Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 80 страниц)
Сюда, на эту приморскую пыльную площадь, обычно заставленную высокими штабелями досок, заполненную лотками с арбузами, дынями, свежей рыбой, привезенной с моря на парусниках, стали стягиваться отступающие советские вооруженные силы – красноармейцы, боевые дружины большевиков, отряды вооруженных рабочих, а вместе с ними актив бакинской большевистской организации и ее руководители – Шаумян, Азизбеков, Джапаридзе, Фиолетов. Кто знает, быть может, придется эвакуироваться морем в Астрахань, с тем чтоб, укрепив там свои силы, вновь вернуться сюда и вырвать Баку из рук продавшейся Антанте «Диктатуры»? Петровская площадь и прилегающие к ней кварталы стали маленькой большевистской республикой среди царства торжествующей контрреволюции. Напасть на такую республику и разгромить ее у «Диктатуры» не хватало сил.
Сюда, к этой приморской пыльной площади, ходит Баджи: детский сад, где прежде можно было коротать время с тетей Марией и малышами, закрылся, сидеть дома одной, когда в городе на каждом шагу столько интересного, невозможно; а здесь, на площади, если быть настойчивой, можно повидать Сашу.
Пробраться на площадь нелегко: в лагере – строжайшая охрана. Согласно приказу Мешади Азизбекова сюда никого чужих не пропускают во избежание провокации со стороны «Диктатуры Центрокаспия». Но маленькая фигура в чадре, маячащая у лагеря и столь необычная здесь, вскоре становится знакомой многим, и стоит Баджи показаться на глаза часовому, как раздается возглас:
– Эй, Филиппов! Саша!.. К тебе пришли!
Клич несется по всей площади, доносится до Саши.
Однажды часовой крикнул:
– Филиппов! Невеста пришла!
– Не невеста она, а сестра моего товарища, мы вместе росли в Черном городе на одном заводе, – спешит заверить всех Саша. – Она еще девочка, ей всего… тринадцать лет, – неожиданно для самого себя хитрит Саша, уменьшив возраст Баджи на год.
– А не семнадцать? – лукаво спрашивает один красноармеец. – Под чадрой-то ведь не разобрать!
Саше подобные шутки не по вкусу, но Баджи разражается веселым смехом: она – невеста Саши!
– Ты чего это? – недоумевает Саша.
Баджи спохватывается: не показалось бы Саше, что она смеется над ним. И она отвечает, как отвечали обычно на женской половине в доме Шамси, когда хотели скрыть причину смеха:
– А чего мне плакать? Меня никто не побил!..
Сюда, к этой приморской пыльной площади, все чаще ходит Баджи, чтоб повидаться с Сашей, и теперь часовые называют ее не иначе, как невестой.
Как-то раз, едва красноармеец, стоящий на карауле, успел крикнуть Саше, что пришла его невеста, Баджи увидела Сашу и рядом с ним – незнакомого мужчину лет сорока, в шинели, с винтовкой в руке.
– Я не знал, Филиппов, что у тебя невеста! – сказал человек в шинели, услышав возглас часового.
– Не невеста она, а сестра моего товарища, мы вместе росли в Черном городе, на одном заводе, – по обыкновению заторопился Саша. – Она еще девочка, ей всего… – и на этот раз сказал точно: – четырнадцать лет.
Баджи невольно кивнула головой.
– И теперь живете все вместе? – спросил незнакомец.
Баджи насупилась:
– Нет!
– А где он теперь, твой брат? Кто такой?
Много хорошего могла бы сестра рассказать о своем брате, но обида на брата еще жила в ее сердце. Баджи молчала.
– Ты что же не отвечаешь? – удивился незнакомец.
– Она с братом своим немного не в ладах, – ответил за нее Саша.
– Не в ладах? – переспросил человек в шинели и вдруг неожиданно строго добавил: – Это ты, Филиппов, во всем виноват!
– Я? – вырвалось у Саши.
– А кто же иной? Ты с ними вместе рос, дружишь и сейчас – как же ты допускаешь, что брат с сестрой не в ладах?
– Это верно, конечно, – пробормотал Саша смущенно; он бы давно помирил их, да только вот печальные события помешали – не до того!
Незнакомец уловил внимательный взгляд Баджи.
– Помиритесь – все будет хорошо! – промолвил он и потрепал Баджи по плечу. Затем, обернувшись к караульному красноармейцу, добавил: – Можете эту девушку пропускать в лагерь!..
Мужчина в шинели был уже далеко, а Баджи все смотрела ему вслед и улыбалась.
– Кто это? – прошептала она, когда незнакомец скрылся из виду.
– Это Мешади Азизбеков, губернский комиссар и заместитель комиссара внутренних дел! – ответил Саша почтительным шепотом.
Ни одного из этих слов, кроме имени, Баджи не поняла, но тем не менее с уверенностью произнесла:
– Хороший, добрый человек!..
Красный флаг еще развевался над Петровской площадью, а предатели-меньшевики, эсеры и дашнаки готовились к встрече своих долгожданных гостей – англичан.
Наконец в один из августовских дней прибыл из Северного Ирана в бакинский порт пароход с необычными пассажирами. Бакинцы высыпали на набережную.
Вот они, оказывается, какие, эти англичане, о которых последние дни столько разговоров в городе! На голове пробковые шлемы с повязанной вокруг тульи кисеей; трусики цвета хаки – вместо брюк; короткоствольные толстые ружья – вместо привычных глазу русских винтовок.
Люди, одетые побогаче, восторженно заявляли:
– Это только передовой отряд полковника Нокса. Скоро сюда прибудут большие силы с месопотамского фронта – около трехсот тысяч человек.
Еще с месяц назад такая осведомленность казалась бы подозрительной, но теперь, когда англичане, ступая по шатким сходням, высаживались на берег, уже незачем было ее скрывать.
Были среди этой группы людей и такие, которые держали язык за зубами, и только про себя с удовлетворением размышляли:
«Большевики, правда, еще в городе, на Петровской площади, но здесь, на Приморском бульваре, благодарение богу, уже находятся англичане. Англичане! Недавно казалось, что в город войдут немцы и турки, а вот вошли англичане. Что ж, беды в этом никакой нет: какая, в сущности, разница – немцы и турки или англичане? Кто угодно, только бы не большевики!..»
Но большинство горожан, пришедших на Приморский бульвар поглядеть на англичан, скептически улыбались: едва ли эта горстка короткоштанников отстоит город от германо-турок; вряд ли будут англичане драться и умирать за Баку, как дрались и умирали на фронте красноармейцы – под Геокчаем, Кюрдамиром, Шемахой; им бы в этих коротких штанах скорей гоняться за футбольным мячом, нежели воевать! А в ответ на то, что англичане союзники и друзья бакинцев и их не оставят, многозначительно и иронически соглашались:
– То-то же, что не оставят!..
В свободные часы на Петровской площади устраиваются коротенькие лекции, доклады, занятия по общеобразовательным предметам. Саша занят обучением группы неграмотных товарищей красноармейцев.
В эти часы Баджи не отходит от Саши ни на шаг, внимательно присматривается, прислушивается… Научись она грамоте, она могла бы сама читать про черкешенку и про многое, о чем пишут в книгах. Конечно, Шамси и Абдул-Фатах сказали бы, что обучаться русской грамоте, да еще среди солдат, девушке-азербайджанке незачем и непристойно. Ну и что же? Она от этого, как говорится, не похудела бы!
Буквы и чтение по складам Баджи усваивает с легкостью. Прочесть слово одним духом, как читает Саша, этого она еще не умеет, но похоже, что скоро научится. Теперь ее волнует новое – научиться писать: в умении писать Баджи видит вершину наук.
Среди домашнего хлама Баджи находит старую счетную книгу Шамси и берется за карандаш. Склонив голову набок и шевеля высунутым языком – как ни странно, это помогает! – Баджи старательно списывает, вернее срисовывает, слова и целые фразы из «Кавказского пленника». Она напряжена, на лбу у нее капли пота. Нелегкое занятие – писать! Баджи воображает себя ученой женщиной. Ана-ханум, Ругя, Фатьма в ее глазах – темные невежды. До поздней ночи корпит Баджи над старой счетной книгой Шамси. Рядом с колонкой цифр выстраиваются слова пушкинской поэмы. Баджи любуется своими каракулями. Саша ее похвалит!..
А немцы, турки и мусаватисты между тем обстреливают город.
Идя по улице, Баджи жмется к стенам домов – так теперь поступают пешеходы. Впрочем, это не всегда предохраняет: вот снаряд разбил стену, вот упал человек, обливаясь кровью. Страшно! Ноги Баджи подкашиваются, тошнота подступает к горлу.
В один из августовских дней германо-турки прорвались к окраине города. Вожаки «Диктатуры» растерялись, ее войска стали в панике отступать. Положение было критическим. Большевики с Петровской площади решили взять на себя защиту города. Ожила надежда: отстояв город от германо-турок и мусаватистов, вырвать власть из рук «Диктатуры» и вновь поднять знамя Коммуны. Шаумян предложил большевистским частям открыть огонь по наступающему врагу.
Прячась в воротах дома против площади, Баджи наблюдала, как выкатывали с пароходов на площадь уже погруженные орудия, как тащили красноармейцы снарядные ящики, как заряжали пушки. Дважды мелькнула фигура Саши.
Гремели орудия, это было страшно – еще страшнее, чем свист турецких снарядов, и все же Баджи понимала, что снаряды с площади, несущиеся над городом, грозят не ей, а тем, кто сжал город в кольцо и лишил его хлеба и воды, кто стрелял по городу, кто разлучил ее с братом. И чувство мстительной радости охватывало ее при каждом залпе. Так им и надо, этим немцам, туркам, мусаватистам! Пусть теперь земля дрожит и под ними! Пусть, обливаясь кровью, падают они замертво!
И как в дни марта – словно в ответ ее желаниям – огонь большевистских орудий нанес врагам удар, заставил их откатиться от города.
Весть об удаче дошла до каждого красноармейца. На площади запели «Интернационал». И так громко и радостно звучал он сейчас, что Баджи, сама того не замечая, стала вторить песне..
Затем Баджи пробралась на площадь. Здесь уже царило веселье. Заиграла гармонь. Тут же, среди не остывших еще орудий, красноармейцы стали петь песни и танцевать: «Русская»… «Полька»… «Яблочко»…
– Хорошо! – шепнула Баджи Саше.
Он вспомнил, что когда-то в Черном городе Баджи забавляла соседей танцами.
– Сама, что ли, хочешь потанцевать? – спросил он.
Баджи засмеялась. Он, видно, шутит над ней! Танцевать на площади перед солдатами? Да на это только последняя девка способна! Еще увидит какой-нибудь бездельник из Крепости, разнесет о ней слух по всем переулкам и тупикам. «Эй ты, шут солдатский! Солдатская!» – станут кричать ей вслед мальчишки, станут кидать в нее камни. Нет уж, спасибо!
Но в глубине души Баджи так и подмывало пуститься в пляс.
Один из красноармейцев коснулся ее руки: давай-ка, девушка, потанцуем!
– Уйди! – сердито оттолкнула его Баджи: солдаты, видно, в самом деле принимают ее за дурную девушку.
– Да не бойся ты!.. – дружелюбно произнес красноармеец, пытаясь сунуть ей в руку кусок хлеба.
Баджи снисходительно улыбнулась: она сыта, сама может угостить!
Другой красноармеец хотел ей подарить дешевенькое колечко. Взгляд Баджи загорелся. Красивое! Правда, брать подарки от незнакомого мужчины, да еще от солдата к тому же… Баджи вопросительно взглянула на Сашу. Тот кивком головы дал понять: можно!
Но Баджи не взяла. Что она, нищенка-побирушка или цыганка-гадалка, чтоб бродить по площади и принимать подачки? Она на площади не ради этого, а потому, что сегодня здесь большой, радостный праздник!..
Вечереет.
Августовские дни, пожалуй, самые знойные, душные из всех дней бакинского лета. Но здесь, у моря, вдали от раскалившихся за день каменных зданий, к вечеру становится прохладней.
Баджи и Саша сидят на дальнем краю пристани, свесив ноги над водой. Волны плещутся вокруг свай, шевелят деревянную пристань, вызывая у Баджи легкое головокружение. Море и небо сливаются вдали в гаснущем дне.
– Что там, за морем? – спрашивает Баджи, задумчиво устремляя взгляд на горизонт. Много красивых сказок о заморских странах слыхала она от матери и от Ругя. Правда ли то, о чем они рассказывали?
– Там Астрахань, Советская Россия… – отвечает Саша.
Баджи силится представить себе незнакомый город Астрахань и дальний край, название которому Советская Россия. Все чаще произносят эти слова здесь, на площади, и Баджи понимает, что с ними связаны отъезд и разлука.
– Ты тоже уедешь? – спрашивает она, заглядывая Саше в глаза.
Саша чувствует, что правда огорчит ее: увы, уехать, видимо, придется, дела на фронте снова ухудшились.
– Здесь останется Юнус, – говорит он, избегая прямого ответа.
Лицо Баджи становится печальным.
– Он не любит меня… Я ему не нужна.
– Брат – и не любит?
– Кто любит – тот не разлучается! – говорит Баджи и сама удивляется: откуда взялись у нее такие правильные слова?
Саше кажется, что она говорит не только о Юнусе.
– Ах, Баджи… – говорит он, вздыхая. – Многого ты еще не понимаешь!
– Я все понимаю!.. – обрывает его Баджи и упрямо сжимает губы.
Они долго молчат – никто не хочет заговорить первым.
– Почему вы так много воюете? – спрашивает наконец Баджи, поглядывая в сторону площади.
– За правду надо воевать всю жизнь!
– За правду?.. – переспрашивает Баджи. – Это, чтобы не было богатых, которые обижают бедных?
– Правильно!.. И еще – чтоб все наши люди были сыты и одеты, чтоб все трудились, были равны, и дружны между собой, и счастливы.
На лице Баджи появляется мечтательная улыбка.
– Хорошо – если бы так!
Улыбается в ответ и Саша:
– Ты, я вижу, Баджи, – большевичка!
Но тут Баджи отмахивается обеими руками: чего-чего, а таких слов она от Саши не заслужила!
– Дядя Шамси говорил, что большевики – дурные люди, грабители!
– Грабители? – смеется Саша. – Да разве Юнус, или Газанфар, или Арам, или я похожи на грабителей?
– А разве вы – большевики?
– Конечно!.. Чтоб все люди трудились, были сыты и одеты, чтоб они были равны и дружны между собой, нужно отнять богатства у богачей и отдать народу.
Баджи вспоминает рис, масло и сладкий кишмиш из подвала Шамси, розданные голодным малышам.
– Маленькая реквизиция!.. – говорит она понимающе.
Становится темно. Баджи и Саша покидают пристань, пересекают лагерь. Красноармейцы укладываются на ночлег.
– А эти солдаты – тоже большевики? – шепотом спрашивает Баджи.
– Не все, – отвечает Саша. – Но все идут с нами по одному пути…
Много грехов совершила Баджи с тех нор, как стала ходить на площадь: показывалась там с открытым лицом, разговаривала и смеялась с чужими мужчинами, солдатами. Много, много грехов!
Почему же не чувствует она себя грешницей? Почему не страшат ее гнев аллаха и жестокие муки ада? Почему не испытывает она раскаяния? Может быть, потому, что и ей по одному пути с ее новыми друзьями?
Пароходы уходят«Нужно до отъезда поговорить с Юнусом насчет Баджи», – решил Саша, вспоминая свой разговор с Азизбековым.
Нелегко было в эти дни людям с Петровской площади пробраться на промыслы – патрули «Диктатуры» рыскали по дорогам и делали все, чтоб прервать связь между площадью и рабочими районами, задерживали и обыскивали всех подозреваемых в сочувствии к советской власти, и тем более тех, в ком угадывали большевика.
Саша все же пробрался.
– Мы, наверно, скоро эвакуируемся… – начал он, коротко поздоровавшись с Юнусом, но тот, не дав ему договорить, воскликнул с грустной усмешкой:
– Я думал, ты город обороняешь, а ты, оказывается, путешествовать собрался!
Саша едва не вспыхнул: еще свежи были в памяти суровые дни похода на Ганджу – безводье, недоедание, болезни, тяжелые бои. Но он тотчас овладел собой: надо все объяснить Юнусу, и он поймет.
Юнус внимательно за ним наблюдал. Выгоревшая гимнастерка, стоптанные солдатские сапоги, болезненная желтизна лица и бескровные губы подтверждали, что Саша прошел трудный путь. Полуденное августовское солнце жгло, в воздухе – ни дуновения ветерка, но Саша поеживался точно от озноба.
«Малярия!..» – понял Юнус и, вспомнив Сару, какой та была во время болезни, промолвил участливо и виновато:
– Я не знал, что ты болен… Что ж, если так…
– Малярия меня отсюда не выгнала бы! – ответил Саша со спокойной уверенностью. – Дело в ином… Обороняли мы город до последней минуты, но… – Он вынул из кармана листовку и подал Юнусу. – Прочти!
– «Пролетарская социалистическая оборона Баку превратилась в войну двух империалистических коалиций… Революционного фронта уже нет, а есть фронт империалистический…» – прочел вслух Юнус.
Это было воззвание Бакинского комитета партии большевиков. Оно выражало отношение партии к происходящим событиям, объясняло причину подготовлявшейся эвакуации.
– Партийная конференция определила, что если мы будем сражаться против турок и немцев плечом к плечу с англичанами и с Центрокаспием, то, значит, вступим в сделку с английскими оккупантами, поможем им удержать Баку в руках Англии, – вставил Саша, не дожидаясь, пока Юнус прочтет всю листовку.
– А я слышал, что были предложения оставаться в Баку, дожидаться подкреплений из Астрахани, – заметил Юнус.
– Кое-кто высказывался и так. Но для того, чтобы одновременно бороться против немцев, и турок, и англичан, у нас здесь сейчас недостаточно сил, и мы только зря погубим наших людей. Нашим частям надо эвакуироваться в Астрахань, организоваться там в большую силу, вернуться сюда и восстановить советскую власть. На конференции двадцать два человека были за такую временную эвакуацию, восемь – против. Среди двадцати двух – Шаумян, Джапаридзе, Азизбеков…
– А выпустят ли вас отсюда эта «Диктатура» и англичане? – спросил Юнус.
– Обещают выпустить. Зачем мы им здесь нужны? Впрочем, обещать эти людишки умеют. Степан Георгиевич опасается, что вряд ли они отпустят нас с миром – слишком сильно они нас ненавидят. От них можно всего ожидать. Но другого выхода нет – надо идти на риск!
Они помолчали: слишком горько было говорить об отъезде.
– Как тетя Мария? – спросил Юнус.
Саша пожал плечами.
– Детский сад закрылся… Наверно, тоже временно эвакуируется с советскими частями…
По лицу Юнуса прошла тень: сегодня, видно, не избежать разговоров об отъезде.
Они снова помолчали.
– А что слышно о Баджи? – спросил как бы мимоходом Саша.
– Не видел ее с той поры, как прогнал отсюда… Такую сестру я знать не желаю!
– За то, что сестра хочет жить вместе с тобой?
– Нет! За то, что не хочет брата своего понимать! И наконец… Прошу тебя, Сашка, не лезь в мои дела с Баджи!.. Она – моя сестра, а не твоя!
– Твоя, – спокойно ответил Саша, – я ее у тебя не отнимаю… Но ведь ты сам назвал меня братом – как же ты хочешь, чтобы твою сестру я не считал также и своей?
Юнус смутился: мало того, что он, родной брат, не заботится о сестре, он еще недоволен, если о ней заботится побратим.
– Я не хотел тебя обидеть… – сказал он тихо. – Прости… Но пойми, Саша, что я на нее в большой обиде…
– Не до обид нам в такое время! Нужно быть дружными, как никогда! Неужели не понимаешь?
– Это, конечно, верно…
– Ну, вот… Саша положил руку Юнусу на плечо. – Дай мне слово, что повидаешься с Баджи и отнесешься к ней как брат… – Он пристально взглянул в глаза Юнусу. – Ну!..
Юнус отвел взгляд.
– «Какой ты мне брат?.. До сих пор угла своего не имеем…» Помнишь? – спросил он, и по губам его пробежала горестная усмешка.
– Она еще девчонка и неразумна… Мы, ее братья, должны ей помочь. А что мы, но совести говоря, для нее сделали? Да ровным счетом ничего!..
Юнус почувствовал себя виноватым.
– Пожалуй, в самом деле не следовало ее отпускать…
– Это поправимо!.. Ну, дай же мне слово!
Юнус колебался: трудно было ему преодолеть обиду. Но он представил себе, что снова увидит Баджи и объяснит ей многое, чего она до сих нор не понимает, и они поймут друг друга.
– Ладно! – воскликнул он наконец. – Даю, Сашка, слово!
– Ну вот, так бы и сразу! – облегченно воскликнул в ответ Саша.
Перед тем как уйти с «Апшерона», Саша сказал:
– Хотелось бы мне попрощаться с Арамом Христофоровичем и с тетей Розанной. Славные они люди, особенно старик!
– Какой он старик? – обиделся за своего друга Юнус. – Это волосы у него рано поседели, после того как убили на войне двух его сыновей…
У Арама пробыли недолго – не та пора, чтоб засиживаться в гостях.
– Хорошо бы и вам, Арам Христофорович, на время отсюда уехать – вас здесь все знают… – заметил Саша.
Он имел в виду опасность, грозящую Араму в случае, если в город ворвутся немцы и турки, но Арам, казалось, не хотел его понимать.
– Ну и хорошо, что все знают! – воскликнул он с шутливой важностью. – Я, худо-бедно, прожил здесь не день и не два!
– Неровен час…
– Никуда я, дорогой Саша, не уеду, не уговаривай! – прервал Арам, и в голосе его теперь не было и следа шутки. – Должен же кто-нибудь из наших людей остаться здесь… – Стремясь найти поддержку у домочадцев, он кивнул на Розанну и дочерей и добавил: – Наконец, не оставлять же мне их одних!
Розанна промолвила:
– О нас ты, Арам, сейчас не беспокойся, а поступай по совести, как всегда поступал.
Арам взглянул на Сато. Ему показалось, что она одобряет слова Розанны. Он перевел свой взгляд на Кнарик. А та, словно в ответ, только тесней прижалась к сестре.
– Вот я и думаю – по совести – никуда не уезжать! – решительно произнес Арам.
– Может быть, вам, Арам Христофорович, следует хотя бы уйти с квартиры? – осторожно заметил Саша.
Юнус поддержал:
– В самом деле, Арам, может быть, где-нибудь поселишься в другом месте? Тебе любой рабочий охотно предоставит кров!
– И с квартиры я никуда не уйду! – буркнул Арам.
Стало ясно, что его не переубедить.
– Ну что ж, Арам Христофорович, в таком случае… – сказал Саша и протянул ему руку. – Счастливо вам всем оставаться!.. До скорого, надеюсь, свидания!
Арам привлек Сашу к себе и крепко обнял.
– Счастливого возвращения с Красной Армией! – воскликнул он бодро. – И – скорого! Мы будем ждать!.. И сами, конечно, не будем сидеть без дела!
По-матерински обняла Сашу и Розанна. Потом смущенно подала ему руку Сато, и вслед за ней заторопилась протянуть свою ручку Кнарик, опасаясь, как бы с ней не забыли попрощаться…
Пришла пора проститься Саше и Юнусу.
У ворот они долго держали друг друга за руки, не в силах расстаться. И гут оба вспомнили, что они уже расставались однажды у ворот в Черном городе, а жизнь снова и еще крепче их соединила и дала обменяться вином братства. Неужели стали они братьями лишь для того, чтобы теперь разлучиться навек?..
На другой день пароходы с советскими войсками и активом бакинской большевистской организации отчалили от пристаней, взяли курс на север.
На север, в Астрахань, в Советскую Россию!.. Получить там подкрепление людьми и вооружением и скорей вернуться в Баку для борьбы и победы!..
Но то, чего опасались Шаумян и его друзья, случилось: вдогонку советским пароходам «Диктатура» выслала свои военные корабли с требованием вернуться в Баку. Как вскоре выяснилось, обещание беспрепятственно пропустить большевиков в Астрахань вожаки «Диктатуры» дали с провокационной целью: им казалось, что расправиться с советским лагерем будет гораздо легче в море.
Вероломное требование «Диктатуры» было с возмущением отвергнуто большевиками. Тогда военные корабли «Диктатуры» открыли огонь по пассажирским пароходам и нефтеналивным судам, на которых разместились советские войска и актив большевиков-бакинцев. Не имея возможности принять бой с военными кораблями, караван советских судов оказался в тягчайшем положении – число жертв с каждой минутой росло, всему каравану грозила гибель. В этих условиях пришлось выполнить требование «Диктатуры» – вернуться в Баку…
Сходящие с советских судов отряды тотчас разоружались контрреволюционными силами «Диктатуры». Десятки советских руководящих работников были арестованы на пристани и уведены в тюрьму; среди них – Шаумян, Азизбеков, Джапаридзе, Фиолетов.
А вслед за тем началась высылка советских частей в Астрахань, но уже разоруженных, лишенных своих руководителей. Снова высыпали бакинцы на набережную, пробирались на пристани, откуда отходили пароходы с высылаемыми. Многие стремились передать на дорогу узелок с едой, многим хотелось обнять своих друзей и пожелать скорейшего возвращения с победой.
Меньшевики, эсеры, дашнаки, контрреволюционные вожаки из военного флота злорадствовали:
– Вы, смутьяны, хотели в Астрахань, в Советскую Россию? Что ж, теперь – без оружия и без ваших вождей – можете туда беспрепятственно следовать. Счастливого пути!..
Баджи металась по пристани: надо думать, что и Саша где-нибудь здесь.
Она не могла понять: почему отняли у этих людей оружие? Почему многих из них, как говорили, увели в тюрьму? Что они – воры или грабители, какие-нибудь дурные люди? Баджи вспоминала все, что видела на площади, и сама себе отвечала: нет, нет, это – хорошие люди! Они воевали и собирались еще много воевать за правду!
– Са-ша!.. – время от времени взывала она в пространство, сложив руки рупором. – Са-ша!..
Никто теперь не шутил с ней, не называл ее невестой.
– Какого еще тебе Сашу? – участливо спрашивали ее некоторые. – Саш на свете много!
– Филиппова! – восклицала она в ответ. – Красноармейца! Неужели не знаете?
Неожиданно Баджи натолкнулась на знакомого красноармейца, который хотел подарить ей колечко.
– Саша? Где Саша?.. – закричала она, схватив его за руку.
Красноармеец повел ее к одному из пароходов, готовых к отплытию.
– Должен быть здесь – ищи!..
Баджи металась по пристани вдоль борта парохода взад и вперед, стараясь найти среди пассажиров Сашу. Наконец она увидела его и тетю Марию. Они стояли на палубе, стиснутые со всех сторон.
– Тетя Мария!.. Саша!.. – закричала Баджи, и они увидели ее.
Расталкивая людей, запрудивших пристань, Баджи пробивалась к сходням. Еще мгновенье, и она будет подле тети Марии, подле Саши!.. Увы, сходни уже убраны!
– Возьмите меня с собой!.. – в тоске закричала Баджи, протягивая руки к тете Марии, к Саше, к людям на пароходе, словно готовая ухватиться за борт, но пароход со свистом выбросил пар и плавно отделился от пристани…
– Жди Юнуса, Баджи… Он придет к тебе… – донесся в ответ голос Саши. – А мы – вернемся!
Пространство между пристанью и пароходом все увеличивалось, и Баджи вдруг показалось, будто ее с неодолимой силой относит назад.
«Вернемся?..»
«Все вы так говорите, но многие из вас не возвращаются. – пришли на память слова Розанны, горькие и безнадежные.
Отплывающие запели «Интернационал».
Удивительными и дорогими казались Баджи сейчас его звуки! Каждый день пели его люди на площади, встав поутру и отходя ко сну. Пели русские, азербайджанцы, армяне – сообща, как не поют ни одну песню. Пели в радости и в печали. Вот поют и сейчас.
Все меньше становился отплывающий пароход, и все слабели и наконец замерли звуки «Интернационала», и скрылись пароходы, оставив позади себя светлые дымки, потом рассеялись и они, а Баджи все стояла на пристани и с тоской глядела на горизонт…
В сентябре турки перешли в решительное наступление. Войска «Диктатуры» и англичане, не выдержав натиска, обратились в бегство.
«Турки снова на окраине города!» – эта весть молниеносно разнеслась во все концы, достигла «Апшерона».
Долго боролся Арам против того, чтоб покинуть свой дом, но покинуть все же пришлось – состоялось решение ячейки: всем уходить в подполье.
Решение ячейки… Как печально звучали теперь эти слова! Ячейки, собственно, уже не существовало: к списку ушедших в Красную Армию, к списку погибших на фронтах прибавился новый список тех, кого беспощадно арестовывала «Диктатура» и в число которых каждую минуту мог попасть и Арам.
Решение ячейки… Ему, конечно, следовало подчиниться, но Арам хотя и ушел из дому, все же остался на «Апшероне», поселившись в заброшенной каморке в глубине казармы для бессемейных. Это новое жилище Арама представляло собой нечто вроде чулана – без окон, с низенькой дверью, скрытой от посторонних взоров ветхим паласом и койкой, которую всякий раз приходилось отодвигать, прежде чем открыть дверь.
Покидая своих домашних, Арам предупредил:
– Придется вам, родные, некоторое время со мной не встречаться… – И, разведя руками, добавил: – Конспирация!
Лицо Розанны потемнело: не впервые слышала она это слово, но теперь почувствовала особенную тревогу: седой, совсем седой ее Арам – нелегко ему будет без ее заботливой руки.
Арам понял Розанну.
– Иначе, жена, никак! – сказал он убежденно, словно забыв все то, что говорил недавно, не желая покидать дом.
Розанна не сразу нашлась, что ответить.
– Ну, раз «иначе – никак» – значит, до скорого свиданья, бессемейный! – ответила она наконец с грустной улыбкой.
Ей хотелось поцеловать Арама на прощанье – кто знает, как сложится жизнь дальше? Но она постеснялась: не жених и невеста, чтоб целоваться на людях, и только крепко пожала ему руку…
«Турки опять на окраине города!..»
Эта весть проникла и в дом Шамси.
Страшно было Баджи выходить в такое время из дому, но усидеть одной в четырех стенах невозможно. Баджи выглянула в переулок и шаг за шагом отдалилась от дома.
Город окутывала зловещая темнота. В один сплошной гул сливались грохот орудий, треск пулеметов, ружейная стрельба, вопли женщин, плач перепуганных детей. Группами и в одиночку, таща на себе жалкий скарб, люди бежали к пристаням, спеша попасть на отходящие пароходы.
Баджи хотелось плакать… Жить у тети Розанны и Арама она, глупая, сама отказалась. Тетя Мария и Саша, наверно, уже далеко за морем, там, в городе Астрахани. И вот она, Баджи, осталась одна, некуда ей идти. Когда еще придет за нею Юнус?.. Баджи устало побрела назад, заперла двери на все засовы, улеглась на подстилку.
Снова была Баджи в тесном доме старой Крепости, всеми, казалось, покинутая и одинокая, но мир, в котором она жила в последние месяцы, не уходил из ее памяти… Черкешенка… Детский сад… Площадь… И так необычна и хороша была эта жизнь по сравнению с той, какой Баджи жила прежде, что заставила сейчас усомниться: да было ли все это подлинно?.. Все исчезло, как сон, как ветром гонимые облака.
