Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 76 (всего у книги 80 страниц)
Не только из вежливости или по долгу гостеприимства сказала Баджи Королеву в Москве: «Приезжайте к нам на виноград!» Она ждала его целый год.
Но когда Королев позвонил с бакинского вокзала, Баджи вдруг охватило смущение: не сегодня-завтра она станет бабушкой! – не смешно ли выглядят ее запоздалые чувства?
Все еще жив был в памяти тот дерзкий намек, который дочка бросила ей в лицо. Правда, Нинель с того времени очень изменилась, повзрослела. Она ждет ребенка, поглощена своими собственными чувствами, заботами.
Места в квартире достаточно, и, если предложить гостю остановиться здесь, тетя Мария ни словом, ни взглядом не осудит. Но что при этом будет испытывать осиротевшее сердце матери? Нет, грешно добавлять в сердце ана-джан хоть каплю горечи!
Баджи не сомневалась и в другом: хватит, конечно, ума и чуткости у Якова Григорьевича, чтоб понять все самому. И она не ошиблась: с первых же слов по теле фону Королев сообщил, что остановится у своего старого товарища по институту, с которым предварительно списался…
Чужим показался ей доктор Королев в штатском, хотя она звала, что он демобилизовался, странно было видеть его гостем в ее бакинском доме, и она не сразу вошла с роль хозяйки.
Выручила тетя Мария, быстро найдя с Королевым общий язык. Несмотря на свой возраст, тетя Марин не оставила работу в детском садике и теперь стала расспрашивать доктора о каких-то новых прививках.
С симпатией отнесся к Королеву и Абас: хирургия была его слабостью: врачи, хотя и здорово намучив его в госпитале, спасли ему ноги. С некоторых пор Абас мечтал поступить в медицинский институт и стать хирургом.
Нинель пробыла с Королевым недолго – она торопилась в институт, – но успела заметить, как оживлена, как молодо выглядит мать, почувствовала к гостю благодарность и симпатию…
Баджи, видя, что дорогие ей люди душевно отнеслись к Королеву, успокоилась. И уже без всякого смущения составила для него план знакомства с городом.
Непривычны для ленинградца кривые, узкие улички и тупики старой Крепости, в которых того и гляди заблудишься, ее невысокие дома из серо-желтого известняка, с плоскими крышами.
– Это – мечеть Сынык-кала, что означает разрушенная, – поясняет Баджи тоном бывалого гида: сколько раз проходила она мимо нее, идя к Абдул-Фатаху!
Королев скользит взглядом по минарету, разглядывает балкон с барьером из каменных резных плит и ленту древнего куфического шрифта, опоясывающую минарет.
– Этой мечети, наверно, очень много лет, – говорит он.
– Тысяча! – отвечает Баджи, гордая за свой древний город.
– А нашей, ленинградской, нет и пятидесяти. Мальчиком я видел, как она строилась.
– Да разве можно их сравнивать? Ленинграду – двести пятьдесят лет, а Баку – в четыре раза больше! – Боясь, что слова эти прозвучали хвастливо, Баджи спешит понравиться: – Зато в Ленинграде один Исаакиевский собор чего стоит! А Казанский! А церковь в Смольном!
Они проходят мимо дома Шамси.
– Здесь я жила когда-то… – задумчиво говорит Баджи. – В служанках у дяди. – И неожиданно предлагает: – Яков Григорьевич, а что, если мы навестим старика?
– Я уверен, что это будет очень интересно! – охотно соглашается Королев.
И вот они во дворике старого дома…
Шамси теперь много за восемьдесят. Он почти не выходит на улицу, разве что в ясный день постоит в переулке у калитки, опершись на палку и покачивая головой, – словно недоумевает: повсюду крикливая детвора, беспокойная молодежь; а куда подевались его степенные сверстники?..
Шамси несказанно обрадовался гостям – все реже и реже заглядывают к нему люди, – и сейчас приход Баджи с ее ленинградским другом стал для старика целым событием.
Узнав, что имя гостя – Яков Григорьевич, Шамси мягко поправил:
– По-русски – Яков, а по-азербайджански – Якуб… – Чтобы придать вес этим словам, он поднял палец и торжественно изрек: – Так в самом коране сказано: Якуб!
– Ну, если в коране… – произнес Королев со свойственной ему манерой, где за внешним глубокомыслием не всякому удавалось уловить добродушную иронию.
Баджи, словно ее осенило, воскликнула:
– Доктор, а почему бы нам не называть вас Якубом? По крайней мере когда вы находитесь в Азербайджане?.. Конечно, если вы не против!.. – лукаво напомнила она: разве не такую оговорку в свое время сделал он сам, когда предложил называть ее непривычным для ленинградцев именем Баджи?
В самом деле. Доктор? В этом есть что-то холодное, не подходит для обращения к гостю, к хорошему другу. Яков Григорьевич? Пожалуй, чересчур официально. Яков? Слишком фамильярно. А вот имя Якуб – близко, родственно. Прекрасное имя – Якуб!
Узнав, что Королев врач, Шамси стал жалобно перечислять свои недуги. Тот внимательно слушал, дал несколько добрых советов и под конец обещал еще раз навестить, чем полностью покорил старика…
Красив город, полукольцом опоясывающий бухту! Своеобразна его древняя Крепость, радует глаза огромный квартал новых домов, живописный бульвар. Однако знакомство с Баку будет неполным, если гость не побывает на нефтепромыслах.
Не без робости Баджи позвонила брату.
– Милости просим, буду очень рад! – приветливо ответил Юнус и добавил: – Не помешало бы твоему товарищу повидать и наши славные дачные места. Надо ему показать их, тем более что это недалеко от промыслов. Мой директорский лимузин – к вашим услугам! Погода еще теплая, можете и поплавать, море там прекрасное. А на обратном пути заедете к нам пообедать.
Молодец Юнус, молодец старший брат! Ни разу за всю жизнь не огорчил он сестру, ни разу не разочаровал!..
На следующий день, рано утром, Баджи и Королев уже были на промыслах.
Юнус и здесь порадовал сестру. Он, не торопясь, водил гостей по промыслу, то и дело останавливая внимание ленинградца на вышках, качалках, чугунных трубах, стелющихся по земле, обо всем рассказывал, все объяснял.
Директорский лимузин оказался скромным, видавшим виды газиком. Садясь с Королевым в машину, Баджи оглянулась на брата, и он в ответ помахал рукой…
Они остановили машину у базара в центре селения и по дороге, вьющейся между низкими каменными оградами, спустились к морю.
Летний зной уже сменился первой осенней прохладой, дачники разъехались по домам, и берег, еще недавно усеянный загорелыми телами, был сейчас пустынным. Белые гребни тяжелых волн, с шумом догоняя друг друга, набегали на берег, обтекая одинокий рыбачий баркас, черневший на желтом песке.
Оба молча смотрели вдаль, следя за медленно исчезавшим на горизонте пароходом.
– А что, если нам поплавать, как советовал Юнус Дадашевич? – предложил Королев.
– Я готова! – не задумываясь ответила Баджи. Она отошла за старый баркас, стянула с себя платье. И, несмотря на то что осталась в закрытом купальном костюме, все не решалась выйти из своего укрытия, удивляясь себе: актриса, мать взрослой дочери, скоро бабушка, а стесняется, словно девушка.
– Море совсем теплое! – послышался издалека голос Королева, уже стоящего по грудь в воде. – Идите скорей!
Подождав, пока Королев отплывет, Баджи сбежала с берега, скользнула в воду. Но и здесь она чувствовала себя неловко, боясь показаться Королеву смешной в своем старомодном купальнике, не такой, как хотелось бы. И только когда он попросту сказал: «А ну, поплыли!..» – она, отбросив смущение и скованность, широко развела руками и врезалась в бегущую навстречу волну.
Оба плавали отлично, соревновались в скорости, смело ныряли. Запыхавшись, вышли на берег, долго отряхивались, смеясь и перекидываясь шутками, даже когда Баджи скрылась за баркасом, чтоб переодеться…
На обратном пути они преодолевали крутой песчаный подъем, и Королев, видя, что ноги спутницы увязают к песке, поддержал ее за талию. Баджи попыталась взбежать на пригорок, но Королев удержал ее, привлек к себе.
Баджи тут же выскользнула из его рук.
– Будете ругать меня, кусаться, царапаться, как это положено женщине Востока? – спросил он.
Баджи в самом деле готова была рассердиться – она не девчонка, чтоб так с ней обращаться! – однако, уловив в его голосе не только знакомые насмешливые нотки, но и смущение, ответила в тон:
– Ваше представление о женщине Востока, хоть и зоветесь вы теперь Якубом, явно устарело!..
С берега Баджи повела Королева к знакомому сельчанину, в доме которого она не раз проводила летний отпуск вместе с Нинель.
Омар Али, высокий сухощавый старик с коричневым от загара лицом, обрадовался приходу Баджи. Он пригласил гостей в дом, и не успели те оглядеться, как его внук Ашраф, юноша лет шестнадцати, принес из сада большой поднос с виноградом. На одной половине подноса лежали светлые, на другой темные гроздья.
Омар Али оторвал крупную виноградину от пышной светлой кисти и, бережно держа ее двумя пальцами, прищурил глаз и протянул руку к окну, залитому светом.
– Этот сорт но нашему называется «аг шааны», – пояснил он гостям. Прозрачная желтая виноградина с нежным зеленоватым отливом светилась, словно драгоценный камень.
– «Аг шааны» по-русски значит – белый шахский, – предупредительно вставил юноша.
Омар Али положил виноградину в рот и протянул Королеву гроздь:
– Попробуйте, товарищ!
Виноград оказался сладким, с едва ощутимой кислинкой, придававшей ему особый вкус. Дав Королеву насладиться двумя-тремя виноградинами – сейчас хозяин только знакомил гостя со знаменитым апшеронским шааны, а настоящее угощение было еще впереди, – старик оторвал виноградину и от темной кисти.
– А этот сорт по-нашему называется «кара шааны»… – начал Омар Али, но Ашраф опять не удержался:
– А это значит – черный шааны.
Старик бросил на внука строгий взгляд – не вмешивайся в разговор старших! – и протянул Королеву тяжелую черную гроздь с легким сизым отливом:
– Попробуйте, товарищ!
Он выжидательно следил за выражением лица Королева, хотя не сомневался, что белый и черный азербайджанский шааны не могут не прийтись по вкусу любому человеку. Нетерпеливо ждал одобрения гостя и Ашраф, и стоило ему услышать восклицание Королева: «Нам бы в Ленинград такие сорта!» – как он скороговоркой сообщил:
– Апшеронский аг шааны имеет двадцать три процента сахаристости и четыре процента кислотности, а кара шааны, соответственно, – восемнадцать и пять. У нас производят только столовые сорта – для снабжения столицы нашей республики Баку!
Юноше, видно, нравилось выступать не то в роли переводчика, не то в роли комментатора, пуская при этом в ход специальную терминологию, заставившую Королева спросить:
– А ты откуда все так хорошо знаешь о винограде?
Польщенный похвалой, Ашраф застыдился, опустил глаза, и теперь за внука ответил дед:
– А как ему не знать, если его отец, мой сын, – агроном, мичуринец, работает в Азнииэсвэ… – Старик запнулся. – Заведение это хорошее, – сказал он, – а вот название… – он снова попытался выговорить название и безнадежно махнул рукой: – Никуда не годится!
На помощь деду пришел Ашраф, одним духом выпаливший:
– Азнииэсвэска! Азербайджанский научно-исследовательский институт садоводства, виноградарства и субтропических культур! Я тоже буду там работать, когда окончу сельскохозяйственный техникум!
Старик не без гордости поглядел на внука. Из ящика старого некрашеного стола он вытащил книжку, обернутую в газету. В ней торчало несколько закладок.
– Учится мальчик хорошо, старается. Недавно осилил вот это.
– Осилил, да не все, – честно признался Ашраф. – Есть трудные места.
Баджи раскрыла книжку: Мичурин… Старик в соломенной шляпе, надвинутой на лоб, с лицом, изрезанным морщинами, строго взглянул на нее. Она полистала страницы, заложенные обрывками бумаги, и прочитала вслух одно из «трудных мест»:
– «Мои последователи должны опережать меня, противоречить мне, даже разрушать мой труд, но в то же время продолжая его. И только такой последовательно разрушаемой работой и создается прогресс…»
– Умен дедушка Мичурин, – серьезно сказал Королев.
Баджи потрепала мальчика но щеке:
– Вырастешь, Ашраф, поймешь это трудное место!.. – И она весело рассмеялась. Подумать только: ведь еще совсем недавно ее привела в смятение Делишад!
Когда гости вволю насладились плодами из сада Омара Али, старик рассказал об одном из бывших бакинских богатеев. В свое время тот покупал только черный шааны.
– А знаете почему? – загадочно улыбаясь, спросил Омар Али.
– Очень просто: черный казался ему вкуснее! – выпалил Ашраф.
– Нет!
– Наверно, черный был дешевле? – неуверенно сказала Баджи.
– Цена белого и черного – одна!
– Может быть, он считал черный полезней для здоровья? – пытался угадать и Королев.
– Тоже нет!
Королев поднял руки:
– Сдаемся!
– Тот богач считал, что черный цвет придает тяжесть и что фунт черного шааны тяжелей, чем фунт белого! – со смехом ответил старик, а за ним рассмеялись и все остальные…
Да, не скоро забудет Баджи этот ясный сентябрьский день, проведенный с Королевым!
Весь месяц они были неразлучны, их часто встречали вдвоем. Друзья Баджи шептались: ленинградец, видать, человек не плохой, и пара из них может получиться хорошая. Дай-то бог! Оба они много потеряли в войну, оба заслуживают счастья.
Но находились и такие, которые подтрунивали над Баджи: надумала на старости лет заводить романы! А кое-кто даже злословил.
– Тот таинственный незнакомец с орденами на груди, который красовался с Баджи в московском ресторане, оказался всего лишь обыкновенным докторишкой! – зубоскалил Чингиз.
– Пожалуй, Баджи могла бы найти себе друга получше и здесь, в Баку, – у нее для этого есть все данные, – соглашалась Телли и многозначительно добавляла: – Но беда азербайджанских женщин в том, что наши мужчины не умеют их ценить.
Возможно, в этих словах таилась старая обида, нанесенная ей Чингизом. А может быть, и досада на Мовсума Садыховича, неспособного сделать решительный шаг и окончательно порвать со своей семьей.
Невзлюбил Королева и Хабибулла.
– Какой шайтан носит сюда этих ленинградцев? – ворчал он, видя Королева рядом с Баджи: он опасался, что дружба их окончится браком и чужак станет для Абаса как бы отчимом и еще больше отдалит от родного отца…
Отпуск Королева подходил к концу, пришло время расставаться.
– Ну как, Якуб, не жалеете, что приехали в Баку? – спросила Баджи, стоя с ним на перроне вокзала у вагона с табличкой «Баку – Ленинград». – Понравилось вам у нас?
– Настолько, что я готов приехать насовсем!
Именно этих слов ждала она, ей захотелось многое сказать ему, но в эту минуту к ним подошел Ашраф, неся две высокие плетеные корзинки, прикрытые сверху виноградными листьями. Королев сразу догадался: белый и черный шааны!
– Ну куда мне столько, Баджи милая? – с отчаянием воскликнул он, глядя, как Ашраф вносит корзинки в тамбур вагона. – Ведь этого не одолеть за целый год!
– Дольше будете помнить меня! – Баджи с грустью смотрела на Королева.
Он дотронулся до ее плеча, но Ашраф уже стоял рядом. Под высокими сводами перрона гулко разнесся сигнал к отправлению.
Королев вскочил на ступеньки вагона. Поезд дрогнул, тронулся.
– Я вернусь!.. – крикнул Королев и высоко поднял руку. – Насовсем!.. Конечно, если вы не против!..
Баджи улыбалась ему затуманенными глазами, что-то говорила в ответ, но он уже не слышал. И только по движению ее губ он угадал:
– Скорей возвращайтесь!
И еще ему почудилось, что она сказала наконец то, чего он так долго ждал.
СашкаСтать бабушкой?
Признаться, эта мысль пугала Баджи, вызывая представление о немощной старушке со спицами в дрожащих руках, с очками, сползающими на кончик носа.
Но, увидев у груди Нинель крохотного человечка с пушком на плечиках, не смогла сдержать слез радости и умиления. Вот так же, в далекие годы, держала она у своей груди малютку Нинель, разглядывала ее, старалась найти в ней знакомые черты любимого. А теперь вот Нинель не может оторвать глаз от своего младенца.
Любуются малюткой мать, и бабушка, и прабабушка Мария, вслух гадают, каким станет он, когда вырастет, но мысли у всех разные. А разве так важно, какие будут у него глаза – темные или светлые? Будет ли он длинноносым, как его бабка Фатьма, или курносым, как прабабка Мария? Будет ли он небольшого роста, как его отец, или, по капризу природы, высоким, как Юнус, его двоюродный дед? Важно, чтоб внук стал настоящим человеком!..
В дом Баджи с рождением ребенка зачастил Хабибулла.
– В мальчике всего одна четверть русской крови, а имя вы ему прилепили русское – Александр, – упрекнул он однажды Абаса.
– Мы назвали его в память покойного деда Александра Михайловича Филиппова, – пояснил Абас. – Не вижу в этом ничего плохого.
На желчном лице Хабибуллы появилась кривая усмешка.
– Похвально, конечно, что вы так чтите покойного деда – предков следует почитать. Но могли бы посчитаться и с живым: я ведь тоже как-никак мальчику не чужой!
– Александр Михайлович… – начал было Абас, но Хабибулла, вскипев, прервал его:
– Александр Михайлович, Александр Михайлович! А чем он так прославился, твой Александр? – Ревность нашептывала Хабибулле, что покойный, передав внуку свое имя, как бы обрел равные права с живым дедом.
«Чем он так прославился?..» На этот вопрос Абас мог бы ответить весьма обстоятельно – он помнил дядю Сашу и много хорошего слышал о нем. Но, видя, что недовольная гримаса не сходит с лица Хабибуллы, лишь выразительно промолвил:
– Александр Михайлович погиб на фронте.
С языка Хабибуллы едва не сорвалось:
«Мало ли гибнет людей на войне? А ваш Александр Михайлович Филиппов, с которым вы так носитесь, неизвестно даже, где и как погиб!»
Но Хабибулла не решился продолжать разговор в таком духе.
– Могли хотя бы назвать мальчишку азербайджанским именем Искандер – разве не то же самое, что Александр? – проворчал он устало…
Однажды на пухлом запястье ребенка Баджи увидела красную ленточку.
– Это что еще за новость? – изумленно спросила Баджи, брезгливо снимая ленточку. – Откуда она?
– Ее принес Хабибулла-бек и сам навязал Саше на ручку, – ответила Нинель.
– Зачем?
Нинель весело фыркнула:
– Он сказал, что эта ленточка с наговором и предупреждает от болезней!
– И ты, комсомолка, поверила в эту чушь?
– Просто я постеснялась отказать старику – ведь ленточка эта не повредит Сашеньке.
Картина далекого детства всплыла в памяти Баджи мулла Ибрагим с его целебными ленточками! Как стран но: есть, оказывается, у муллы последователи! И кто же? Хабибулла-бек, интеллигент, кичащийся своей образованностью, просвещенностью!
Баджи ошибалась: Хабибулла нисколько не верил в целебную силу ленточки и навязал ее на руку внуку скорее для того, чтоб утвердить над ним свои права, проявить какую-то власть деда. Капризный, суетный старик! Он искал столкновений, в бессильной злобе лез на рожон.
На другой день Хабибулла обнаружил, что ленточка исчезла. Он ждал этого и принялся выговаривать Баджи:
– Ты, бабушка, забываешь, что внук не только твой, но и мой, и что я, как отец его отца, стою на первом месте… Так велось испокон веку: отец в семье – первое лицо! Он несет ответственность за воспитание и судьбу детей.
– Вы сами, однако, не слишком-то помнили об этом, когда вопрос касался воспитания и судьбы ваших детей! – язвительно заметила Баджи. – Что же до Сашки, то вам, вероятно, известно, что ребенок в этом возрасте находится на попечении матери… Так, во всяком случае, говорит советский закон, – добавила она многозначительно.
В другой раз, когда мальчик простудился, Хабибулла принес старую книгу корана, молча положил ее в кроватку.
Нинель поморщилась: похоже, что свекор окончательно выжил из ума! Она взяла книгу, принялась рассматривать завитки арабского шрифта.
Хабибулла, наблюдавший за ней, с задором спросил:
– Что, красиво?
– Весьма! – искренне ответила Нинель: буквы в самом деле были изящны, походили на затейливый узор. – Но…
Хабибулла не дал договорить:
– Арабский шрифт не только красив – он имеет преимущество перед любым другим! Перед латинским, скажем, или перед русским… Ты взгляни только… – с нежностью прошептал он, заглядывая в книгу через плечо Нинель. – Одна буква легко увязывается с другой, другая тянется к третьей, как живая… Удивительно тонкий рисунок! Да ведь такой алфавит остроумнее стенографии!.. – Хабибулла вдруг горестно сник: – Жаль, что пас лишили его… – он почти вырвал книгу из рук Нинель и снова положил в кроватку.
Абас, присутствовавший при разговоре, заметил:
– Не нужно, отец, забывать достоинства русского алфавита! Он дал возможность легче овладеть русской культурой.
– Ты-то откуда выискался такой грамотей? – вскинулся Хабибулла: то, чего он опасался, сбылось – мальчишка набрался в этом доме большевистского духа!
Тетя Мария вошла в комнату – переменить Сашке белье. С упреком взглянув на Хабибуллу, она сказала:
– Не берусь судить об алфавите, а вот класть на постель больного ребенка старую захватанную книгу не следовало бы. Чистота для ребенка…
– Святая книга корана исцеляет больных! – с жаром перебил Хабибулла. Он верил в коран не больше, чем в красную ленточку. Но его душила желчь, и нужно было ее излить. Глаза его заблестели: сейчас начнется настоящий бой!
Но бой не состоялся. Не с кем было скрестить оружие, и давно не было той арены, где он мог бы поразить противника своим полемическим даром. Домочадцы лишь молча переглянулись и убрали ветхий томик корана подальше от Сашки…
Изо дня в день Хабибулла затевал все новые и новые споры, пререкался с Баджи, с Абасом, с Нинель. Он придирался даже к тете Марии, беззлобно отмалчивавшейся в ответ.
Но случалось и так, что Хабибулла подолгу просиживал подле кроватки внука, любуясь им и что-то мурлыча себе под нос. В такие минуты его недоброе лицо освещалось мягким, теплым светом и неузнаваемо преображалось.
Баджи украдкой поглядывала на него и дивилась: недостойную жизнь прожил человек, без любви, без дружбы. И вот на склоне лет довелось ему испытать любовь к внуку. И Баджи боялась спугнуть Хабибуллу в эти редкие, почти молитвенные для него минуты.
