнал в нем председателя совета министров Азербайджана Хан-Хойского. Только сейчас Нури вспомнил, что тот дожидается его уже около часа.

– Сейчас я приму вас, – сказал он и, проводив фот дер Гольца до самого выхода, вернулся к себе в кабинет. – Пусть войдет! – сказал он адъютанту, кивнув в сторону приемной.

После долгих приветствий и выражения верноподданнических чувств Хан-Хойский приступил к изложению цели своего прихода.

– Ваше высокопревосходительство… – робко начал он. – Я, как и все политические и общественные мусульманские деятели Азербайджана, стою на той точке зрения, что жизнь нашего молодого государства должна идти в полном согласии с политическими тенденциями Оттоманской империи. Для всех нас это непреложная истина… Но за последнее время, – продолжал он, стараясь говорить возможно мягче, – учащаются случаи вмешательства воинских чинов оттоманской армии в дела сугубо внутреннего управления Азербайджана, игнорируются азербайджанские власти… – И председатель совета министров перечислил ряд фактов. – Это создает нежелательное впечатление у населения, – закончил он.

– Что же вы предлагаете? – спросил Нури, пристальна глядя в глаза Хан-Хойскому.

Председатель совета министров наконец решился:

– Ваше высокопревосходительство! Мы полагаем, что государственное управление только тогда может рассчитывать на авторитет и послужить во благо государства, когда оно основано на принципе единовластия…

– Я не совсем понимаю вас, – прервал его Нури с усмешкой. – Кто же, по-вашему, должен стать единовластным: вы или мы?

– Ваше высокопревосходительство! Речь идет скорей о внешних формах суверенитета, без которых нам трудно рассчитывать на поддержку со стороны населения. Нам бы хотелось удостоиться чести, чтоб оттоманское правительство направило к нам в Азербайджан своего дипломатического представителя, подобно тому как это имеет место в Грузии и в Армении. Неужели мусульманский, братский Азербайджан менее достоин того, чем Армения, искони враждебная Оттоманской империи?

– Когда оттоманское правительство найдет нужным, оно направит своего дипломатического представителя и сюда, – сухо сказал Нури. – Меня, я вижу, вам недостаточно! – добавил он резко.

Хан-Хойский понял, что зашел далеко.

– Ваше высокопревосходительство! – поспешил он. – Вы знаете, как наша нация вам благодарна, и пока существует Азербайджан, ваше имя будет в сердцах и на устах его сынов…

«Нация? усмехнулся про себя Нури. – Одно из наших тюркских племен, не имеющих и тени права на самостоятельность!» – Он вспомнил забавного человечка в темных очках и угодливость, с какой тот говорил о захвате своей страны турками.

– И конечно же, – продолжал председатель совета министров, я и все правительство Азербайджана готовы выполнять любые ваши приказы и пожелания…

«Двуличный пес!» – подумал Нури: кое-кто из мусаватистов, стремясь выслужиться, успел донести ему, что Хан-Хойский отправил шифрованную телеграмму в Стамбул своему дипломатическому представителю с просьбой поднять перед турецким правительством вопрос о единовластии в Азербайджане; копия этой телеграммы лежала в ящике стола Нури.

– Изложите все эти мысли в письменной форме, – сказал Нури, вставая. – На досуге я разберу… А пока не буду вас больше задерживать.

Почтительно кланяясь и долго не смея повернуться к Нури спиной, председатель совета министров вышел из кабинета.

Нури остался один.

Было поздно. Но спать ему не хотелось. Он был раздражен беседой с Хан-Хойским. Неужели этот, с позволения сказать, председатель совета министров, этот назойливый, бестактный, двуличный кляузник не понимает, что если он, ферик Нури-паша, находится здесь с войсками, то не для того, чтоб подчиняться этому жалкому, им же самим рекомендованному и сформированному правительству?

Особенно Нури был взволнован вестями, привезенными отцом.

Конечно, Нури знал, что еще месяц назад прорван был турецко-болгарский фронт в Македонии, что англичане разбили турок в Палестине, но все еще жива была вера в помощь со стороны Германии. А вот сегодня отец сообщил столь печальные вести и о Западном фронте.

Грозные тучи нависли над Турцией, и это, конечно, тревожило Нури, но, точно по злой иронии судьбы, его собственные дела здесь, в Закавказье, шли великолепно. Именно месяц назад, когда случились эти несчастья в Македонии и в Палестине, он занял Баку. А сейчас, когда уже взят Дербент и турецкие войска движутся вдоль берега моря на север, чтоб в ближайшие дни вырвать у большевиков Петровск, приходит весть о жестоких поражениях Германии на Западном фронте. За каждым глотком славы, сладкой и возбуждающей, поднималась со дна темная горькая гуща.

«Кофе по-турецки!» – усмехнулся Нури про себя.

Он вспомнил своего брата Энвера.

Брат его был удачник, ему всегда везло. Правда, брату сейчас тоже несладко, но ведь добрые десять лет он купался в славе и почестях. Брат был всегда полон дерзких, рискованных планов, мечтал о завладении всем Кавказом и Закавказьем, Крымом и Туркестаном. Пантуранское государство с Турцией во главе! Казалось, союз с Германией мог тому способствовать. А как ценили брата в Германии! Разве не видел он, Нури, собственными глазами таблички с надписью «Энверланд» на поездах, шедших из Берлина в Стамбул? Это означало многое, очень многое, – по крайней мере, в свое время.

Нури снова выпил вина.

Брат был известным человеком… А кем до сих пор был он, Нури? Он был только братом Энвер-паши – так, во всяком случае, отвечали, когда спрашивали: «какой Нури?» – и в тайниках души мечтал, чтоб об Энвере говорили, как о брате Нури-паши. Мечтать об этом сейчас есть достаточные основания: уже в его, Нури, руках Азербайджан и юг Дагестана, скоро будут весь Кавказ и все Закавказье, Крым и Туркестан! Кто знает, может быть, не на долю Энвера, а на его, Нури, долю выпадет честь и слава создать это пантуранское государство? И вот в такую минуту, когда так близка цель…

Взгляд Нури упал на докладную записку начальника военной полиции. Нури резко встал и хлопнул в ладоши. Вошел адъютант.

– Пишите! – сказал Нури и стал диктовать приказ: – «По дошедшим до меня сведениям, злые языки распространяют среди населения слухи о предстоящем отозвании из Азербайджана оттоманских войск. Сим объявляю, что Оттоманской империи нет нужды отзывать ту горсть аскеров, которая ныне пребывает здесь. У империи достаточно боевых сил, чтобы… – Нури помедлил и губы его сжались, как у Энвера в минуты гнева, – …чтобы размозжить голову каждому, кто вздумает покушаться на наш мусульманский Азербайджан, и таковыми силами с помощью всевышнего мы всегда будем располагать!..» Приказ исполнять неукоснительно! Идите!..

Адъютант вышел. Выпив еще бокал, Нури подошел к окну. Возбуждение его усиливалось.

И вдруг ему вспомнилась картинка, которую много лет назад он видел на страницах книги о Наполеоне. Император стоял у окна, скрестив руки и глядя на купола церквей Москвы. Эту картину показал ему тогда Энвер, увлекавшийся Наполеоном. Наполеон! Он был кумиром сыновей Ахмед-паши. Бюст императора всегда стоял на столе Энвера, и вслед за братом поставил такой же бюст на свой стол Нури.

Наполеон!.. Когда-то император со своей армией дошел с берегов Сены до Москвы, проделав тысячи верст… Но разве турецкие войска под его, Нури, командованием не проделали сейчас поход, достойный удивления – от моря до моря, через горы и степи, – и не движутся на север, в Россию? Быть может, через месяц-два немцы и турки, соединившись на русских полях, тоже пойдут на Москву? Разве Сулейман Великолепный не доходил в свое время до Вены?..

Так мечтал Нури, опьяненный рейнвейном.

Что знал он о чуждом ему свободном русском народе, о полководцах великой страны, о бескрайных степях, дремучих лесах, снегах России? Что знал о судьбе вражеских полчищ, шедших туда с огнем и мечом и бесславно истлевших на русской земле?..

Нури стало жарко. Он распахнул окно. Резкий северный ветер ворвался в комнату, сметая со стола бумаги.