Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 56 (всего у книги 80 страниц)
Декретный отпуск давно окончился, шел к концу и дополнительный отпуск за свой счет.
– Наверно, уже соскучилась по работе, рада, что скоро вернешься в театр? – спросил Саша в один из этих дней.
Лицо Баджи выразило тревогу:
– Скажу тебе, Саша, что наша девочка еще очень нуждается в материнском уходе.
И Баджи принялась развивать мысль, с которой успела сжиться. Работа в театре заставит ее уходить по утрам на репетиции, по вечерам – на спектакли.
Придется ездить в гастрольные поездки по районам. Кто в ее отсутствие позаботится вовремя накормить ребенка? Кто бережно выкупает его? Кто уложит в постельку, споет колыбельную?
Привела Баджи и рассказы Телли о том, как много сейчас приходится работать в театре, – времени не остается для личной жизни. И еще о многом говорила Баджи, все в том же духе – как бывает обычно, когда человек хочет убедить другого в своей правоте. А как же не чувствовать матери свою правоту, когда она держит дочь на руках, у своей груди?
– Как же быть? – спросил Саша.
– Может быть, снова попросить дирекцию театра об отсрочке? – подсказала Баджи.
– А удобно ли?
– Ну, хотя бы на месяц-два.
Баджи смотрела на Сашу, и было в ее взгляде что-то робкое, просительное, словно от него зависело сейчас решить нечто большое и важное для нее, и, растроганный этим взглядом, он успокаивающе обнял ее за плечи и сказал:
– Ну что ж, давай попросим отсрочку! Не думаю, чтоб тебе отказали.
Вот и все!
Еще никогда не казался ей Саша таким чутким, покладистым, добрым, как в эту минуту…
Отрывной календарь – как много таит он грядущих радостей и печалей за каждым своим листком!
Обычно Баджи отрывала листок вечером, перед сном, словно торопя приход завтрашнего дня, – верилось, что грядущий день будет хорош.
А теперь, отрывая листок, Баджи с грустью думала, что новый день приближает ее к той поре, которая отдалит ее от дочки. Теперь, сама того не сознавая, она оставляла листок календаря не оторванным до утра, словно стремясь задержать как назло торопливое время.
Когда осталось два-три листка до срока, Саша сказал:
– Ну, теперь наша Нелька совсем взрослая барышня – можешь спокойно возвращаться к работе!
Баджи, помедлив, ответила:
– Еще не скоро.
– Не скоро? – удивленно переспросил Саша. – Да ведь в понедельник кончается твой отпуск.
Баджи не сразу решилась сказать то, о чем умалчивала вот уже целую неделю.
– Мне продлили отпуск до весны – по болезни ребенка… – сказала она наконец, не глядя на Сашу.
Тот опешил, встревожился:
– Неужели девочка больна?
– Нет, нет! – заторопилась Баджи, досадуя, что так неумело сообщила о том, о чем собиралась сказать совсем иначе.
– Так почему же? – недоумевал Саша.
– Нашу девочку пожалел один врач из консультации и дал мне справку, что ребенок еще нуждается в постоянном материнском уходе.
Что-то подсказало Баджи не упоминать про Телли, которая надоумила ее и сама же помогла раздобыть справку в консультации у знакомого врача.
– Почему же ты не посоветовалась со мной, прежде чем решиться на такой шаг? – спросил Саша.
В его тоне звучал упрек. Где тот чуткий, покладистый, добрый Саша, каким он проявил себя в прошлый раз, когда возник вопрос об отсрочке?
– А разве я не вольна предпринимать такие шаги сама? – с ноткой вызова спросила Баджи.
– Все же…
– Ты что – против?
– Это как-то неожиданно…
Баджи повела плечами:
– Пойми, что мать не может оставить такую крошку без присмотра!
– А разве нельзя доверить ее Кюбре-хале – она в ребенке души не чает. Охотно возится с ней и Натэлла Георгиевна. А вечерами почти всегда дома я сам. Каждый понемногу и присмотрит.
– Именно: каждый понемногу! А у семи нянек, как известно, дитя без глаза! Нет, Саша, я ребенка никому не доверю, никому! Вот разве что тете Марии.
– Вряд ли мама сможет – она на работе.
– Вместо того чтоб возиться с чужими детишками, могла бы позаботиться о своей внучке.
– Я не могу заставить мать уйти с работы. Да и не имею права лишать ее того, что так много значит для нее в жизни.
Баджи поджала губы. Муж против жены – за мать? Старая песня!
– Остается, стало быть, заботиться о ребенке мне самой! – упрямо сказала Баджи. – И, значит, я правильно поступила, устроив себе отпуск до весны!
– Устроив? – нахмурился Саша. – Что ты хочешь этим сказать?
– То, что слышишь!
Впервые Баджи говорила с Сашей в таком тоне. Она резко отвернулась, подошла к шкафу. Порывшись в нем, вытащила свою старую кофту и, усевшись за стол, молча принялась кроить платьице для Нинель.
Саша подошел к ней, ласково обнял за плечи:
– Не понимаю тебя…
– Был бы ты матерью – понял бы!
Баджи высвободилась из его объятий. Все в ее нахохлившейся фигуре говорило: вот уж не думала я, что ты окажешься таким равнодушным к своему ребенку!
И была у Баджи еще одна тайная обида: он, видно, не только пренебрегает ребенком, но и не стремится быть с ней самой. Быстро же стала она ненужной, лишней! И, может быть, даже есть у него какая-то другая, кто ему нужней, дороже?
– Мой первый муж держал меня под замком, второй гонит из дому на работу, а я, баба, слушайся и подчиняйся? Выходит, все но старинке?
– Баджи, опомнись, что ты говоришь!
– Я вольна говорить, что хочу!
– Баджи, перестань!
Он еще смеет на нее кричать?
– Не перестану!
Глаза Баджи сверкнули, вызывающе сузились. Как была она сейчас похожа на свою мать Сару в минуты гнева!
Вот она, первая тучка на доселе безоблачном небе, легкая, почти неприметная! Развеет ли ее добрый ветерок и она исчезнет бесследно, быстро, так же, как пришла? Или злой вихрь нагонит еще одну, и другую, и третью тучу и сгустит их, закрыв солнце тяжелой, мрачной пеленой, предвестницей грозы?
Баджи низко склонилась над шитьем. Пальцы ее дрожали, игла не слушалась.
Время от времени Баджи тайком, исподлобья поглядывала на Сашу. Он сидел, облокотившись на столик, и в свете лампы его русые волосы казались совсем светлыми – как в тот вечер, когда он впервые остался здесь до утра. И Баджи вспомнила их разговор о любви, о страдании, о Лейли и Меджнуне, о Ромео и Джульетте. Нёт, видно, еще не наступило оно, то чудесное время, когда никто и ничто не будет стоять стеной между двумя любящими людьми.
Гнев Баджи угасал. Но она вновь и вновь разжигала его, так как, пылая, он не оставлял в ее душе места раскаянию и стыду.
Такова жизньТучка была легкая, мало заметная. Но от глаз соседей она не скрылась.
– Что это у тебя произошло с Сашей? – спросила Натэлла Георгиевна, искоса взглянув на Баджи.
Та прикинулась удивленной:
– У меня – с Сашей?
– Ты, Баджи, милая, сейчас не на сцене и «недоумение» передо мной не изображай – ни к чему! – сказала Натэлла Георгиевна строго.
Баджи переменила тон:
– Покойная мать моя говаривала: врать не хочу, а правду сказать не могу!
– За первое – что не хочешь врать – можно только похвалить, а на второе – что не можешь сказать мне правду – обидеться: видно, не доверяешь мне.
– Нет, нет, Натэлла Георгиевна, что вы!..
И пришлось Баджи довериться.
– Саша твой прав, – сказала Натэлла Георгиевна, выслушав. – Хватит тебе нянчиться с твоей девицей! Пора возвращаться в театр! Нужно иметь совесть!
Баджи вспыхнула:
– При чем тут совесть?
– А при том, что тебя три года обучали и народные деньги на тебя тратили, а ты, чем ты за это народу отплатила? Тем, скажешь, что с год проработала в театре, а затем, чуть что, в кусты!
– Ребенок – это не «чуть что»!
Костюмерша взглянула на фотографию дочки и печально произнесла:
– Мне ли этого не знать?
Баджи прикусила язык.
– Простите, Натэлла Георгиевна, я не то хотела сказать… – промолвила она смущенно. – Но… я работала честно, как могла, – вы сами знаете, сколько я потрудилась над Гюлюш.
– Не слишком ли дорого оцениваешь ты свой труд?
– Каждому кажется, что он оценивает свой труд правильно.
– То-то, что «кажется»! А настоящую цену ему дают другие, не забывай!
– Хотите сказать, что я не расплатилась?
– В таких делах, мой друг, не бойся переплатить – в накладе не останешься!..
Тучка была легкая, мало заметная.
Но ее увидел и брат, приехавший с промыслов навестить сестру и побратима, ставшего теперь вдобавок шуряком.
– Вы чего это с Сашкой не поделили? – спросил он Баджи, когда Саша вышел на галерею покурить.
– Требует, чтоб я бросила ребенка, вернулась в театр, на работу.
– Как это – «бросила»?
– Ну, отдала бы на руки няньки.
– Так это не значит «бросила»!
Тон, каким были произнесены эти слова, давал понять, что Юнус на стороне Саши.
Что ж, так случается уже не впервые! Брат, как видно, еще не знает того, о чем на днях по секрету сообщила ей Сато. Интересно, как заговорит он, когда Сато родит ребенка? Поторопится ли отдать его няньке и погнать свою супругу в библиотеку?.. А пока следует кое о чем напомнить брату:
– Помнишь, Юнус, ты когда-то ворчал: азербайджанка – актриса? Как-то непривычно!
– То время, когда я так говорил, прошло! А ты, вижу, готова и сейчас рассуждать так, как рассуждал я в ту пору, когда многого еще не понимал.
Слова брата кольнули правдой. Но была, казалось, и другая правда, державшая сейчас Баджи в плену, и эта другая заставила свою пленницу усмехнуться и сказать:
– А кто поручится, что ты снова не переменишь мнение?
– Жизнь за меня поручится, сама наша жизнь, само наше время! Ах, сестра дорогая, ты только послушай, какие большие дела будут сейчас твориться по всей Советской Стране!
И брат принялся рассказывать сестре о том, что волновало в те дни его и многие, многие миллионы людей, строящих на земле новую, доселе невиданную жизнь, – брат стал рассказывать о первом пятилетием плане, только что принятом правительством и партией большевиков и начавшем осуществляться.
Первый пятилетний план!
Каким скромным выглядит он теперь рядом с новыми грандиозными планами, возникшими годы спустя! Но тогда он казался чудом, был дорог, как первенец.
Да, таким планом нельзя было не восхищаться… Но, слушая брата, Баджи не спускала взгляда с коляски Нинель, сосредоточенно отгоняла муху, стремившуюся проникнуть под кисейный полог, сесть на личико Нинель, помешать ей спать…
Время от времени к Баджи приходили товарищи по работе, осведомлялись:
– Когда же ты вернешься в театр? Мы уже заждались, соскучились по тебе!
На возвращении особенно настаивали Юлия-ханум и Али-Сатар. В каких привлекательных красках описывали они новые постановки, новые роли, с каким жаром рассказывали о намеченных театром планах.
Но Баджи упрямо отшучивалась:
– Нинель – вот моя новая постановка! Я как мать – вот моя новая роль! Воспитывать дочь – вот намеченный мной план!..
Оставшись одна, Баджи задумывалась. И на память приходили ее давние знакомые, крепостные затворницы азербайджанки, которые, охваченные порывом, вдруг отваживались на решительный шаг, но, поостыв, складывали оружие. Вспомнились и те, восхищенные примером Севили, женщины, которые тут же, в зрительном зале, сбрасывали с себя чадру, а затем под грозным окриком мужа-господина вновь, еще не дойдя до дома, трусливо напяливали ее на себя. Вспоминались Баджи и такие, которые, уже идя по новому пути, не в силах оказывались вести повседневную упорную борьбу и малодушно поворачивали назад. О, как были они похожи на турачей – этих птиц в нарядном оперении, хорошо бегающих по земле и плохо летающих, этих обездоленных птиц, которые, едва взлетев на крыльях в воздух, мгновенно утомляются и опускаются на землю!..
Что же, очевидно, она, Баджи, не лучше, не хуже всех этих женщин!
И, придя к такому выводу, Баджи испытывала двойственное чувство: досаду, что так часто идут прахом усилия женщин, и чувство тайного успокоения и самооправдания, что так случается со многими. Видно, такова жизнь.
ГамидСнова прошла зима, и на смену явилась стремительная апшеронская весна.
Небо, слегка поблекшее за зиму, вновь обрело былую синеву, братски поделилось ею с морем. Солнце вдруг напомнило о близком зное лета. Торопливо оделись листвой деревья. Потянулись на север, к насиженным гнездам птицы. А люди, словно сговорившись, в один день сбросили с себя теплую одежду.
Приходу весны рады небо и море, деревья, птицы, люди. Как же не радоваться и Баджи?
Приятно в эту пору сидеть в сквере на скамейке, тихонько покачивая коляску и время от времени поглядывая на маленькую Нинель. Рядом – матери, бабушки, няньки с детьми. Прислушиваешься к их разговорам, а порой сама вставишь словцо. В полдень, когда солнце пригревает сильней, испытываешь сладкую истому и клонит ко сну.
Спокойно, мирно!
Но вот вдали появляется Гамид – дорога от его дома к театру ведет через этот сквер.
Баджи хочет избежать встречи: он станет укорять ее, уговаривать поскорей вернуться на работу. Хорошо бы скрыться в дальней аллее! И только гордость удерживает Баджи: она не сделала ничего дурного, чтобы прятаться от людей.
Опасения Баджи неосновательны: проходя мимо с кипой книг под мышкой, Гамид замедляет шаг лишь для того, чтоб учтиво поздороваться, и, всем своим видом подчеркивая, что он занят, продолжает путь.
И так – каждый раз!
Баджи недоумевает: дает ли Гамид этим понять, что отсутствие ее в театре незаметно? А может быть, считает, что она для сцены – потерянный человек? Уж лучше бы он укорял ее!
– Очень хрупкая она у меня, моя дочка, – говорит Баджи, кивая на коляску и делая жалобное лицо. – Требует самого внимательного ухода.
И Баджи начинает перечислять те бесконечные болезни, какие подстерегают малышей и о каких она наслышалась здесь, в сквере, от матерей, бабушек, нянек, Гамид прерывает ее:
– Надеюсь, у твоей дочки нет ни одной из этих страшных болезней?
В его тоне Баджи улавливает насмешку. Что ж, она не останется у него в долгу, постоит за свою дочку!
– Бездетные люди не могут понять тревог матери, – говорит она.
– А я вовсе не бездетный! – улыбается Гамид. – Нет, нет! – быстро поправляется он, читая в глазах Баджи удивление. – Мои слова не нужно понимать буквально.
– Может быть, объяснишь – как?
– Готов!.. Али-Сатар как-то рассказывал о покойном актере Джагангире Зейналове. Тот был состоятельным человеком, вел немалые коммерческие дела, хотя главным интересом его жизни оставалась, конечно, сцена. И вот кто-то из актеров шутя обратился к Зейналову, говоря: «Вы богаты и бездетны – кому же достанется ваше богатство?» Зейналов ответил: «У меня есть чудесный достойный наследник – верное любимое мной дитя: наша родная сцена!»
– Ты хочешь ответить так же, как он?
– Всякий, кому дороги театр, искусство, может ответить только так!
Нет, Гамид не торопил Баджи возвращаться на работу, не уговаривал ее, и все же, стоило ему заговорить о театре, как в словах его начинал звучать укор.
А Баджи не хотелось поддерживать разговор о театре, ощущать колючие упреки.
– Ты почему к нам никогда не заходишь, не посмотришь, как мы живем? – не раз спрашивала она Гамида.
У Гамида всегда был наготове ответ: работа! Разве это недостаточно серьезная причина, чтоб не расхаживать по гостям?
Баджи кивала головой: да, это, конечно, серьезная причина. Но в глубине души Баджи знала, что причина не в этом. В чем? Баджи избегала об этом говорить и думать…
Однажды на обычный вопрос, почему он не приходит, Гамид ответил:
– Сама знаешь – начинаем подготовку к всесоюзной театральной олимпиаде в Москве.
Рука Баджи перестала качать коляску… К всесоюзной театральной олимпиаде в Москве? Она впервые слышит об этом!
А Гамид между тем продолжал говорить, словно не сомневался, что и Баджи вместе с товарищами но театру готовится к поездке в Москву.
О, как была бы она счастлива поехать в Москву на олимпиаду! Но возьмут ли ее? Ведь она больше года не работает в театре, да и работала-то она не больше, чем находится в отпуске. Имеет ли она право быть с теми, кто заслужил такую честь своим искусством, своим трудом? Красоваться, как кукла, рядом с ними? Еще, чего доброго, кто-нибудь скажет по пословице: когда пахали – не была; когда жали – не была; а как стали есть – пришла с ложкой?
Нет, она не хочет обманывать ни себя, ни москвичей!
Баджи поделилась этими мыслями с Гамидом. Она говорила волнуясь и втайне надеясь, что он будет раз убеждать ее. Сколько раз слышала она от него, как он жил в Москве, будучи студентом КУТВа, сколько раз говорил, как хотел бы побродить с ней но старым знакомым местам, поводить ее по московским театрам, музеям. И вот такая возможность наконец представилась. Конечно, Гамид будет настаивать, чтоб она поехала.
Но Гамид, к ее удивлению и досаде, лишь холодно заметил:
– Пожалуй, ты права!
Его слова больно укололи ее. Как случилось, что Гамид, всегда готовый ее поддержать и ободрить, сейчас, в сущности, против нее?..
С этого дня в Баджи произошла странная перемена.
– Хватит! – все чаще прикрикивала она на дочь, стоило той раскапризничаться или не так скоро уснуть. – Спи!
Малютка принималась плакать. Раздраженно, со злым огоньком в глазах смотрела Баджи на дочку. Казалось, она вот-вот ударит ее. Как напоминала Баджи в эти минуты свою мать Сару, когда та бывала в гневе!
Саша брал девочку на руки, быстро успокаивал. Баджи становилось обидно: на ее, материнских, руках дочь капризничала, плакала, а на его, отцовских, успокаивается и засыпает.
– Ты, наверно, потихоньку поишь ребенка маковым соком! – ядовито говорила она.
– Маковый сок, который я даю, не вреден! – спокойно отвечал Саша.
– Какой же это маковый сок не вреден? – с вызовом спрашивала Баджи.
– Тот, который называется терпением!..
Отчего так раздражается Баджи на свою дочь?
Может быть, маленькая Нинель стала чрезмерно капризна, плаксива? Может быть, она успела надоесть матери и та разлюбила ее?
Но ведь минуту назад мать с любовью целовала эти беспокойные ручки, эти крохотные ножки, называла дочь ласковыми именами – солнышком, рыбкой, спелым сладким инжиром. О нет, нет! Мать по-прежнему любит свою дочь, может быть, даже с каждым днем, с каждым часом сильней!
Отчего же так сердится, так злится Баджи на свою маленькую Нинель?
Длинный носНе слышно гортанного говора костюмерши – она в Москве, с театром, Кюбра-хала ушла на базар и не скоро вернется: у нее сегодня кружок кройки и шитья – задумала на старости лет стать портнихой, вроде Натэллы Георгиевны. Саша на работе. Нинель спит.
Заняться чем-нибудь по хозяйству? Дел в доме всегда хватает, но что-то не хочется работать. Почитать? И к книжке не тянет. Засесть за клеенчатую тетрадь «Нинель»? Она уже вся исписана, а новой нет. Ничего не хочется делать Баджи – лень какая-то непривычная напала на нее в последние дни.
Из Москвы не пишут – забыли ее товарищи, перестали считать своей.
Скучно!
Хоть бы пришел кто-нибудь, развлек бы! Что-то Фатьма давно не показывалась. Как она там со своими детишками?
С тех пор, как Фатьма добилась получения алиментов, Баджи чувствует себя ответственной за ее дальнейшую судьбу. Разве не она заставила Фатьму сбросить чадру? Вспомнить, как Фатьма сопротивлялась! А вот теперь уже который месяц приходится биться, убеждая ее поступить на работу, развестись с Хабибуллой. Дело это нелегкое – Фатьма все чего-то боится, упрямится. Надо бы к ней сходить, еще раз поговорить. Ах, Фатьма, Фатьма, длинный нос! Сколько с тобой забот и хлопот!
– Признаться, я думала, что ты уехала! – воскликнула Фатьма, завидя гостью.
«Ну вот, не успела переступить порог, как нарвалась на неприятный разговор!» – подумала Баджи.
– Я краешком уха слышала, что театр ваш уехал в Москву… – продолжала Фатьма, но Баджи не дала ей договорить:
– А я, как видишь, здесь!
Выражение искреннего сочувствия появилось в лице Фатьмы:
– Не взяли?
– Сама отказалась.
– А что так?
– Просто… не захотела!
«Не захотела ехать в Москву? Отказалась? Не похоже это на тебя!»
Но допытываться Фатьма не стала: своих забот хватает.
– А дочка твоя как? – спросила она.
– Растет, спасибо.
– А муж?
– Здоров.
– Не обижает тебя?
– Не из тех я, кого обижают!
Вопрос следовал за вопросом. И Баджи вдруг заметила: обычно она расспрашивала Фатьму, а та отвечала; сегодня же они словно поменялись местами.
Баджи оглядела комнату. Три кроватки, аккуратно застеленные, стоят вдоль стены; подле каждой – коврик. На столе – чистая белая скатерть, глиняный кувшин, стакан. В комнате чисто. Только очень уж голо, неуютно.
– Скажи, Фатьма, на жизнь-то вам теперь хватает? – спросила Баджи, стараясь овладеть привычным покровительственным тоном.
– От алиментов такого папаши, как Хабибулла, – шайтан его возьми! – не очень-то разживешься: все норовит схитрить в свою пользу. А ведь нас четверо. Спасибо моему отцу, время от времени что-нибудь да подкинет. Так и живем – от одной получки до другой.
– А дальше как думаешь жить?
– Рассчитываю на Балу: хотя и сводный, а все же брат. Неужели даст сестре и ее детишкам голодать?
– Ах, Фатьма… Не хочу ничего дурного сказать про твоего брата – Бала славный малый, мы с ним друзья. Но… ты, Фатьма, не обижайся, если скажу тебе по пословице: лучше умереть с тоски по мясу, чем выслушивать попреки мясника, у которого берешь в долг!
– А как же не брать, если я должна накормить, одеть, обуть моих троих!
– Надо тебе, Фатьма, самой начать зарабатывать – поступить на работу.
– Поступить на работу!.. – Фатьма с горечью усмехнулась. – А что я умею делать? Чему я обучена? Детей рожать, да ругань и попреки мужа покорно выслушивать… «Культурный, образованный!»… Да ведь он даже читать как следует меня не научил. А писать – Лейла, и та лучше меня пишет.
– Все мы были неграмотны и не умели работать так, как жизнь теперь требует, да научились. Ты вспомни Ругя – теперь она заведующая магазином, член правления ковровой артели!
– Ругя, где нужно, умеет глазками повертеть.
– Не глазками она свое место в жизни заработала, поверь, а головой и трудовыми руками.
– Пусть так. Но когда Ругя от нас ушла, у нее был один Бала, уже большой мальчик, а у меня, сама знаешь, трое.
– Твои трое тебе не помешают: Лейла уже ходит в школу. Гюльсум пойдет с осени, а Аббасик тоже не грудное дитя. За твоими тремя может присмотреть Ана-ханум – дел у нее теперь не ахти как много.
И Баджи принялась строить планы о будущем Фатьмы. И, как всегда, когда дело касалось того, чтоб кому-нибудь помочь, Баджи оживилась. Всегда можно найти выход из затруднений, стоит только поразмыслить хорошенько, как поступить, посоветоваться с друзьями, обратиться куда следует. Образуется, в конце концов, и с Фатьмой! Возможно, придется обратиться в женотдел, в горком или даже в ЦК партии Азербайджана.
О, если б могла Баджи в эти минуты искренних и вдохновенных разговоров о чужой судьбе задуматься и о своей! Но, видно, так уж устроен человек, что учить других ему легче, чем самому разумно и правильно поступать.
– Не станет мать с моими детьми возиться, – возразила Фатьма. – Она сказала, что если я опять не сойдусь с Хабибуллой, она меня проклянет и от детей моих откажется. Где постелила, говорит, там и спи!
– Мало что говорит!
– Нет, не мало что: мать-то ведь моя упрямая, как ослица, не в обиду ей будь сказано.
– Смирится в конце концов!
– А до этого «конца концов» как быть?
– Тоже невелика задача: определим Аббасика в детский сад, к моей свекрови.
– Я сынка в детский сад не отдам: еще заразят его там чем-нибудь и погубят.
– Глупостей не говори!
– А ты почему свою девчонку в сад не отдаешь?
– Так ведь моя же совсем крошка!
– Ну, отдала бы ее в ясли.
– Нинель – слабый ребенок.
– Не слабей других! А что болеет летом животиком– так это здесь со всеми детьми бывает. Так и с моими тремя было. Ты давай ей понемногу рисового отвара да гранатового сока – все как рукой снимет.
Нет, никак не хотела Баджи согласиться, что ее Нинель такая же, как все. И Фатьма поняла: просто мать в своей дочке души не чает и тревожится за нее. Так было и с ней, когда она родила первую, Лейлу. Чего ж в таком случае спорить? Молодую мамашу не переубедить!
– А если б твоя Нинель была такая, как мой Аббасик, отдала бы ты ее в детский сад? – спросила Фатьма. – Только говори начистоту.
Баджи смутилась, ответила не сразу:
– Конечно, в детских садах и яслях хорошо, но с материнским глазом их не сравнить.
– То-то и есть!
– А почему бы тебе не поговорить с отцом, чтоб заставил Ана-ханум присматривать за детьми?
– Мать грозится: попробуй, говорит, на меня пожаловаться отцу, найдется и у меня порассказать ему про тебя такое, что от него больше ни гроша не получишь.
– А что ж дурного может она про тебя рассказать?
– Уж она-то, моя мамаша, найдет, если захочет!
Баджи вспыхнула:
– Не любит она тебя, твоя мать, не жалеет, вот и мешает тебе взять счастье в руки!
Фатьма печально покачала головой:
– Нет, Баджи, нет! Мать меня любит и жалеет и не одну ночь из-за меня глаз не сомкнула и не одну слезу из-за меня пролила, а потому и бранит меня и ссорится со мной. Мать меня любит и жалеет, как всякая мать, да только по-своему… – Фатьма вздохнула. – Правда, от такой любви и жалости мало толку.
И нос Фатьмы, как всегда, когда речь шла о ее бедах, вытянулся.
– Неужели Ана-ханум никак не уговорить?
– Попробуй, уговори! – в тоне Фатьмы прозвучала злоба.
– А вот пойду и попробую!
– Да она тебя на порог не пустит: она считает, что ты ей и мне враг. Она говорит: пусть твоя актерка спасибо скажет, что я ей глаза не выцарапала за эту шайтанову «Севиль».
– Дело не во мне! Не будь петуха, разве утро не наступит?
Неожиданно в уголках толстых губ Фатьмы заиграла таинственная улыбка.
– Ты чего это? – не поняла Баджи.
Фатьма замялась:
– По правде сказать, я давно хотела поступить на работу. Обещала устроить меня в кино – проверять билеты – одна русская женщина, соседка, та самая, которая послала меня к юристу. Да только я все не решаюсь – из-за детей.
– Почему ж ты мне раньше об этом не сказала? – воскликнула Баджи с досадой.
Фатьма стыдливо опустила глаза:
– Боялась, будешь смеяться надо мной: Фатьма, длинный нос, – советская служащая!
Баджи покачала головой. Ах, Фатьма, Фатьма! Целое утро бьешься с ней, стараясь убедить поступить на работу, а она, оказывается, давно сама не прочь! Хватает у нее и советниц. Вот и скажи теперь: кому ж над кем нужно смеяться?
