Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 68 (всего у книги 80 страниц)
Обедала Баджи с дочкой в столовой, неподалеку от театра. Обед отпускали по карточкам, и он был весьма скромным, но тем, кто не забыл скудного блокадного пайка, он еще долго казался пиршественным.
Столовались здесь преимущественно творческие работники. Пообедав, люди не спешили уходить – беседовали, курили. Каждодневные встречи сближали, превращали столовую в своего рода клуб.
Однажды, сидя с Нинель за столиком, Баджи услышала за спиной знакомый скрипучий голос и, обернувшись, увидела Хабибуллу. Взгляды их встретились, и Хабибулла, на мгновение опешив, заторопился к Баджи.
– Рад, очень рад видеть тебя и твою дочку в наших родных краях! – воскликнул он, расплываясь в дружелюбной улыбке и усердно кланяясь. – Добро пожаловать!
– Спасибо, – сухо отозвалась Баджи, стараясь не дать Хабибулле втянуть себя в разговор, от которого ничего приятного не ждала.
– Особенно рад видеть вас обеих невредимыми, здоровыми, красивыми. Представляю, сколько страданий перенесли вы там, в холодном, мрачном Ленинграде! Бомбежки! Голод! – патетически восклицал Хабибулла, и лицо его выражало сочувствие, но Баджи, сделав над собой усилие, лишь из вежливости пробормотала в ответ два-три слова.
Опасения ее были не напрасны – Хабибулла подсел к столику и готов был завязать беседу, но тут кто-то из друзей Баджи, зная ее отношение к Хабибулле, поспешил к ней на выручку, отозвав его в сторону, как бы но делу. Хабибулле не оставалось ничего другого, как заговорить с Нинель.
– Кем считали тебя в Ленинграде – азербайджанкой или русской? – неожиданно спросил он девочку.
Нинель не ответила. Обычно такие вопросы смущали ее, и ей было стыдно, если иной раз она отвечала в угоду спрашивающему.
– Так кем же? – настойчиво переспросил Хабибулла. – Азербайджанкой? Русской?
– Да не все ли равно кем? – с досадой воскликнула Нинель, не вполне понимая, чего он домогается от нее, но чувствуя, какой ответ пришелся бы ему по душе.
– Все равно, говоришь ты? – с укоризной произнес Хабибулла. – О нет, девочка, далеко не все равно! Пора бы тебе понять это – не маленькая! В наше время национальность ребенка определяется по материнской линии, и, значит, ты должна считать себя азербайджанкой.
Как удивилась бы Нинель, узнав, что еще с недолю назад в беседе с одним юношей, отец которого был азербайджанец, а мать русская, Хабибулла высказывал противоположное мнение: отец, и только отец испокон веку определяет национальность ребенка!
– Ну, а сама-то – кем ты себя считаешь? – не унимался Хабибулла.
– Я дочь моей матери, но от этого не перестаю быть дочерью моего отца!
Видя, что Хабибулла собирается уходить, Баджи вернулась к своему столику.
– Славная у тебя, Баджи, дочка! Умница, вся в мать! – умильно произнес Хабибулла, все еще не теряя надежды разговорить Баджи.
Приятно слышать такие слова, если даже их произносит такой человек, как Хабибулла.
– Вам, Хабибулла-бек, и на своих дочек жаловаться не приходится! – в ответ сказала Баджи. – Я недавно беседовала с ними и скажу не льстя: прекрасные девушки!
– Прекрасные, да не слишком! – проворчал Хабибулла, и умиление сошло с его лица. – Все время трутся возле маменькиного подола и слушают, что она им наговаривает на их родного отца. Не хочется мне говорить плохое про Фатьму – она твоя родственница, – но если быть откровенным, скажу: она сделала все, чтоб испортить моих дочек!
Баджи не стала возражать: он все равно не поймет, что ни Фатьма, ни Лейла, ни Гюльсум ни в чем перед ним не виноваты и что только он сам виной тому, что стал для своих дочерей чужим.
– Ну, а про Абаса что вы скажете? – спросила она: неужели он безразличен и к судьбе своего единственного сына, фронтовика? Ведь даже ворон, как говорится, жалеет своего вороненка!
– О моем сыне Абасе?.. – глухо переспросил Хабибулла. О, если б он только смел высказать то, что рвалось из души. У большинства отцов тревога за воюющих сыновей облегчалась сознанием, что дети их рискуют жизнью за правое дело. Иное было у Хабибуллы. Так, получив от Абаса письмо, что он представлен к награде, Хабибулла почувствовал гордость за сына, но вместе с тем и осудил его: незачем мальчишке рисковать жизнью за Советский Союз!
– Абас – в армии, воюет с немцами… – промямлил Хабибулла.
Еще не раз встречала Баджи Хабибуллу в этой столовой – здесь коротал он время, подсаживаясь то к одному, то к другому столику, и вызывал в памяти Баджи почти забытую картину «Чашки чая» в «Исмаилие», где он угодливо юлил между столиками богачей. Давно исчезла та «Чашка чая» и скрылись куда-то богачи, но Хабибулла, даже здесь, в этой скромной столовой, оставался верен себе: подсаживался к тем, кто поизвестней да повлиятельней…
Случилось здесь как-то Хабибулле оказаться за одним столиком со Скурыдиным. Узнав, что тот востоковед, тюрколог, Хабибулла осторожно заговорил с ним о турецкой литературе.
Они стали встречаться, у них нашлись общие темы. Скурыдин имел доступ к научным фондам библиотеки и время от времени давал Хабибулле на прочтение газету, журнал, охотно делился со своим новым знакомцем различными сведениями о современной Турции, не появлявшимися в широкой печати.
Вычитал Хабибулла в одном турецком журнале и то, что успехи немцев в начале войны возродили и окрылили в Турции пантюркизм. Тот турецкий журнальчик в статье «Туркизм ждет» с приложенной к ней картой будущей «Великой Турции» сообщал, что в Анкаре уже создан комитет, который ставит своей задачей отторжение Азербайджана от Советского Союза и присоединение его к Турции. И что глава объединения пантюркистов – генерал-лейтенант ферик Нури-паша, тот, кого Хабибулла с давних пор считал образцом борьбы за «Великую Турцию» и своим старым другом.
– Великая Турция! – восхищенно шептал Хабибулла, не в силах оторвать зачарованного взгляда от карты и журнальчика и забыв о присутствии Скурыдина. На этой карте границы «Великой Турции» до того расширились, что включали в себя Кавказ, Закавказье, Крым, Среднюю Азию, часть Сибири, Волгу до Казани, причем Волга называлась Турецкой рекой.
«Великая Турция…» Да, еще совсем недавно, летом, немцы успешно наступали на Воронежском, на Сталинградском, на Кавказском направлениях, они уже подошли к предгорьям Кавказского хребта. Но вот настали осень, и в холодный ноябрьский день советские войска вдруг перешли в наступление под Сталинградом. Кто знает, что ждет немцев этой зимой? Увидит ли Хабибулла своего друга Нури-пашу снова у берегов Каспия, подле больших ворот дворца ширван-шахов?
Лишь много времени спустя Хабибулла узнал то, что скрыто было от него в годы войны. Его друг Нури-паша в победное для немцев лето был в Берлине, где гитлеровская ставка уже выработала план совместного с Турцией похода на Советский Азербайджан. Но в день, когда все было готово к вступлению Турции в войну и президент Исмет Иненю позвонил по телефону германскому послу фон Папену, чтоб сообщить, что Германия получает нового союзника, немец проболтался турку о наступлении советских войск под Сталинградом. И Иненю, так и не сообщив послу о решении Турции, тотчас отменил мобилизацию.
«Великая Турция…» Сколько раз обманывала ты надежды Хабибуллы, своего преданного друга и слуги, верившего в твой могучий, заманчивый, но призрачный образ!
Порой Хабибулла понимал несбыточность своих мечтаний о «Великой Турции», даже стремился избавиться от них, как от навязчивого бреда, однако до конца жизни так и не смог совладать с собой. Было в этом что-то напоминавшее неразделенную больную любовь на всю жизнь.
Письмо из ЛенинградаВторой год войны был на исходе. Битва на Волге, битва в предгорьях Кавказа остались позади.
По нескольку раз в день заглядывала Баджи в почтовый ящик на двери. Все нет и нет от Саши писем.
Не было вестей и от тех, с кем делила Баджи тяготы блокадных дней. И она недоумевала: не пропадают ли письма, не забыли ли ее ленинградские друзья? Уж не на ветер ли брошено было «будем держать связь»? А может быть, случилось что-нибудь похуже?..
Но вот наконец в руках Баджи письмо.
– Это из Ленинграда… От доктора, который лечил Нинель… – говорит она в ответ на вопросительный взгляд тети Марии.
Баджи испытывает чувство неловкости. Конечно, молено было договориться с доктором Королевым писать «до востребования» – это избавило бы ее от подобных неловких минут. Но таиться, что-то скрывать от тети Марии представляется Баджи недостойным, оскорбительным для них обеих. Да и что, собственно, ей скрывать? Она по-прежнему любит Сашу, и только Сашу. А к Якову Григорьевичу питает чувство благодарности и дружбы…
Началось, впрочем, их знакомство в Ленинграде чуть ли не с ссоры. Уже лежали у Баджи в сумочке билеты на поезд в Баку, все было готово к отъезду, когда Нинель вдруг почувствовала себя плохо, у нее поднялась температура, началась рвота.
– Не хочу вас пугать, но похоже, что у девочки острый гепатит, – сказал врач, внимательно разглядывая белки глаз Нинель. Это и был доктор Королев – знакомый хозяйки дома, Веры Юрьевны, у которой Баджи с дочкой поселились в Ленинграде.
– Ге-па-тит?.. – Баджи впервые услышала это слово.
– Это инфекционная желтуха, серьезная болезнь. Придется вашей девочке полежать в постели.
– Спасибо, доктор, за совет, но… – кивком головы Баджи указала на чемоданы и баул, стоящие У двери наготове.
Королев задержал взгляд на Баджи:
– Вы, наверно, издалека?
– Мы из Баку, из Азербайджана!.. – За этим слышалось: мы не можем задерживаться, в такое время нам нужно быть дома!
– Понимаю… Но будет хуже, если болезнь девочки задержит вас в дороге.
– Как-нибудь доедем!
– Больная, если я не ошибся в диагнозе, станет опасной для окружающих, особенно в поезде, в тесноте.
– Девочка, наверно, простудилась, и все!
– Возможно, вы более опытный инфекционист, чем я, – ответил Королев, пряча насмешливую улыбку. – И все же я, как врач, решительно не советую вам уезжать, пока не сделаете анализ.
Вера Юрьевна, присутствовавшая при этом разговоре, сказала:
– Прислушайтесь, Баджи, к совету Якова Григорьевича – отложите отъезд на два-три дня, выяснится, что с девочкой, а там видно будет.
– Вот это голос разума! – воскликнул Королев, опередив ответ Баджи. Сунув стетоскоп в карман, он выписал рецепт, объяснил, как вести себя с больной, обращаясь при этом не столько к Баджи, сколько к Вере Юрьевне.
Баджи нахмурилась: от ленинградца можно было бы ждать большего уважения к женщине – она столько слышала об их вежливости.
– Надеюсь, Яков Григорьевич, вы заглянете к нам и завтра? – спросила Вера Юрьевна.
– Рад быть полезным, но с завтрашнего дня я не принадлежу себе – нас в госпитале переводят на казарменное положение, – разведя руками, чуть виновато ответил Королев.
Только сейчас Баджи обратила внимание, что он в новой, еще не обношенной гимнастерке, со «шпалой» в петлице… Высокий, темноволосый, лет сорока… Впрочем, что ей до всего этого? Существенно лишь, что из-за него придется отложить отъезд.
– Примите мое уважение! – сказал врач, прощаясь, и Баджи показалось, что насмешливая улыбка вновь мелькнула на его губах.
– Спасибо!.. – буркнула она в ответ.
Она долго не могла успокоиться: еще что выдумал гепатит! И все же через день пришлось скрепя сердце признать, что врач был прав: Нинель становилось все хуже, она ничего не ела, на теле все явственней проступала желтизна. А главное – анализ подтвердил: гепатит…
День шел за днем, а Нинель все не поправлялась. Как упрекала, как кляла себя Баджи за то, что не уехала в первый же день войны! Они давно были бы в Баку, дома. Как подвела ее дочка с этим проклятым гепатитом! И, сидя у постели больной, Баджи со смешанным чувством жалости и укора смотрела на похудевшую, желтую Нинель.
Так просидела она возле больной дочки немало томительных дней, а события на фронте тем временем становились все более грозными для Ленинграда. Немцы пересекли эстонскую границу, с боями продвигались на северо-восток. Под их натиском советские войска продолжали отступать. К середине августа немцы вышли на линию Октябрьской железной дороги, прервали прямую связь с Москвой, с югом. А вскоре они перерезали и последнюю железную дорогу, связывавшую Ленинград со всей страной. Баджи с ужасом узнала, что сквозь сжавшееся до предела вражеское кольцо ушел последний поезд…
Прошла неделя, и вдруг налетели вражеские самолеты. Залпы зениток, разрывы бомб, дым пожарищ, нависший над крышами, багровый отблеск пламени на ночном небе… И первые жертвы налетов.
Много лет назад, заглянув как-то в учебник по анатомии, который всюду носила с собой Телли, Баджи воскликнула:
– Интересная наука – анатомия!
Словно напророчила она себе этим невинным замечанием: пришлось ей в те осенние дни в Ленинграде поступить на курсы медсестер и, взявшись за такой же учебник, поближе познакомиться с этой интересной наукой. Правда, учеба на курсах была недолгая – в Ленинграде в ту осень над учебниками не засиживались.
– Надо вам пойти в госпиталь к Якову Григорьевичу – он устроит вас на работу, – сказала Вера Юрьевна, когда Баджи показала ей свидетельство об окончании курсов.
Баджи колебалась: она чувствовала себя виноватой перед ним, ей не хотелось обращаться к нему. Но она все же согласилась: приятней ли будет стучаться в двери любого другого госпиталя, искать работу там, где нет ни одной знакомой души?..
Как изменились улицы, недавно выглядевшие такими красивыми, оживленными!
Витрины магазинов заколочены дощатыми щитами. Парки и скверы, радовавшие глаз зеленью и цветами, теперь изрыты траншеями. На стенах многих домов надписи: «Вход в бомбоубежище». А вот и совсем жестокая рана: разрушенная стена обнажает пустоту в доме, где вчера еще была жизнь.
У высокой чугунной ограды Баджи остановилась: в глубине палисадника виднелось большое желтое здание, у входа стояли две санитарные машины. Похоже, что здесь.
В поисках Королева Баджи бродила по длинным госпитальным коридорам, робко заглядывала в палаты. Сколько раненых! А в самом конце коридора, вплотную одна к другой, расставлены аккуратно застеленные койки.
«Наверно, и этим недолго пустовать», – невесело подумала Баджи…
– Вы ли это, дочь солнечного Азербайджана? – вдруг прервал ее мысли чуть насмешливый голос Королева.
– Теперь, доктор, и не без вашего участия, я – ленинградка! – ответила Баджи, разглядывая его высокую фигуру в белом халате.
– Как ваша девочка? К сожалению, я был лишен возможности навещать ее – сами видите… – Кивком головы в белой шапочке Королев указал на длинный ряд дверей, ведущих в палаты. – Надеюсь, она совсем здорова?
– Здорова, но еще очень слабенькая… Спасибо вам, Яков Григорьевич, за внимание, которое вы нам оказали тогда.
Мягким движением руки Королев остановил ее:
– Стоит ли об этом говорить!.. А сейчас – чем могу быть полезным?
В его голосе слышалась дружеская готовность, и Баджи решилась:
– Я бы хотела работать в госпитале!
Этой просьбы Королев не ожидал.
– Люди нам нужны… – сказал он. – Но преимущественно с медицинским образованием.
– Я окончила курсы медсестер.
– Вот как?.. – Опять этот слегка насмешливый тон! Не глядя на свидетельство, протянутое ему, он спросил: – А с больными-то вы имели дело?
– Какая мать не сидела у постели больного ребенка?
– Кем бы вы хотели работать? – спросил он, словно не замечая, что она уклонилась от ответа.
– Кем смогу.
– А где вы работали прежде, до войны?
– В театре.
– Вы актриса?
– Да…
Баджи тут же пожалела о сказанном: еще сочтет ее белоручкой и откажет.
– Вашей барышне я выписывал рецепт на фамилию Филиппова. Это и ваша фамилия?
Баджи кивнула. Не рассказывать же, что в пылу борьбы за равноправие она сохранила в паспорте, рядом с фамилией Саши, и свою девичью, ставшую затем ее фамилией по сцене.
– А имя и отчество ваше?.. Как ни странно, я до сих пор не знаю, как вас зовут.
Баджи всегда испытывала неловкость, когда ее именовали Баджи Дадашевной – слишком уж солидно.
– В Азербайджане меня звали Баджи-ханум или попросту Баджи, – ответила она.
– Баджи?..
– Это означает: сестра, – пояснила Баджи.
Улыбка на лице Королева обнажила ровные белые зубы.
– Выходит, сама судьба велела вам работать в госпитале сестрой! Что ж, будем звать вас на азербайджанский лад, попросту: Баджи!.. Конечно, если вы не против!
Сестра БаджиПисьмо от доктора Королева… Кажется, никогда не уйдет из памяти Баджи Ленинград и знакомый госпиталь, ставший тогда родным домом.
Вот она в белом халате и белой косынке бесшумно двигается в переполненной, душной палате. Тихий стон останавливает ее, она склоняется над раненым. Он появился здесь день-два назад, фамилия его – Ахмедов. Смуглое лицо, нос с горбинкой. Может быть, земляк?
Она обратилась к нему по-азербайджански, по оказалось, что Самих Ахмедов – узбек, из Ташкента. Они разговорились, и она спросила, приходилось ли ему видеть на сцене актрису Халиму-ханум?
– Халиму-ханум! – воскликнул Самих Ахмедов, словно услышал имя близкого человека. – Да и кто ж у нас в Узбекистане не знает Халиму-ханум? Замечательная актриса, смелая женщина!
Забыв о боли в руке, упрятанной в лубок, Самих рассказал, с каким трудом, с какой опасностью для жизни пробивали себе путь на сцену первые актрисы-узбечки. Но все это – позади!
Баджи слушала и одобрительно кивала: она-то хорошо знала все это из уст Халимы, да и ей самой привелось пережить кое-что в таком роде. Но она не прерывала Самиха: ей было приятно, что молодой солдат с уважением отзывается о мужестве и талантах узбекских актрис, о ее подруге Халиме.
– А вы что, с Халимой-ханум знакомы? – спросил Самих, почувствовав, что Баджи заговорила о ней неспроста.
– Переходя реку, спинами столкнулись! – шутливо ответила она, умалчивая правду.
Детство и юность ее прошли в среде людей тяжелого физического труда, и ей иной раз казалось, что в профессии актрисы есть нечто праздное, быть может даже, барское. И это – невзирая на многие часы каждодневного упорного и нервного труда актрисы!
В углу палаты лежал раненый по фамилии Багдасарян. У него был тяжелый осколочный перелом обеих голеней, и врачи опасались, что он останется калекой. Больной лежал молча, неподвижно, натянув одеяло до глаз. Зачем ему знать, что она – актриса?
Рядом с Багдасаряном лежал раненый с забинтованной головой – Клюшкин, по профессии шофер. Человек он был веселый, язык у него был острый, не знающий полутонов и не всегда ласкающий слух, особенно женский. Он любил вести разговоры об интеллигенции, делил ее на «научную» и «вшивую».
– Научный никогда не сидит в машине на переднем сиденье, потому что ему некогда болтать с нашим братом шоферней. А вшивый – тот обязательно сядет рядом с шофером, для показу: смотри, мол, какой я демократ! – разглагольствовал Клюшкин. – Вшивый ходит в шляпе, в бостоновом костюме, а сморкается в кулак.
Теперь, когда Баджи вспоминает Клюшкина, она не может не улыбнуться, прощает ему его грубость. Но тогда… Кто знает, к какой категории он бы ее причислил? Ему-то уж совсем не к чему было знать, что она актриса!..
Слабый голос раненого жалобно просил:
– Сестра, у меня повязка ослабла…
Она спешила на помощь. Она была неопытна, но руки у нее были, как сказал доктор Королев, неглупые.
То и дело слышалось:
– Сестрица… Пить…
Она подносила кружку с жидким морсом к губам раненого.
– Сестрица Баджи, нельзя ли газетку принести?
Можно, конечно, можно!
В такие минуты она забывала о своей профессии, ей хотелось одного: быть для них настоящей сестрой…
Однажды после утреннего обхода доктор Королев задержал ее.
– Наши больные что-то заскучали нынче… – озабоченно начал он, не глядя на нее.
Где-то неподалеку ухнул снаряд, и она ответила:
– Есть от чего…
Да, воздушные налеты продолжались, артиллерийский обстрел день ото дня становился сильней. Нормы хлеба и продуктов снижались в третий раз. Нерадостны были и вести с фронта – немцы заняли Киев, Одессу, вышли на подступы к Москве.
– Надо бы наших молодцов развлечь… – продолжал Королев, не обращая внимания на новые глухие разрывы, на лампочку, ходившую из стороны в сторону как маятник.
– Хорошо бы!.. Но чем?
– Да мало ли чем? Кому, как не вам, знать это?
Что-то вроде упрека услышала она в этих словах: доктор, видно, вспомнил, что она – актриса. Возможно, он принял ее за оперную певицу?
– Вы подумаете и, конечно, найдете что-нибудь подходящее! – сказал он, и ей польстило, что он так уверен в ней.
– Я найду! – решительно ответила она.
Легко было сболтнуть: я найду! Куда трудней оказалось найти что-то подходящее. Может быть, стихи? Когда-то на выпускном вечере, ободренная Сашей и друзьями, она решилась прочесть по-русски стихи Пушкина, и даже сам Виктор Иванович похвалил ее…
В многолюдной душной палате выступать было трудно, к тому же ее смущал азербайджанский акцент.
Но мало-помалу она убеждалась, что изможденные лица раненых оживляются. В дверях то и дело появлялись ходячие больные из соседних палат, слышался шепот, одобрительный смысл которого ей, актрисе, был понятен. И она приободрилась.
Она прочитала отрывок из «Кавказского пленника» – тот, который читала на выпускном вечере в техникуме. Ее поощрили дружными аплодисментами, и она рискнула прочесть и из «Медного всадника». Но этим исчерпывался весь ее скромный репертуар на русском языке! А как быть дальше? Она оглядела лица слушателей и поняла: им понравилось, они ждут. Даже печальные глаза Багдасаряна, обычно устремленные куда-то в потолок, сейчас смотрели на нее с ожиданием.
И тогда она запела:
Как чинара стройна…
Никогда не считала она себя певицей, а эту простую армянскую песню она не пела уже много лет. Сначала голос ее звучал робко, слабо, но потом окреп, стал звонким.
– Сестрица, откуда вы знаете эту песню?.. – донесся до нее хриплый шепот из угла палаты, когда смолкли аплодисменты.
Она подошла к койке Багдасаряна, ответила ему, что в Баку есть у нее друзья армяне. Чудесные люди! Арам Христофорович – заслуженный нефтяник. Его жена Розанна – душа-человек. Их дочери – Сатеник и Кнарик. И вот старшая, Сатеник, научила ее этой песне.
– Хорошая песня! – сказал Багдасарян.
– Сато – моя невестка, жена моего брата, – сказала она тогда, обрадованная, что Багдасарян наконец заговорил. Казалось, песня родной Армении вдохнула в него жизнь.
– Хорошие люди охотно поют песни всех народов… – сказал он. – Вы, сестра, наверно, слыхали о поэте Саят-Нова? Он сочинял песни на трех языках – на родном армянском, на грузинском и азербайджанском.
Она почувствовала, что эта тема близка ему, и сказала:
– Азербайджанский поэт Физули говорил: если знаешь один язык, ты – один человек; знаешь два – дна человека.
– Выходит тогда, что Саят-Нова – много людей: ведь он владел многими языками!
Оказалось, что угрюмый Багдасарян умеет шутить!..
– А ты, Багдасарян, что ж не споешь нам эти песни? – неожиданно вмешался Клюшкин.
– У меня – как в пословице: песен знаю много, а петь не умею! – ответил Багдасарян.
– Так чего ж ты про своего салат-дрова зря распространяешься?
Возникла пауза. Казалось, Багдасарян вновь надолго замолчит. Ах, как разозлилась она в тот момент на Клюшкина!
– Скажите, Багдасарян, это что, имя такое – Саят-Нова – или фамилия? – попыталась она возобновить разговор.
Он вяло ответил:
– Псевдоним.
– Любопытно все же узнать, что он означает, – с преувеличенным интересом спросила она.
– Одни считают, что Саят-Нова означает «царь песнопений», другие – что «владыка морей», третьи – что «новый учитель». А есть даже такое толкование: «знаменитый охотник».
– А где он жил? – допытывалась она, не давая Багдасаряну передышки.
– В Тбилиси, лет двести назад. Когда иранский хан Ага-Мамед овладел городом, поэта Саят-Нова убили… Это участь многих великих поэтов, которые говорили тиранам правду… Лермонтов, Пушкин… Помните: «Волхвы не боятся могучих владык, а княжеский дар им не нужен…»
Багдасарян снова оживился, охотно продолжал беседу. Рассказал, что он окончил педагогический институт, был учителем в Ленинакане, руководил археологическим кружком…
Сказал свое слово и Самих Ахмедов:
– Спасибо за песни, сестрица! У нас в Узбекистане говорят: кишлак, где верховодит мулла, – труслив, а где главенствует певец, – храбр. Но кому же, как не солдатам, нужна храбрость? Ведь за трусом смерть гонится!.. Отанге рахмат!
Приятные слова! По-узбекски они буквально означают: «Спасибо твоему отцу!», а в переносном смысле – «молодец!». В техникумские годы она впервые услышала их от Халимы…
– Сестрица, а что поется в той песне, которую вы пели? – заинтересовался вдруг Клюшкин.
Она перевела слова песни на русский язык. Простая народная песня о тенистой чинаре!
Чинара… Баджи до сих пор не могла понять, чем так задела та песня внимание солдат, чем затронула их сердца. Не тем ли, что напомнила о родных краях, быть может, о той, что так же стройна и красива, как чинара? Не тем ли, что вызвала думы об ушедших мирных днях, когда в полуденный зной ее широкие листья давали прохладу влюбленным?
Тогда, в палате, среди раненых, Баджи не задумывалась над этим. Она снова и снова пела, декламировала на родном языке, даже лихо прошлась в танце между койками, где пошире. А раненые все хлопали и просили:
– Еще, сестрица, еще!
– Просим, Баджи!
– Пожалуйста!
И тут она разошлась: в тесной палате она ухитрилась устроить представление «внутри ковра» и «верблюд». Куда-то исчезли годы, отделявшие от той поры, когда девчонкой она давала подобные представления в доме Шамси. И вот тут-то больные по-настоящему развеселились, многие смеялись до слез.
В дверях палаты она вдруг заметила высокую фигуру доктора Королева. Он улыбался, и она поняла, что он очень доволен.
Тот день был для нее особенно тяжелым: с утра она принимала новых раненых, выполняла свои обычные многочисленные обязанности, а затем, не успев отдохнуть, добрых два часа развлекала больных. Она была голодна, едва держалась на ногах.
Но на сердце у нее – впервые за дни войны – было радостно и легко.
