Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 74 (всего у книги 80 страниц)
В дверь номера постучались.
Баджи взглянула на вошедшего – высокого мужчину в военном – и ахнула:
– Яков Григорьевич!
– Он самый! – козырнув и широко улыбаясь, ответил Королев.
На нем был новый китель. На груди – колодка орденских ленточек. Новая фуражка. До блеска начищенные сапоги.
Пять лет прошло с тех пор, как Баджи видела Королева в последний раз, по он не показался ей постаревшим. Он не был похож на того исхудавшего, бледного, озабоченного человека, каким сохранился в ее памяти с дней блокады. Выглядел доктор сейчас, пожалуй, даже моложе, чем тогда. Вот только волосы, прежде темные и густые, засеребрились и поредели.
Не так-то просто было сразу найти нужные слова, и Баджи задала первый попавшийся вопрос:
– Давно вы в Москве?
– Прибыл сегодня утром.
– Надолго?
– На несколько дней.
– По делу или в отпуск?
– По делу… Если угодно…
Странный ответ! И Баджи вдруг почувствовала, что приезд его связан с нею.
– А как вы узнали, что я в Москве? – спросила она, стараясь скрыть волнение.
– Прочел в газетах о гастролях вашего театра.
Напрасно, значит, она хитрила перед ним и перед собой, умалчивая в письмах, что скоро будет в Москве. Хорошо хоть, что удержалась и не дала о себе знать из Москвы.
– А то, что я здесь, в этой гостинице?..
– Ну, это несложно узнать, сами понимаете.
Пять лет не виделись они, у них было о чем поговорить. Но без конца звонил телефон: чей-то настойчивый женский голос не верил, что предыдущий жилец из этого номера выехал; то и дело заглядывали к ней товарищи актеры из соседних номеров – в этот вечер не было спектакля.
– Это мой ленинградский начальник по госпиталю, полковник медицинской службы Королев Яков Григорьевич, – торопливо знакомила Баджи, и вошедший, с любопытством оглядев гостя, не задерживался.
Не постучавшись, сунулась в дверь Телли, – пора в коктейль-холл! – но тут же нерешительно остановилась у порога.
– Извини, Баджи-джан… – понимающе промолвила она, ускользая.
Баджи в ответ чуть покраснела.
– Может быть, спустимся в ресторан? – предложил Королев.
– Как прикажете, товарищ полковник медицинской службы! – Она быстро собралась, накинула на голову легкий светлый шарф. Но, спускаясь по лестнице, забеспокоилась: – А вдруг там наши, увидят?.. Неудобно как-то…
Королев улыбнулся: актриса, свободный человек, зрелая женщина, и тут же – «увидят», «неудобно…». Впрочем, это даже хорошо!
– Пойдемте в другое место…
Они пришли в ресторан в стороне от гостиницы, и Баджи почувствовала себя спокойнее. Но в ярком свете люстр, на виду у всех, вдвоем с мужчиной, она все же испытывала неловкость и подумала: странно, ей уже за сорок, а она впервые в ресторане с чужим мужчиной.
Украдкой вглядываясь в Королева, невольно думая о проведенных вместе днях блокады, она мысленно поправила себя:
«Нет, не с чужим!»
Королев заказал обильный ужин,
– Это в компенсацию за те голодные дни! – весело заявил он. – А пить что будем?
– Я не пью, вы знаете. А себе закажите что нравится.
– Триста граммов водки?
– Хватит и половины!
Они сошлись на двухстах.
– Привыкли вы, что ли, к этому за время войны? – В тоне Баджи Королев уловил осуждение и вместе с тем заботу, заставившие его виновато ответить:
– Да нет, просто так, в ознаменование нашей встречи… А вы? Неужели так ничего и не выпьете со своим ленинградским товарищем? – Королев сделал обиженное лицо. – Ну хоть немного вина! – Видя, что Баджи заколебалась, он хитро прищурился: – Азербайджанского!
Баджи рассмеялась.
– Вы, оказывается, не только врач, но и дипломат! И, вдобавок, нечестный: играете на национальных чувствах!
– Приходится!..
Они не притронулись и к половине заказанного, – кто в состоянии все это одолеть!
Королев взялся за папиросу.
– Я тоже хочу… – Баджи протянула руку, но, встретив укоризненный взгляд, напомнила: – Было время, вы говорили, что солдат без курева – не боец. Или вы уже не считаете меня солдатом?
– Не забывайте: я не только дипломат, но и врач! А вы что – неужели с тех пор пристрастились?
– Как говорили у нас в госпитале: балуюсь при случае.
Они закурили. И сизые зыбкие дымки, соединившись над ними, вернули их к тем суровым дням, расположили к разговору.
Они вспомнили товарищей по госпиталю, раненых – Самиха Ахмедова, Багдасаряна, Клюшкина. Кое о ком Баджи уже знала из писем Королева, о других узнала только сейчас.
– Ну, теперь, кажется, вы все знаете о наших! – завершил Королев.
– Об одном забыли: вы ведь еще ничего не рассказали о себе!
Лицо Королева потемнело:
– У меня все то же…
Баджи не стала расспрашивать, но он заговорил сам:
– Я дважды ездил в Белоруссию, разузнал… Немцы расстреляли всех… В самом начале войны… Жену… Дочку… Тещу…
Королев говорил медленно, четко выговаривая каждое слово. Баджи слушала молча. Да и чем могла она утешить этого человека, потерявшего всех своих близких? Слова сочувствия, приходившие ей на ум, казались пошлыми, неутешающими.
– Почему вы не написали мне об этом? – спросила она наконец.
– У вас хватало своего…
«Да, хватало…» Баджи вспомнила о Саше и приуныла.
– Теперь Минск усиленно отстраивается, – услышала она, как сквозь сон, и подумала:
«Он находит в себе силы не растравлять раны».
– Живые должны жить, – в ответ ее мыслям произнес Королев. – Так ведь?
Баджи грустно улыбнулась: так говорят теперь многие, подчас так говорит и она сама. Но сейчас ей показалось, что за этими его словами скрывается особый смысл.
– Трудно, Яков Григорьевич, зачеркнуть лучшую часть своей жизни, своей молодости, часть себя, – сказала она.
– Кому, как не мне, понять вас?
«А мне вас…» – подумала она.
Королев взял у Баджи погасший окурок, кинул в пепельницу, потом осторожно накрыл руку Баджи своей рукой.
«Никогда не были мы с ним так близки…» – подумала Баджи, и вдруг ее охватил стыд: неужели они забыли тех, кого любили и кого уже никогда не увидят? Нет, нет! Раны тех, кто остался в живых, не зажили, они кровоточат. Но война позади, живых призывает жизнь, и они идут ей навстречу. Что в этом плохого?
– А как ваша Нинелька? – спросил Королев.
– Она уже не Нинелька, а Нинель Александровна! – делая важный вид, ответила Баджи. – Она у нас теперь серьезная дама – недавно вышла замуж.
– Нинелька – замужем? – воскликнул Королев. Он представил себе бледную худенькую девочку, какой запомнил ее. И снова тень набежала на его лицо: будь его дочка жива, она тоже теперь, быть может, обрела бы свое счастье. Ведь они были однолетки…
Словно отгадав его мысли, Баджи заговорила о том, как много ей пришлось пережить из-за замужества Нинель.
Но Королев уже овладел собой. Допив рюмку, он вдруг предложил:
– Давайте, Баджи, потанцуем!
«Только что говорили о погибших, и вдруг – танцевать…»
– Я уже забыла, как это делается.
– Сейчас мы вспомним! – Королев решительно встал.
В проходе между столиками было тесно, танцующие то и дело задевали друг друга, но Баджи не чувствовала тесноты. Так приятно было впервые после многих лет ощущать мужскую сильную руку, уверенно ведущую ее.
А Королев думал о том, как правильно он поступил, отпросившись у начальства на пять дней в Москву – по личным делам…
Был поздний вечер, когда они покинули ресторан.
Многолюдный шумный город, казалось, уже позабыл о войне и дышал полной грудью. Нерушимо стояли древние стены Кремля, неугасимо горели алые звезды на его башнях. И предвестие чего-то большого, радостного коснулось сердца Баджи.
Но подходя к гостинице, к тугой стеклянной двери, Баджи вдруг вздохнула: сейчас они простятся, расстанутся – она снова будет одна.
– Я провожу вас, – сказал Королев.
В вестибюле, проходя мимо зеркала, Баджи замедлила шаг. Ее новое платье, впервые надетое в этот вечер, делало ее стройной и показалось ей красивым. Светлый шарф выделял темные волосы и смуглое, оживленное лицо. Радуясь, она подумала, что на вид ей далеко до сорока – тридцать пять, ну, тридцать шесть, не больше.
Когда они поднимались по лестнице, до них донеслись из ресторана приглушенные звуки оркестра.
– Пойдемте туда! – неожиданно шепнула Баджи, коснувшись руки Королева. Встретив его удивленный взгляд, дивясь самой себе, она с блеском в глазах добавила: – Я хочу еще вина и танцевать!
– А вдруг там ваши?
Баджи махнула рукой:
– Пусть видят!
Смеяться и танцевать! Быть вместе со своими, вместе с ним!
Сердце, упрятанное в тюрьму, ею же самой сооруженную, вдруг вырвалось из неволи. А кто может справиться с сердцем, которое обрело свободу?
У старых друзейВчерашний порыв прошел, и в ясном свете утра все представилось совсем не таким, как при вечерних огнях. Неужели причиной ее радости и веселья были два бокала вина?
Снова и снова подходила Баджи к зеркалу, с холодным вниманием рассматривала морщинки у глаз, две-три серые нити в темных волосах, золотую коронку в глубине рта. Не слишком ли поздно заводить романы?
Есть же счастливцы, у которых в жизни одна-единственная любовь, одно замужество. А у нее? Сколько плохого, еще совсем девчонкой, пришлось ей испытать в первом браке! Сколько горя перенесла она, потеряв Сашу! Зачем же снова искушать немилостивую к ней судьбу?
С трудом отбросила Баджи невеселые мысли, сосредоточилась на предстоящем утреннике.
У входа в театр – афиши на русском и азербайджанском языках. А. Н. Островский: «Гроза». Перечень создателей спектакля, исполнителей. И среди них – ее фамилия.
Волнение перед выступлением усилилось сознанием, что сегодня увидит ее на настоящей сцене Королев. Оценит ли он ее игру? Не разочаруется ли? Быть может, не следовало приглашать его на этот спектакль – он, конечно, не раз видел «Грозу» на русской сцене, наверно, в лучшем исполнении…
И все прошло хорошо! Были аплодисменты, были дружеские приветствия московских коллег, были букеты цветов.
С Королевым, как условились еще вчера, Баджи встретилась в вестибюле гостиницы.
Баджи предложила подняться к ней в номер. Сейчас ее не тревожил вопрос, «что скажут наши?» Еще возбужденную после спектакля, ее волновало, что скажет об ее игре Королев.
– Конечно, смотреть «Грозу» на азербайджанской сцене для нашего зрителя непривычно, – признался Королев. – Но как это интересно!.. – Он заговорил о спектакле, об игре Баджи, отметил детали. – Я волновался вместе с вами в картине, когда Тихон возвращается домой. У вас так дрожали пальцы, когда вы смотрели ему в глаза. А когда Борис объявил, что уезжает, вы словно остолбенели. Как это достигается? Я в восторге от вас!
Хорошо, когда тебя хвалят, хорошо, если бы все в зрительном зале были такого нее мнения, как доктор, – ведь сколько трудов и сил потрачено на создание этого спектакля!..
Надо было сделать «Грозу» реалистически достоверной, чтобы она раскрывала замысел русского драматурга в его глубине и своеобразии и вместе с тем была доступной азербайджанскому зрителю.
Долго, упорно искала артистка краски, чтобы создать такой образ Катерины на азербайджанской сцене. Трудности в работе над ролью иногда приводили Баджи к неверию в собственные силы, она начинала думать, что ошиблась, избрав путь актрисы, что ей следовало работать в какой-нибудь другой области – администратором кино, что ли, как Фатьма, или в библиотеке, как Сато…
Здесь, в Москве, Баджи могла считать себя вознагражденной за свои труды, за все волнения: ее выделили на сцене и хвалили москвичи, ее видел и похвалил ленинградец, ее друг доктор Королев. И так чудесно было теперь разговаривать с ним наедине обо всем, что ей так важно и дорого.
Но беседу их прервал телефонный звонок.
– Приветствую тебя, Баджи!
Она сразу узнала знакомый голос.
– Рада слышать тебя, Газанфар!
– Так вот: немедленно приезжай к нам обедать!
– Спасибо, дорогой, за приглашение!.. И извини, что не смогу приехать, – мягко, даже просительно ответила Баджи, зная, как его огорчит отказ.
– Спектакль, что ли?
– У меня, Газанфар дорогой, – гости.
– Пусть они будут и нашими гостями – места за столом и угощения хватит на всех!
– Право не знаю…
– А чего тут знать? Ведь мы договорились, что по первому зову – ты у нас. Договор следует соблюдать! Иначе – я и Ругя считаем, что меняешь старых друзей на новых.
Прикрыв трубку рукой, Баджи шепнула Королеву:
– Нас зовут в гости… Это очень хорошие люди, мои друзья Газанфар и Ругя… Я рассказывала вам о них еще в Ленинграде.
Королев не успел ответить, как в трубке прозвучало дружески требовательное:
– Так, значит, ждем вас! – И вслед за тем – короткие сигналы.
Баджи неуверенно спросила:
– А что, если нам поехать к ним?.. На часок… Правда, живут они довольно далеко… – Она была смущена: не полагается уводить гостей из своего дома.
Но Королев с легкостью выручил ее:
– Хоть на край света и навечно!..
Встретили хозяева гостью как родную, приветливо отнеслись к ее спутнику – Баджи не приведет плохого человека.
И все же Баджи опасливо поглядывала на Газанфара одобрит ли он ее дружбу с доктором? При этом она ни минуты не сомневалась, что Газанфар-то, уж конечно, понравится Королеву. Он по сей день оставался в ее сердце «дядей Газанфаром», верным другом ее отца, покойного Дадаша, и ее брата, и семьи Филипповых. Он был умным, добрым, честным и веселым человеком. Как же может такой человек не понравиться другому хорошему человеку?
Баджи удивило, что Газанфар – видный деятель нефтяной промышленности, друг Сергея Мироновича Кирова и Серго Орджоникидзе, – ученик двух Сергеев, как кто-то тепло сказал про него, – жил в небольшой квартирке, одну из комнат которой занимала посторонняя семья.
Но зато обед был подан на славу! Пити, подернутое янтарем шафрана, плов с курицей и острой подливкой. А нежная зелень – тархун, кресс-салат! А крепкий душистый чай со свежим инжирным и айвовым вареньем! Настоящий азербайджанский обед! Даже Ана-ханум, будь она здесь, не посмела бы охаять ни одно из поданных блюд.
После обеда мужчины закурили, Ругя и Баджи перешли в смежную комнату.
– Ты, конечно, знаешь о несчастье с моим Балой?
– Знаю. Только не хотела расстраивать тебя, спрашивать о нем. Есть что-нибудь новое?
– Есть… – На глаза Ругя набежали слезы. – Посадили его на десять лет. Измену родины, видишь ли, приписывают.
Баджи ужаснулась:
– Не может быть!
– На Колыме он сейчас, в лагере. Газанфар наводил справки.
Она беззвучно заплакала. Баджи прильнула к ее плечу.
– Вот увидишь, все кончится хорошо, – Газанфар добьется правды.
– Он уже хлопотал о реабилитации… Но ему сказали: незачем соваться куда не следует – пусть за сына хлопочет его родной отец.
– Родному отцу восемьдесят пять лет! Малограмотный! Как он может хлопотать? – возмутилась Баджи.
– Так ответил им и Газанфар, да к тому же добавил: у Ленина не было родного сына, однако он всю жизнь боролся за судьбы людей, которых и в глаза не видел, – только бы восторжествовала справедливость. Почему бы и нам не брать с него пример?
Баджи хлопнула в ладоши:
– Молодец Газанфар! За словом в карман не полезет!
– Тогда ему сказали: не подобает старому большевику связывать свое имя с изменником родины, с гитлеровским прихвостнем.
– Наш Бала – гитлеровский прихвостень? – гневно воскликнула Баджи.
– По-ихнему выходит, что так… Да еще пригрозили Газанфару: берегись, мол, от твоих хлопот ничего хорошего для тебя не получится!
– А Газанфар?
– Ну, ты ведь моего супруга знаешь! Не так-то просто его запугать!
– А теперь в каком положении дело?
– Нашлись хорошие люди, обещали Газанфару, что дело Балы будет пересмотрено, дали надежду,
– Верю, что сбудется!..
Обе умолкли.
– Расстроилась я с Балой, забыла даже спросить о Шамси, – виновато промолвила Ругя, – Как он живет?
– По-стариковски!
– Забыл, наверно, свою Семьдесят два?
– Тебя забудешь!
Заплаканные глаза Ругя повеселели.
– Похоже, что и тебя не так-то просто забыть! – Она кивнула на дверь. – Солидный мужчина, умный! Видный, вроде моего, не какой-нибудь замухрышка! С таким не проскучаешь!
– Ты, я вижу, все насчет мужчин, несмотря на свои пятьдесят! – рассмеялась Баджи. Но как она была благодарна Ругя за ее незамысловатую похвалу Королеву!
– Пятьдесят? – Ругя вызывающе подбоченилась. – Эка важность! Да в эти годы женщины только и начинают понимать что к чему!
И было в ней столько живости и задора, что Баджи даже позавидовала ей.
Они разговорились – о многом и о разном. И Баджи, глядя на Ругя и слушая ее, дивилась: оказывается, Ругя – заместитель директора большого комиссионного магазина, немало успела за эти годы повидать, узнать, понять. Настоящая столичная жительница, москвичка!..
Разговорились и мужчины в другой комнате. Речь зашла о волновавшей многих в те дни дискуссии по вопросам биологии.
– Я – нефтяник, и в этих вейсманистах-морганистах полный профан! – откровенно и не без досады признался Газанфар.
– Да и я, Газанфар Мамедович, не ученый биолог, а лечащий врач, – поспешил заверить Королев.
– Но все же вам ближе и понятней суть дела. И вот, уважаемый доктор, позвольте задать вам вопрос: почему так сурово пробирают этих вейсманистов-морганистов? Вы, возможно, ответите: они ошибочно мыслят. Допустим! Но ведь все это люди ученые – профессора, члены-корреспонденты Академии наук, даже академики… Особенно удивительно, почему они с такой легкостью отказываются от своих научных выводов, убеждений, выработанных, надо думать, на основании многих лет упорного труда? Почему?
– Именно потому, что их так резко критикуют.
– Но ведь они должны спорить, как-то отстаивать свою точку зрения.
– Видите ли, Газанфар Мамедович, бывает, что спорить не так-то просто.
– Уж не хотите ли вы сказать, что они лишены этой возможности?
– Нет, конечно… Вы читали сегодняшние газеты? Если не успели, позвольте ознакомить вас с одним, на мой взгляд, любопытным документом – заявлением одного известного ученого-биолога.
Газанфар подал Королеву газету, лежавшую возле него на столике, и тот, быстро найдя нужные ему строки, прочитал вслух:
– «Пока у нас признавались оба направления в советской генетике, я настойчиво отстаивал свой взгляд. Но теперь я не считаю для себя возможным оставаться на тех позициях, которые признаны ошибочными, и считаю критику вейсманизма как идеалистического учения справедливой…»
– Вы считаете, что этот ученый прав? – хитро прищурившись, спросил Газанфар, явно испытывая гостя.
– Одно дело – дисциплина, и совсем другое – бездумное бюрократическое исполнительство. Некоторые явно смешивают эти понятия.
– Вы имеете в виду этого биолога?
– Если угодно, и его: позиция ученого, на мой взгляд, не стул, с которого в любой момент можно пересесть на другой. Немногого стоит такой поспешный отказ от своих научных убеждений, равно как и столь же быстрое согласие с другой точкой зрения.
– Вы стоите на правильном пути, уважаемый доктор! – воскликнул Газанфар, явно довольный собеседником.
– И, как мне кажется, – на подлинно партийном! Продуманный, искренний, плодотворный переход на новые позиции дается подлинному ученому не так-то просто, порой с большой внутренней борьбой и страданиями. А так, как поступает этот ученый-биолог, действуют только роботы от науки.
Газанфар закивал головой – этот ленинградский доктор совсем покорил его. Спасибо Баджи – привела в дом хорошего, честного человека!..
Баджи между тем прислушивалась к разговору мужчин. Она чувствовала, что Газанфар и Королев понравились друг другу…
На обратном пути она спросила Королева:
– Ну, как мои друзья?
– Милейшие люди! – искренне воскликнул Королев. – Радушные, гостеприимные!
– Да, этими добрыми чертами аллах не обделил азербайджанцев!
– Если так… Весной меня, наверно, демобилизуют – возьму и прикачу в Баку к одной моей знакомой актрисе в гости… Не выгоните меня, Баджи-джан?
«Не выгоните?..» Ну и глупые же эти мужчины, хотя и умные, что ни говори!
У Баджи вырвалось:
– Зачем откладывать до весны? Приезжайте к нам сейчас – на виноград! Самая пора!.. – Она вдруг смутилась, умолкла на полуслове.
– Если б это было возможно!.. Но приехать я смогу лишь в будущем году… А завтра в десять вечера я уезжаю в Ленинград.
Они долго шли молча.
– Жаль… – сказала наконец Баджи. – Я даже не смогу вас проводить – вечером у меня спектакль.
Они подошли к тугой стеклянной двери гостиницы, и снова не захотелось Баджи расставаться с Королевым. Но был уже поздний час…
Проходя по коридору, Баджи услышала смех и громкую азербайджанскую речь, доносившиеся из номера Телли.
«Надо зайти», – решила Баджи: она чувствовала себя виноватой за свое невольное отчуждение, – ведь все свободное время она отдавала Королеву.
За столом сидели Телли, Мовсум Садыхович, Чингиз, двое актеров и актриса. Ужин уже подходил к концу, чувствовалось, что выпито изрядно. Было шумно, накурено.
– Садись, Баджи, не побрезгуй! – Чингиз с демонстративной любезностью встал и, усадив Баджи рядом с собой, налил ей большую рюмку коньяку. – Догоняй нас!
Баджи отстранила рюмку.
– Ты же знаешь – я не пью.
– Не пьешь?.. – Лицо Чингиза выразило изумление. – Впервые слышу об этом! А как же вчера, в ресторане? Ведь все мы собственными глазами видели, как ты и пила с каким-то таинственным незнакомцем. Баджи покривилась: дальше «таинственного незнакомца» фантазия Чингиза не идет!
– Это мой добрый товарищ и друг, с которым мы вместе работали в Ленинграде в самую тяжелую пору блокады, – сказала она.
– Ах, вот оно что!.. – Глаза Чингиза прищурились. – Впрочем, удивляться не приходится: Баджи, как известно, наших мужчин не жалует!
– Каких это «наших»? – насторожилась Баджи, понимая, что он имеет в виду. – И разве общаться с «не нашими» запрещено?
– Нет, конечно нет!.. Но когда это возводят в принцип… В свое время ты даже мужа подыскала себе со стороны.
– Мужа моего, Саши, не касайся! – вспыхнула Баджи. – А если тебе так хочется лезть в чужие семейные дела, вспомни также моего первого супруга и успокойся: он ведь был, как ты выражаешься, нашим!
Чингиз нахмурился:
– Ты хочешь сказать, что наши мужчины такие, как твой первый избранник?
– Один из присутствующих здесь, во всяком случае, не многим лучше! – ответила она.
Все сдержанно заулыбались: ловко Баджи поддела этого нахала! Но Чингиз – важная персона в комитете, с ним нужно быть поосторожней.
Обычно, когда Баджи и Чингиз пререкаются, Телли испытывает двойственное чувство: она не хочет дать в обиду свою подругу, но и прошлая связь с Чингизом и дружба по сей день ко многому обязывают. Эта двойственность находит выход сообразно обстоятельствам. Сейчас, в присутствии Мовсума Садыховича, любезно организовавшего этот ужин, стать ей на сторону бывшего возлюбленного было бы неделикатно, неблагоразумно. Вот почему, бросив на Чингиза сердитый взгляд, она отчеканивает:
– Если ты не прекратишь дерзить Баджи, я попрошу тебя уйти отсюда!
Чингиз в ответ только ухмыляется: он знает по опыту цену подобным угрозам.
Уже привыкнув изображать хозяйку салона, Телли и здесь, в номере московской гостиницы, старается поддержать мир и согласие среди гостей. Это побуждает се, вслед за выговором Чингизу, бросить упрек Баджи:
– И ты хороша!..
Настроение у Баджи испорчено. А ведь как славно, как спокойно и уютно ей было час назад у Ругя и Газанфара. Какой шайтан толкнул ее постучаться в эту дверь? Скорей к себе, в постель!
