Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 80 страниц)
Отбивая такт пальцами по столу, Юнус спел частушку о свадебных деньгах Хабибуллы.
Хабибулла уловил на лицах присутствующих плохо сдерживаемые улыбки. Слезы досады сдавили ему горло.
– Таких соловьев надо держать в клетке! – сказал он жестко.
– Всех не пересажаешь! – ответил Юнус, тряхнув головой.
Хабибулла насупился: то же самое, увы, говорил полицмейстер.
Близилась полночь, но ничто не свидетельствовало о том, что план, придуманный Хабибуллой, осуществляется. Напротив, все говорило о том, что план этот проваливается.
Хабибулла озлился.
– Не обязательно всех сажать… – начал он и не договорил.
– Мальчик, видно, забыл, что отрубленная голова молчит! – подсказал Теймур, договаривая то, о чем не решился вслух сказать Хабибулла.
– О нет, об этом мы, рабочие, не забываем! – ответил Юнус презрительно.
– Кому не нравится у нас, пусть катится в свою Советскую Россию, а здесь – мусаватский Азербайджан! – вспыхнул Xабибулла.
– Может быть, и здесь скоро будет советская власть. Советский Азербайджан! – в свою очередь вспыхнул Юнус.
Хабибулла злобно сжал зубы.
– Я предлагал тебе мир… – процедил он. – А ты…
– Не может быть мира между мной и тобой! – прервал Юнус. – Не может быть мира между рабочим народом и вами! Неужели ты сам этого не понимаешь?
И Хабибулле стало ясно, что план, так ловко, казалось, придуманный им, окончательно провалился, и злоба против Юнуса вспыхнула в нем с новой силой.
– Ну что ж… – сказал он, и маска миролюбия, доселе скрывавшая его подлинные чувства, слетела с его лица. Рот оскалился, глаза злобно заблестели, и он вдруг показался Юнусу похожим на волка с обложки пригласительного билета. – Не хочешь мира – будем длить вражду!
Дверь на галерею была приоткрыта, и Юнус заметил, что Кара и Калантар, сидевшие прежде в темном углу, приблизились к самой двери.
Хабибулла мельком, но выразительно взглянул на Теймура. Тот понял его.
– Кара! Калантар!.. – позвал Теймур.
Молодчики вошли в комнату. Теймур подал знак, и они двинулись на Юнуса. Юнус приготовился, сжал кулаки – он не намерен был сдаваться.
Шамси и Абдул-Фатах тотчас встали из-за стола и вышли на галерею: непристойно почтенному торговцу и уважаемому мулле быть замешанными в темное дело, в драку. Они пришли сюда по приглашению Теймура, чтобы помочь решить какие-то семейные дела. Стоя за дверью, Баджи слышала все происходящее в комнате для гостей. Сердце ее сильно билось – там, за дверью, решалась сейчас ее судьба. Что ей предстоит? Остаться с ненавистным мужем? Уйти жить к брату? А может быть, если брат не сумеет взять ее к себе, убежать куда глаза глядят?
Из комнаты для гостей послышались звуки тяжелых ударов, возня, стук падающих стульев. Баджи вскрикнула, рванула дверь. Тщетно! Теймур успел ее запереть. Баджи принялась стучать в дверь руками, ногами. Никто не обращал на нее внимания.
Кара и Калантар были опытны в драках, но Юнус не уступал им в силе и ловкости. Сначала Хабибулла и Теймур ждали исхода, молча стоя в стороне. Но видя, что Каре и Калантару не удается справиться с Юнусом, Теймур незаметно подставил ему ногу. Юнус споткнулся, упал. Кочи мгновенно навалились на него, скрутили ему руки за спиной.
Шум схватки стих. В спальню доносилось теперь только тяжелое, прерывистое дыхание. Баджи в ужасе поняла, что Юнуса сбили с ног и связали.
«Они убьют его!» – мелькнуло у нее в голове.
Баджи огляделась, схватила попавшийся ей на глаза столовый нож и через окно вылезла на галерею. Там, в темном углу, где недавно сидели Кара и Калантар, теперь, в ожидании развязки, притаились Шамси и Абдул. Фатах.
– Кочи!.. – крикнула им Баджи, подбегая.
Мулла счел ниже своего достоинства отвечать. Но Шамси, решив, что в полутьме Баджи приняла его и Абдул-Фатаха за Кару и Калантара, угрюмо буркнул:
– Не дури – здесь я и хаджи Абдул-Фатах!
– Это ты во всем виноват! – крикнула Баджи в самое лицо Шамси. – Ты!
Шамси замахнулся на нее – к шайтану это Дадашево отродье! – он, Шамси, сегодня совсем ни при чем, но увидев в руке Баджи нож, отпрянул.
Баджи рванула дверь в комнату для гостей. Увы, дверь из галереи тоже была заперта. Баджи прислушалась. Тяжелое, прерывистое дыхание не прекращалось.
«Они убьют его!»
Сунув нож за пояс, Баджи выбежала во двор. Ага-Шерифа и Зийнет-ханум в этот вечер, как назло, не было дома. Баджи стала барабанить в двери соседей, но все, наученные горьким опытом вмешательства в дела Теймура, боялись отозваться.
Баджи выбежала на улицу. Ночь была темная, во тьме лишь мерцали два огонька на фаэтоне Рамазана, терпеливо дожидавшегося полуночи. Нет, от этого фаэтонщика помощи не получишь! Баджи побежала на угол к полицейскому.
– Они убьют его! – кричала она исступленно, таща полицейского за рукав.
Тот нехотя повиновался.
– Здесь! – крикнула Баджи, подходя к дому. – Здесь, у Теймура!
Полицейский остановился и повернул назад: незачем совать нос в дела такого человека, как Теймур!
Баджи металась по улице, стучалась в окна и двери домов, моля о помощи, но напуганные обыватели не откликались: опасно отворять двери в глухую ночь – спокойней зарыться с головой под одеяло.
Юнус лежал на полу связанный, губы его были разбиты, распухшее лицо залито кровью.
– Мы с тебя, с поэта большевистского, сдерем шкуру, как пять веков назад содрали с поэта Насими за вольнодумство! – злобно острил Хабибулла.
Осыпая Юнуса бранью и насмешками, он время от времени наклонялся над ним и спрашивал:
– Ну как, поэт, бросишь писать?
Юнус сплевывал кровь, наполнявшую рот, и, преодолевая боль, отвечал:
– Не брошу… Не перестану бороться против таких, как ты…
Тогда Хабибулла ударял его в лицо наотмашь и затем носовым платком вытирал кровь с руки. И боль от ударов этой слабой руки казалась Юнусу нестерпимей, чем боль от кулаков Кары и Калантара.
– Веки вышли на большую дорогу плечом к плечу с кочи… – прохрипел Юнус.
– Ты нас не рассоришь, как ссоришь друг с другом всех мусульман, интриган большевистский! – крикнул Хабибулла исступленно. – Вейте его, друзья!
Стрелка часов приближалась к двенадцати.
– Соглашайся немедля, не то найдем для тебя местечко надежней того, где ты уже однажды сидел!
Собрав последние силы, Юнус чуть слышно, но внятно проговорил:
– Не брошу… Не брошу бороться против таких, как вы… Скоро придет вам конец!..
Часы пробили полночь. Хабибулла и Теймур переглянулись: не оставалось сомнений, что оба они просчитались. Ладно! Не поздоровится от этого и Юнусу!..
Баджи металась по улице в поисках помощи, а Юнуса между тем, связанного по рукам и ногам, выволокли из дома и втиснули в фаэтон. Кара взобрался на облучок рядом с Рамазаном, Теймур, Хабибулла и Калантар, держа Юнуса, уселись на сидении. Рамазан поднял вожжи, фаэтон тронулся.
Баджи увидела их, успела вскочить на подножку.
– Остановитесь!.. – кричала она, хватаясь за Рамазана, за Теймура, за Хабибуллу. – Что вы делаете с моим братом?.. Отпустите его, негодяи!..
Фаэтон, накренившись, несся сквозь темную ночь. Ни возница, ни седоки не отвечали.
Задыхаясь от ненависти, Баджи вспомнила про нож, второпях сунутый ею за пояс, выхватила его, ударила им Теймура. Удар пришелся по руке, почти не причинив вреда, но Теймур рассвирепел и, пнув ногой Баджи, сбросил ее с фаэтона.
– Юнус! – кричала Баджи, силясь подняться, захлебываясь слезами. – Брат!
– Тебя спасут наши… – донесся до нее голос Юнуса, и фаэтон скрылся в ночной тьме.
Баджи поплелась домой.
Вдруг что-то блеснуло у нее под ногами. Нож!.. Она горько усмехнулась: с таким ножом многого не добьешься! Она отшвырнула его от себя, и он со звоном ударился о камень мостовой.
Не доходя до дому, Баджи столкнулась с Шамси и Абдул-Фатахом; испуганные и растерянные, спешили они восвояси. Баджи отвернулась: пропади они пропадом, эти подлые люди, трусы, враги ее брата!
Двери дома были раскрыты настежь. Баджи прошла в комнату для гостей… Опрокинутые стулья, осколки разбитой посуды, на ковре – кровь, кровь брата… И вдруг Баджи поняла: она не должна, не может оставаться здесь ни за что, ни минуты!.. Поспешно схватив свой синий мешочек, она выбежала на улицу.
Куда ей идти?
Назад, в душный дом в кривом переулке старой Крепости, в услужение к Шамси, к Ана-ханум? Нет, к ним она не пойдет! В Черный город? Но тетя Мария с Сашей в Астрахани, в Советской России. На промыслы, к Розанне и Сато? Теймур сразу же кинется туда. К кому-нибудь из соседей? Но кто же осмелится ее приютить, зная нрав Теймура?
Куда же, куда ей идти?
Стоя так возле дома, в раздумье, Баджи вдруг увидела свет в окнах Ага-Шерифа – видно, хозяева только что вернулись домой. Как хорошо было б жить ей у этих добрых людей хотя бы в служанках! Но Баджи помнила угрозу Теймура расправиться с ними, если она только перешагнет их порог. Она постучала в окошко и отбежала в тень: увидеть этих хороших людей, быть может, в последний раз! В освещенном окне показался Ага-Шериф и рядом с ним Зийнет-ханум. Они долго всматривались в темноту, о чем-то говоря между собой, но не увидя никого, отошли от окна.
Баджи встрепенулась – надо было спешить: кони у Рамазана быстрые, в любую минуту мог вернуться Теймур.
Та песня не умерла!Баджи была одна.
Целыми днями бродила она, бездомная, по улицам и по базарам в поисках крова, стараясь держаться подальше от тех мест, где могли ее встретить Теймур или кто-либо из семьи Шамси.
Она прижимала к груди свой заветный мешочек, но денег в нем уже не было. Не было в мешочке и браслетов, и бус, и колечек, продав которые можно было б купить хлеб.
Пришлось продать синюю шелковую чадру и алые туфельки с позолотой и заменить их серой грязной ветошью и стоптанными коши. Баджи сама того не заметила, как стала походить на нищенку.
Деньги от продажи чадры и туфелек быстро ушли, голод мучил Баджи, но ей было стыдно протягивать руку перед лавочниками и торговцами – такими, как Шамси; и еще – она знала, что в ответ на мольбу услышит бездушное «аллах подаст!», а аллах за ее грехи, надо думать, над ней не сжалится.
Впрочем, наталкивалась она и на добрых людей: какой-нибудь сердобольный ремесленник – сапожник, жестянщик, шапочник, – ютящийся в тесной нише дома, сам отламывал ей от своего куска хлеба, и голод Баджи тогда оказывался сильнее стыда.
Крова у Баджи не было, и она ночевала на верхних площадках лестниц богатых домов – там безопаснее и спокойнее, чем в любом другом месте.
Устав за день скитаний, она забывалась тяжелым сном и просыпалась лишь от пинка или брани, которыми награждал ее запоздалый, обычно подвыпивший жилец дома. Сила и право были сейчас не на ее стороне, но иногда в ответ на пинок или брань Баджи набрасывалась на обидчика так исступленно, «то тот, махнув рукой, спешил отойти. Случалось, ее прогоняли, и она в полусне, среди ночи, брела искать другое пристанище.
Трудной жизнью жила Баджи в эти дни, но больше всего ее мучила мысль о брате. Где он сейчас? Что с ним? Сколько раз она бывала к нему несправедлива. Чего бы только она не сделала сейчас, чтоб быть рядом с ним!..
«Тебя спасут наши…» – твердила Баджи про себя слова Юнуса, как заклинание, словно для того, чтоб слова эти осуществились.
Кто эти «наши»? Где они? За какими горами? За каким морем? Баджи не знала. Откуда ей было знать, что на промыслах и на заводах, на судах и в дальних горных селениях люди готовятся к штурму ненавистного царства «мусавата», что в эти дни бакинские большевики пишут Кирову: «Час победы, несмотря на сегодняшнее наше тягостное положение, близок!» Откуда ей было знать, что Красная Армия, добивая остатки деникинских банд, неуклонно движется на юг, на помощь рабочим и крестьянам Азербайджана, на помощь ей самой?..
Баджи старалась увидеть свет в окружавшей ее ночи, но ночь для нее еще была темна. Порой Баджи охватывал ужас: что, если брата нет в живых?.. И отвечала себе: она тоже не будет жить – обольет себя керосином и подожжет!
Она обольет себя керосином и подожжет… Но думая так в одно апрельское утро, Баджи вдруг заметила, что город необычно преображен. Было еще очень рано, но люди, оживленные и взволнованные, высыпали на улицу; с балконов, как в праздники, свешивались ковры, дома украсились алыми флагами, каких не видно было вот уже две зимы.
А вдоль мостовой бесконечной вереницей тянулись запыленные войска. Странная была у солдат форма – такой Баджи еще никогда не видела, и офицеры были не похожи на тех, каких Баджи встречала в последнее время. И тем не менее все они были ей чем-то знакомы, кого-то напоминали.
Кого?
И вдруг Баджи вспомнила тех, кто был на приморской Петровской площади – красноармейцев, Сашу! Баджи ахнула, задрожала: неужели они вернулись?
Медные трубы оркестра сверкнули на солнце, и когда оркестр поровнялся с Баджи, грянула музыка и зазвучала песня, которую Баджи не слышала с той поры, как ушли пароходы, увозя людей с площади – Сашу, тетю Марию, Мешади Азизбекова, красноармейцев.
Та песня не умерла!
Она всколыхнула в Баджи воспоминания; и все хорошее, доброе, что некогда видела. Баджи от этих люден и о чем как будто стала уже забывать среди людей иных, внезапно вспыхнуло в ее сознании. И Баджи ужаснулась своему желанию умереть – столь чуждым и странным оно показалось ей в это апрельское ясное утро под голубым родным небом и ярким солнцем, при звуках песни, которая живет.
Слезы счастья залили грязное, похудевшее лицо Баджи, но она не замечала их, все стояла и смотрела на людей, стройными колоннами шагавших по мостовой. Они вернулись!
(Конец первой книги о жизни Баджи)
Книга вторая
Мечты сбываются
Часть первая
Все меняется
С той темной ночи, когда Юнуса увезли, его держали в сыром подвале, били, томили голодом, жаждой. Жив он остался чудом: за несколько дней до падения власти мусаватистов Хабибулла, в страхе перед расплатой, приказал его освободить.
Много, много пришлось Баджи и Юнусу испытать с той темной, страшной ночи. Но вот алые флаги снова вьются над Баку, над всем Азербайджаном, брат и сестра встретились снова. Теперь уже в самом деле никто и ничто их не разлучит!
Юнус покинул казарму для бессемейных.
Комната, куда он привел Баджи, была маленькая, с грязными стенами, закопченным потолком, выщербленным полом. Окно выходило на длинную стеклянную галерею. И было что-то во всем облике нового жилища, напомнившее Баджи ее жизнь в Черном городе. Ей стало грустно.
Юнус сам выбелил потолок, оклеил стены, выровнял пол. На потолке, конечно, не возникли гурии, на стенах не появились зеркала, и пол не оказался устланным четырьмя коврами, как это было в доме Шамси, но Баджи помнила, что там, в доме Шамси, она была служанкой, бедной родственницей, взятой в дом из милости, а здесь она – хозяйка, любимая сестра. И грусть Баджи рассеялась.
На другой день Юнус принес кровать.
– Это тебе в собственность, сестра! – сказал он, отерев с лица пот.
Кровать была узкая, железные ножки погнуты, прутья спинки ржавые, грязные; матрац, набитый соломой, тонкий и жесткий. И опять Баджи стало грустно. Уж, может быть, лучше спать на полу?
Юнус выпрямил ножки кровати, вычистил прутья наждачной бумагой, покрасил кровать голубой масляной краской. Постель, конечно, не стала шире, и тонкий, жесткий матрац, из которого торчали колючие соломинки, не стал периной, но Баджи подумала: что ни говори, а у нее своя собственная кровать!
Помогая Юнусу, Баджи наблюдала за ним и размышляла:
«Прежде брат был еще очень молод, толку от него было мало. Теперь он взрослый мужчина, на все руки мастер!»
А когда комнатка приняла жилой вид, Баджи всплеснула руками и воскликнула:
– Молодец!
Юнус уловил восхищение в ее голосе. Не часто ему приходилось слышать от сестры похвалу, не часто удавалось быть ей полезным.
Но он ответил:
– Комнату мне дал жилотдел.
Лицо Баджи выразило недоумение:
– Не слышала про такого! Кто такой?
Юнус рассмеялся и объяснил.
Баджи была разочарована. Ей хотелось думать, что брат обзавелся квартирой на собственные деньги. Так было б верней!
– А мел и обои где взял? – спросила она.
– Мел и обои мне дали в промысловом комитете.
«Дали?..»
Баджи насторожилась:
– А кровать?
– Кровать я купил на толкучке, в железных рядах.
– Хорошо, что денег хватило! – сказала Баджи удовлетворенно.
– А деньги я занял в кассе взаимопомощи, – признался Юнус.
Баджи смолкла. Жилотдел? Промысловый комитет? Касса взаимопомощи? Вот, оказывается, кто помогает брату в его стараниях, доселе тщетных! И вдруг Баджи поняла: брат стал молодцом не потому, что прибавилось ему лет, а потому, что настали иные времена…
Иные времена!
Как и прежде, целыми днями сидит Юнус в тесной тартальной будке, и участок, на котором он работает, – все тот же старый, отработанный участок… Много времени проходит, прежде чем желонка опустится в глубину и, наполнившись нефтью, поднимется на поверхность… И снова, как в пору Коммуны, размышляет Юнус, как бы ему увеличить добычу – что-то высчитывает, чертит, конструирует. И опять, увы, результаты неутешительны.
Но теперь, докладывая о ходе работы Араму, назначенному старшим по группе эксплуатации на промысле, Юнус с каждым днем все решительнее заявляет:
– С этими желонками – одно мученье! Сколько ни старайся, добычу намного не поднимешь!
Он берется за карандаш и подкрепляет свои слова расчетами.
На лбу у Арама появляется складка: в глубине души он, пожалуй, согласен с доводами Юнуса – такие же мысли не раз приходили в голову ему самому. Однако, наслушавшись подобных жалоб и от других тартальщиков, он в сердцах восклицает:
– Опять вы все сваливаете на желонки! Надо прилежней работать – и все!
Успокоившись, он разъясняет Юнусу, что энергично продолжать тартание необходимо не только для того, чтоб увеличить добычу, но и по той причине, что сокращение эксплуатации грозит обводнением и порчей месторождения, катастрофой.
Слова Арама звучат убедительно, и Юнус, разводя руками, покорно соглашается:
– Буду нажимать!..
Часто, возвращаясь с работы, Юнус приносит Баджи кубик халвы, ириски, леденцы. Баджи снисходительно улыбается: брат, видно, до сих пор считает ее маленькой!
– Прими-ка подарочек! – говорит Юнус. Далеко позади то время, когда он давал сестре лакомство тайком, точно пряна краденое, а не даря добытое честным трудом.
А за обедом Юнус кладет на тарелку Баджи лучший кусочек, словно стремясь вознаградить ее за прошлые дни, когда лучшее отец, по обычаю, отдавал ему, сыну.
Хорошо живется Баджи у брата!
И работы у нее совсем немного: прибрать комнатенку, сбегать за угол в продуктовую лавку, сварить обед, постирать, починить. А трудно ли это, умеючи? Ах, как хотелось бы ей быть полезной брату еще чем-нибудь! Но чем?..
Баджи часто видят вместе с Юнусом.
Его стройная фигура, красивое лицо привлекают внимание женщин.
– Твой муж, что ли? – спрашивают женщины у Баджи.
– Нет, – отвечает Баджи, – мой брат.
– Женатый?
– Не собирается!
– А сама ты замужем?
Баджи неопределенно вертит рукой, отмахивается. Не то она хочет этим сказать – «был у меня муж, да сплыл!», не то – «не дура я, чтобы выходить замуж, имея такого хорошего брата!» Пусть думают что угодно! Ведь если она скажет правду, начнутся расспросы – кто да что? А какой она может дать ответ? Что посадили ее муженька за его темные дела в тюрьму на пять лет? Будто что-то нечистое, липкое пристало к ней во время замужества, и так хочется это нечистое, липкое поскорее смыть. Нет, уж лучше отмахнуться, чем отвечать!..
По праздничным дням в комнатке брата собираются друзья.
Непременные гости – Арам с семьей и Газанфар. Случается, заходят табельщик Кафар, Рагим и неразлучные кирмакинец и тартальщик ардебилец – три года совместного труда, общих радостей и печалей сказываются.
Тесно, накурено, не всегда хватает угощения. Зато всегда шумно и весело. Бывает, правда, что вспомнятся старые, злые времена, но чаще речь идет о завтрашнем дне, о будущем. Нередко звенят струны тара, звучит песня, порой ухитряются и потанцевать, несмотря на тесноту.
Баджи с детства любит гостей, всегда оживляется с их приходом. Разные, правда, бывают гости, и разные ведут они разговоры. Гости Шамси, например, толковали о коврах, ценах, мечетях. Гости Ана-ханум – о платьях, стряпне, о поведении соседок. Гости Теймура – о пьянках, картах, женщинах, драках и о многом другом, о чем не хочется вспоминать.
О чем толкуют гости в маленькой комнате брата?
– Лозунги мы написали хорошие, а нефти пока добываем мало, – сетует кто-то из гостей. – Инженер Кулль говорит, что до войны в Баку добывали пятьсот миллионов пудов в месяц, а теперь, говорит, никак не можем добыть и двухсот. Несколько тысяч скважин, говорит, бездействуют.
– Кулль!.. – пренебрежительно восклицает Юнус: еще жива память о том, как этот Кулль якшался с англичанами.
Вставляет свое слово и Кафар.
– До войны, не забудь, – говорит он, – рабочих в Баку было тысяч шестьдесят, а теперь – меньше двадцати. Взять, к слову, наш «Новый Апшерон», – осталась половина старых рабочих.
Осведомленность Кафара ни у кого не оставляет сомнения: с недавних пор, после слияния соседних промыслов, он работает здесь табельщиком.
– Одни, – продолжает Кафар, – ушли в Красную Армию, погибли на фронтах, других загубили проклятые мусаватисты, кое-кто уехал в хлебные края.
– Еще бы не уехать! – подхватывает Розанна. – А как прожить на три фунта муки и фунт постного масла в месяц?
Сато – семнадцатый год, она считает себя достаточно взрослой, чтобы возразить матери:
– Мы-то ведь, мама, не уехали и – живем!
– С нас пример брать нечего, – отвечает Розанна. – Мы с отцом старые рабочие, нам ничего не страшно!
Не подобает хозяину спорить с гостями, но Юнус все нее возражает:
– А я, тетя Розанна, думаю, что с таких-то людей и следует брать пример тем, кто помоложе, чтоб и им ничего не было страшно. Что до меня, то я, тетя Розанна, не уехал бы сейчас отсюда, если бы даже пришлось здесь работать даром.
– И правильно бы поступил! – одобрительно восклицает Арам и, обращаясь к Розанне, поясняет: – В старое время, Розанна, нефть добывали свыше двухсот фирм, да бурили полсотни подрядных фирм, да перерабатывали нефть десятка три заводов, да обслуживали промыслы и заводы сотни технических контор и механических мастерских и заводов. А теперь вот все это хозяйство нам приходится объединять, перестраивать. Это не шутка! Такие дела в один день не делаются!
Розанна недовольно пожимает плечами: всегда ее старик заодно с молодыми, а не с ней!
– Беда в другом – в разрухе, – продолжает Арам. – А до разрухи нас довели войны – царская и гражданская, турки, англичане, мусаватисты и всякая другая дрянь.
При упоминании о войнах Розанна, как обычно, тяжело вздыхает: не забыть матери своих погибших сыновей! Что же до всех этих мусаватистов, непрошеных гостей – турок, англичан, – она их ненавидит не меньше, чем ее муж. Вспомнить лишь, сколько горя они ей доставили, когда посадили Арама и Газанфара в тюрьму.
Арам понимает чувства Розанны и говорит:
– Дурное прошлое, Розанна, позади… Нам, рабочим людям, надо строить свое будущее. А будущее, Розанна, у нас, бакинцев, надо думать, хорошее.
– Когда еще оно придет, это хорошее будущее?
– Скорее, чем ты думаешь, жена!
– А ты откуда знаешь?
За Арама отвечает Газанфар:
– А как же, Розанна, не знать, если делами нефтяными занимается сам товарищ Ленин и уже создана Центральным Комитетом партии комиссия по нефтяным делам!
Всем известно, что Газанфар был недавно на торжественном пленуме Бакинского совета и на пленуме Центрального Комитета Азербайджанской Коммунистической партии, где обсуждались вопросы нефтяной промышленности. И стоит Газанфару заговорить о нефтяных делах, как все обращаются в слух.
– Намечен такой план, чтоб все у нас на промыслах переменилось к лучшему, – продолжает Газанфар. – Вместо ударного бурения будет вращательное, вместо тартания желонками – глубокие насосы, вместо нефтемоторов – электромоторы.
– Замечательный план! – вырывается у Юнуса. Но вслед за тем, словно не веря своим ушам, он переспрашивает – Неужели сам Ленин, Центральный Комитет будут руководить и нашим «Апшероном»?
– Сам Ленин, Центральный Комитет! – подтверждает Газанфар. – Из Москвы, конечно. А здесь, на месте, заниматься нашими делами будет Сергей Миронович Киров.
– Тот самый, который прислал из Астрахани пакет с брошюрами и листовками на английском языке? Который связал Астрахань с бакинским подпольем и руководил морским экспедиционным отрядом? Тот самый, который пришел в Баку с XI армией на помощь восставшим бакинским рабочим и крестьянам Азербайджана? – раздаются голоса.
– Именно он! – отвечает Газанфар с оттенком гордости, словно то, что Киров направлен в Баку, дело рук самого Газанфара.
На лицах присутствующих появляются радостные улыбки: Ленин, весь ЦК, Киров – вот кто будет и впредь, как и всегда, помогать бакинцам! Да, надо думать, что скоро на промыслах все будет хорошо. Даже Розанне приходится теперь с этим согласиться.
Все гости высказались. Высказался и хозяин. Неожиданно Газанфар круто поворачивается к Баджи и спрашивает:
– А ты что думаешь, Баджи?
Нельзя сказать, что по вопросу о добыче нефти у Баджи есть свое мнение. Но поскольку в доме отца, и в доме дяди, и в доме мужа ей приходилось только прислушиваться, оставаясь незаметной и безгласной, а сейчас ей предоставляют возможность высказаться, – Баджи пользуется случаем и деловито изрекает:
– В очереди за хлебом, я слышала, говорят, что нефти мало, потому что нет на промыслах настоящих хозяев!
Юнус бросает на Баджи неодобрительный взгляд: ну и сестра же у него!
– А мы, по-твоему, кто – не хозяева? – спрашивает он строго.
Баджи смотрит на Юнуса и гостей. Одежда у всех ветхая, в нефтяных пятнах, как у мазутников. Хозяева! Вот разве что важный вид, с каким брат и гости рассуждают о нефти, напоминает хозяйский. Баджи готова высказать это, но, чувствуя, что слова ее не найдут одобрения, умолкает.
Случается гостям заговорить о горькой доле женщины-азербайджанки. Прислушиваясь, Баджи сочувственно и понимающе кивает головой: она-то эту долю знает хорошо.
– Пора азербайджанкам снять чадру! – все чаще слышится в разговорах.
Баджи вопросительно поглядывает на Юнуса.
– Пора, сестра, пора! – подтверждает он. – Это ветхий, дурной обычай! Ну к чему она женщине, эта тряпка?
Баджи задумывается: в самом деле – к чему? Вот ведь ходят рядом с ней русские женщины без чадры – и ничего. Это у жительниц Крепости, вроде Ана-ханум, вся жизнь в чадре. А она, Баджи, черногородская, заводская, а нынче промысловая, где вообще с чадрой так не носятся, как в Крепости. Ко всему, с тех пор как она живет на промыслах, она, по правде говоря, и носит-то чадру не так, как носить полагается, а просто набросит на голову вроде платка, скорее для виду, для приличия – отвыкла она за годы, что жила в Крепости, ходить перед чужими мужчинами с непокрытой головой. Так что, если брат и все друзья вокруг не против, чтоб она сбросила чадру, она только скажет им спасибо…
Словно тяжесть сброшена с головы!
И теперь, когда Баджи производит уборку комнаты и вытирает пыль лоскутом изорванной чадры, она с удовлетворением думает:
«Правильно сказал брат – только и остается чадре, что быть пыльной тряпкой!..»
Однажды, вернувшись с работы, Юнус сказал:
– Собирайся, сестра, скорей!
– Куда? Зачем? – удивилась Баджи. – Обед уже на столе.
– Пообедаем позже!
– А что такое? – допытывалась Баджи.
– Увидишь сама!.. – ответил Юнус, шагнув к двери.
Баджи последовала за братом.
Группами и в одиночку спешили рабочие к воротам «Нового Апшерона».
«Наверно, пожар или нефтяной фонтан!» – мелькнуло в голове у Баджи.
Людской поток увлек Баджи и Юнуса в глубь промысла, к буровой вышке, вокруг которой столпились рабочие. Баджи увидела: вышка украшена флагами, гирляндами зелени и цветов. Нет, здесь не пожар и не фонтан! Может быть, какой-нибудь праздник?
С одной из площадок вышки Газанфар, размахивая фуражкой, возглашает:
– Да здравствует буровая номер шесть – первая пробуренная скважина на нашем «Новом Апшероне»!
В ответ несется громкое «ура» на разных языках. Люди поздравляют друг друга, обнимаются, целуются. Лица у всех радостные, праздничные. Только и слышно вокруг: «наша буровая», «наш промысел», «наш район».
Баджи смотрит на взволнованные лица рабочих – многие ей уже знакомы, – прислушивается к радостным голосам.
«Наш, наша, наше!..»
Так говорят люди, уверенные в себе.
Юнус торжествующе поглядывает на Баджи, словно спрашивая: «Ну, теперь что ты скажешь, сестра, насчет хозяев?»
Что она скажет? Похоже, что рабочие в самом деле хозяева на промыслах!
Спустя несколько дней Юнус, придя с работы и наскоро пообедав, снова заторопил Баджи. На этот раз Баджи не мешкала: брат, наверно, поведет ее туда, где интересно.
Позади остался промысловый район и показались известняковые карьеры. Баджи увидела множество людей с ломами, кирками, носилками, тачками, облепивших серо-желтый известняк.
– Субботник… – промолвил Юнус, берясь за кирку.
До позднего вечера, рядом с другими людьми, таскала Баджи камни, нагружала арбы и грузовики. Камни были большие, тяжелые. Баджи содрала себе кожу на ладони, прищемила палец.
Время от времени Баджи посматривала на Юнуса. Ловко работает! Как легко взлетает и опускается в его руках кирка, как движутся мускулы под распахнутой ветхой рубашкой! Баджи решила: на первые же заработанные ею деньги она купит брату в подарок новую красивую рубаху!
На обратном пути, кивнув на перевязанный пален Баджи, Юнус спросил:
– Сильно болит?
Баджи собралась ответить: «Тяжелое это дело – таскать камни!»
Но вспомнив про подарок, который решила сделать на заработанные ею деньги, бодро воскликнула:
– Зато, наверно, хорошо заплатят!
– Нет, – спокойно ответил Юнус, – за работу на субботниках платить не полагается.
Баджи замедлила шаг… Не полагается? Зачем же он привел ее сюда? Кто станет таскать тяжелые камни с полудня до вечера задаром?.. Но почему, в таком случае, собралось здесь столько людей? Почему так упорно орудовали киркой сам Газанфар, и Кафар, и Рагим? Почему так прилежно таскали носилки, катили тачки кирмакинец и ардебилец, Арам, Розанна, Сато? Даже маленькая Кнарик не захотела остаться дома и, подражая взрослым, таскала в своих ручонках камни, какие ей было под силу поднять.
Юнус почувствовал недоумение Баджи.
– Не расстраивайся, сестра! – сказал он. – Из этих камней построят Дворец культуры. Надо думать, что и мы с тобой будем туда ходить.
– Дворец культуры?.. – не поняла Баджи.
Весь остаток пути Юнус говорил о субботниках, о дворцах культуры и о многом другом, о чем Баджи слышала впервые.
– Ну, для этого стоило поработать! – наконец поняв и повеселев, воскликнула она.
