Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 58 (всего у книги 80 страниц)
Подумать, чего только не творят кулаки, сельские муллы и кочи, стремясь помешать работе ненавистных им колхозов!
В одном селении подожгли здание правления колхоза, в другом разрушили дамбу на берегу реки Куры и затопили большой участок колхозной земли. Кулацкие банды то и дело нападают на колхозников, грабят их, а в одном из селений зверски убили активиста, члена АзЦИКа.
Враги колхозного строя орудуют не только силой, но и хитростью. В Шамхорском районе, например, с целью отвлечь крестьян от весеннего сева хлопка на колхозных полях, они распустили слух, что найдена могила святого имама Али, чудесным образом исцеляющая любые телесные недуги, и толпы легковерных крестьян устремились туда, бросив работу.
Об этой злой вражеской затее сообщает сейчас радио; его слушает группа актеров, сидящих на скамейке в театральном дворике, в ожидании начала репетиции.
– Вот ослы деревенские! – во весь голос восклицает Чингиз. – Верить в подобную чушь! Не представляю, как этакая темнота сумеет работать в сложном коллективном хозяйстве!
– Научатся люди! – обрывает его Гамид. – Хода истории ни кулакам, ни сельским муллам, ни кочи не остановить! И так или иначе, в тридцать третьем году коллективизация у нас в Азербайджане будет завершена!
Чингиз бросает на Гамида недружелюбный взгляд. Неприятный малый этот Гамид! Стоит ему, Чингизу, высказать какую-нибудь мысль, как Гамид суется с возражениями. Всегда и всюду хочет показать, что он умней всех.
– А тебе известно, что на Северном Кавказе, на Волге коллективизацию предполагают завершить гораздо раньше – в тридцать первом году? – спрашивает Чингиз, прищурившись.
– Там другие условия.
– То-то что другие! – Чингиз делает многозначительный вид. – Азербайджан – это не Россия! И здесь с коллективизацией может начаться такое, чего и не придумаешь!
Баджи прислушивается… Азербайджан – не Россия? С этим спорить не приходится. Она, Баджи читала постановление ЦК партии о коллективизации и поняла, какую важную роль играет своеобразие условий в отдельных республиках и даже районах. Все это так… Но почему некоторые люди стараются не столько учесть это своеобразие, сколько всячески раздуть его, превратить в какую-то непроходимую пропасть? Пусти таких болтунов по этой дорожке – они вкатятся прямо в мусават! Неужели так мало между Россией и Азербайджаном общего, чтоб только толковать о различии?
И Баджи решительно говорит:
– Не оглянемся, как пролетит время – наступит год тридцать третий и здесь, как и в России, пройдет коллективизация.
Откуда у Баджи такая уверенность – у нее, у городской жительницы, знакомой с деревней лишь по тем коротким наездам в прибрежные селения на Апшероне, чтоб в жаркие летние дни освежиться ветром с моря, прохладной соленой волной?
Откуда?
«Я знаю, почему ты так говоришь: у тебя муж – русский!»– читает Баджи в глазах Чингиза.
Однако он не произносит этих слов: видно, пошли впрок оплеухи, полученные на репетиции «Ромео и Джульетты».
Впрочем, и Баджи с тех пор кое-чему научилась. Теперь она не дала бы волю своим рукам – грубо, да и неумно убеждать людей оплеухами. А если б Чингиз вымолвил то, что прочла она сейчас в его глазах, она бы спокойно ответила ему:
«Не потому, националист, я так говорю, что у меня муж русский, а муж у меня русский потому, что для меня все нации равны и потому что пути у нас и у русских – одни!»
Мало-помалу разговор о трудностях коллективизации разгорается, грозит перейти в ожесточенный спор.
Сейфулла берет примирительный тон:
– Не будем спорить, друзья, не будем ссориться! Нам-то, в сущности, какое до этого дело? Ведь мы не крестьяне, мы – актеры. Наше дело – служить искусству, играть!
А звонок, возвещая начало репетиции, словно подтверждает сказанное и обрывает спор…
«Нам-то, в сущности, какое до этого дело?»
Ближайшие дни, однако, показывают, что к событиям, развертывающимся в деревне, многие в театре относятся далеко не так безразлично, как Сейфулла.
Оживленней, чем прежде, идут разговоры, что людям театра следовало бы способствовать делу коллективизации. Как и чем? Разумеется, пустив в ход оружие, которым они владеют, – свое искусство.
Тут же рождается мысль: средствами театра показать крестьянам вредность происков кулаков, сельских мулл и кочи. Кто-то облекает эту мысль в практическую форму: нужно направить в районы театральную агитбригаду.
Разве можно, особенно молодежи, оставаться равнодушной к таким планам? Многих увлекает серьезность задачи, некоторых манит перспектива увидеть новые места, новых людей. Дни стоят знойные, и кое-кому просто хочется покинуть душный, пыльный город, подышать свежим воздухом полей и гор, досыта насладиться персиками, абрикосами, виноградом. Итак, да здравствует молодежная театральная агитбригада!
Затею молодежи не прочь одобрить и новый директор театра.
В глубине души Хабибулла рассчитывал, что в беспокойных районах бригада встретит враждебный прием, столкнется с трудностями, и это надолго отобьет у актеров охоту совать свой нос, куда не следует. Если же бригаде повезет и она выполнит свою задачу, то и в этом случае он, Хабибулла, не прогадает: ведь это он, директор театра, способствовал созданию и поездке агитбригады в район!
Хабибулла поделился своими соображениями в малом кругу, и там, внимательно выслушав его, пришли к тому же мнению. Надо рискнуть!
На собрании агитбригады возник вопрос о репертуаре.
– Нужно обратиться в союз писателей. На то они и писатели, чтоб состряпать для нас подходящую пьеску, – предложил Чингиз.
– А я считаю, что мы справимся сами, – есть для этого у нас подходящий товарищ, – возразила Баджи.
– Так сказать, собственный Шекспир! – с усмешкой бросил в ответ Чингиз, смекнув, кого имеет в виду Баджи.
Впрочем, и всем остальным понятно, что речь идет о Гамиде: он пишет стихи, фельетоны, время от времени в газетах, журналах появляются его статьи.
Гамид ничуть не обиделся.
Да он и сам невысокого мнения о своих писательских талантах. Но как раз в эти дни он размышлял о написании такой пьески для агитбригады и даже набросал основные линии сюжета, персонажей, характеров. Если товарищам угодно, он расскажет о наметках этой пьески.
– Просим, просим! – раздались голоса.
– Ну, тогда слушайте!..
Наши дни… Один из хлопковых районов Азербайджана… Мулла Меджид сидит с друзьями – кулаками и кочи, сговариваются отвлечь колхозников от весеннего сева хлопка. Для этого ими пущен слух, что обнаружена могила имама Али, исцеляющая телесные недуги людей и домашних животных… Толпы крестьян покидают колхозные поля, устремляются к чудодейственной могиле. Мулла Меджид и его сообщники выманивают у крестьян трудовые деньги. Приходит для крестьян пора тяжелых испытаний, но в конце концов заблуждения рассеиваются, крестьяне возвращаются к колхозным полям, и трактор вспахивает место мнимой святыни, сравнивает его с землей…
Лица слушающих раскраснелись.
Да, это как раз то, что нужно! Каждому хочется внести дополнения, поправки. Но все признают, что замысел Гамида живой, политически острый. Вот тебе и «так сказать, собственный Шекспир»!
– Я предлагаю просить Гамида написать для бригады такую пьесу! – воскликнула Баджи. – Если Гамид возьмется – он напишет!
Была ли Баджи убеждена, что Гамид справится с задачей? Или только хотела вселить в него уверенность, подобно тому как он нередко поступал с ней? А может быть, сама того не сознавая, стремилась лестными словами загладить свою неясную перед ним вину?
Так или иначе, все поддержали Баджи, а спустя несколько дней Гамид принес в театр готовую агитпьесу «Могила имама».
Оставалось распределить роли, наметить актерский состав бригады. Гамиду, как автору пьесы и будущему постановщику, предоставляется решающее слово.
Гамид назвал несколько имен. Из молодых актрис – Баджи и Телли. Из актеров – два-три молодых человека, среди них – Алик.
Не у дел оказался Чингиз: отдалившись от творческой работы, он мало-помалу превратился в человека для поручений при режиссерах и театральной администрации. Эта роль не тяготит его, и с некоторых пор он не претендует на участие в спектаклях как актер.
Сегодня, однако, он задет за живое. Этот зазнайка Гамид считает, что он, Чингиз, недостоин участвовать в бригаде? Эка невидаль – выступать в районе перед темным мужичьем! Нет, здесь дело совсем не в этом! Гамид действует так потому, что он, Чингиз, усомнился в его драматургических талантах. Мстительный, оказывается, этот доморощенный Шекспир! Да к тому же тщеславный: лезет в руководители бригады. Он, Чингиз, поставит зазнайку на место!
– Боюсь, что наша молодежь не справится с такой ответственной задачей, если будет полагаться только на свои собственные силы, – говорит Чингиз, делая озабоченное лицо. – Я считаю, что для руководства бригадой следовало бы пригласить кого-нибудь из наших старших товарищей, опытных мастеров сцены.
Большинство не согласно с Чингизом: в бригаду вошли даровитые ребята, во многом ничуть не уступающие старикам. Пусть молодежь самостоятельно испробует свои силы! Впрочем, ничего дурного не произойдет, если художественным руководителем бригады будет старший опытный товарищ.
Кого пригласить на эту роль? Лучшего руководителя, чем Виктор Иванович или Али-Сатар, пожалуй, не найти. Но Виктор Иванович с головой ушел в новую постановку, грех отрывать его от работы, Али-Сатар с Юлией-ханум в летнем отпуске, на даче. Присутствующие называют еще два-три имени. Нет, все не то!
– Я предлагаю обратиться к уважаемому старому актеру, к гордости нашего театра, к товарищу Сейфулле! – с пафосом восклицает Чингиз.
Участникам бригады не слишком улыбается подобная кандидатура: Сейфулла заносчив, постоянно препирается с молодежью, носится только со своими подшефными – Телли и Чингизом. Однако отклонить кандидатуру открыто никто не решается: для того чтобы выступить против видного старого актера, нужно иметь более веские, более убедительные доводы.
– Возражений, по-видимому, нет? – спрашивает Чингиз, уверенным взглядом обводя присутствующих и, не дожидаясь ответа, торопливо заключает: – В таком случае, будем надеяться, что мы получим согласие нашего уважаемого товарища Сейфуллы!..
Долго и капризно отнекивался Сейфулла от предложенной ему чести. А согласившись, выговорил условие: он не будет заниматься административно-хозяйственными делами бригады, пусть дадут ему для этой цели помощника – Чингиза…
Когда работа над спектаклем близилась к концу, Хабибулла вызвал к себе руководителя бригады Сейфуллу и Чингиза.
Потолковав о подготовке к отъезду, уточнив маршрут и срок пребывания бригады в районе, Хабибулла, как бы вскользь, заметил:
– Вы, друзья, не слишком усердствуйте там. Берегите актеров и самих себя, не лезьте на рожон, не то подстрелят вас шамхорцы, как куропаток. Они на этот счет мастера! В восемнадцатом году они в таких делах отличились.
И Хабибулла принялся рассказывать, как в январе восемнадцатого года, у станции Шамхор, подверглись нападению революционные солдаты, возвращавшиеся с турецкого фронта. Рассказывал Хабибулла подробно, со знанием дела, умалчивая однако, что нападения эти были организованы контрреволюционным закавказским комиссариатом, состоявшим из меньшевиков и эсеров, мусаватистов и дашнаков, и что целью комиссариата было добыть оружие для своих «национальных» полков и уничтожить революционную силу, на которую мог бы опереться большевистский комитет края.
Давно забытые события! Для чего так подробно, так ярко рассказывал о них директор?
Ни Сейфулла, ни Чингиз не смогли бы ответить на этот вопрос. Они лишь чувствовали, что за словами Хабибуллы скрывается некий второй, неясный для них смысл. Хотел ли директор сказать, что за десять с лишним лет ничего не изменилось в тех краях, куда сейчас направлялась агитбригада? Намеревался ли вселить страх, сомнение в успехе поездки? Или, может быть, даже давал понять, что был бы рад неудаче?
ГостьяКак раз в эти дни, проездом из Москвы с олимпиады, прибыл в Баку на гастроли узбекский театр.
На вокзале гостей дружески встретили работники искусств. Музыка, цветы, приветствия, корзины с лучшими сортами винограда!
Среди встречавших была Баджи. Вмиг увидела она знакомую угловатую фигуру, лицо с рябинами.
– Халима, милый друг!
Халима спрыгнула со ступенек вагона прямо в объятия Баджи, едва не сбила ее с ног. Ну как тут было не расхохотаться? Халима, милый друг! Какая она стала взрослая, солидная, как похорошела! Сколько лет не виделись подруги? Три года? Как быстро летит время! Нет-нет, она, Баджи, не позволит гостье тащить чемодан!..
Так вот почему чемодан оказался таким тяжелым – он полон подарков. Чего только здесь нет! С виду подарков больше, чем вещей Халимы. Неужели в Баку у нее столько друзей?
В руках Халимы три тюбетейки, вложенные одна в другую. Одна из них, расшитая нежными цветами, для Баджи; другая, вышитая золотой крученой ниткой, для Саши; третья, маленькая, для Нинель. Не нужно думать, что Халима забыла о тете Марии, но тетя Мария не в том возрасте, чтоб щеголять в тюбетейке, – для нее припасен у Халимы узбекский шелковый платок!
Но вот чемодан опустел, вещи разложены по местам, и подруги, усевшись рядышком на диване в номере гостиницы, рассказывают друг другу о своей жизни.
Баджи говорит о работе в театре, о Саше, о дочке. За эти три года было немало радостного, были, конечно, и трудности и неприятности – без них, увы, не обойтись. Но теперь снова все хорошо, не сглазить!
Лицо Халимы озаряется радостью, куда-то исчезли его неправильные черты, даже рябины.
– А как наша Телли? – интересуется Халима.
Хвастать успехами Телли не приходится, но Баджи не хочется злословить.
– Надо бы тебе самой повидаться с ней, потолковать, – говорит она уклончиво.
– Я мельком видела ее на вокзале, но она быстро куда-то скрылась. Она по-прежнему с Чингизом?
– Да…
Обе умолкают, хотя у каждой есть кое-что сказать на этот счет.
– А Гамид как? – прерывает молчание Халима.
Баджи оживляется:
– О, он у нас молодец! Работает режиссером, самостоятельно поставил уже не одну пьесу, переводит на азербайджанский пьесы русской и иностранной классики, а сейчас сам написал для нашей молодежной агитбригады пьесу «Могила имама». Талантливый человек!
Приятно хорошо говорить о людях. И так же приятно слушать о людях хорошее. Особенно, если при этом то и дело откусываешь от туго скрученного жгута сладкой сушеной чарджуйской дыни.
– Дружишь с Гамидом? – спрашивает Халима.
– Дружу. Он помогает мне в работе… По-товарищески.
Снова молчание: не так-то просто после трех лет разлуки обо всем рассказать даже близкой подруге.
– А здоровье его как?
– Здоровье-то, увы, неладно,
– Лечится?
– Лечится, да толку что-то мало.
– Жаль…
Обо всех друзьях и знакомых расспросила Халима, Пришел черед самой отвечать на расспросы Баджи.
О, и у нее за эти три года событий не мало! Из писем Баджи, конечно, знает, что она, Халима, работает в Ташкентском театре, что вышла замуж за агронома, что у них есть уже ребенок, мальчик. Но разве живую беседу сравнишь с написанным на бумаге?
– Довольна ты своим мужем? – спрашивает Баджи.
Да, Халима довольна. Муж у нее хороший, добрый человек, член партии, специалист по хлопку. Не чета первому!
– Красивый? – любопытствует Баджи.
– Красота нужна на свадьбе, а любовь – всюду и везде! Так у нас в Узбекистане говорят.
– Значит, любит тебя?
– Любит, уважает, крепко бережет. Даже чересчур!
– Как это – чересчур?
Халима вздыхает:
– Очень ревнивый!
– А-а… А ты, Халима?
– Я уверена в его любви.
– Да не о его любви я спрашиваю, а о твоей ревности! Ты-то его ревнуешь?
– Какая женщина не ревнует, если любит? Конечно, и я своего немножко ревную.
– Немножко! – Баджи с горечью усмехается. – Ты, Халима, – счастливица! И такой же счастливец мой Саша: вычитал где-то, что ревность – пережиток собственнического строя, и успокоился. Пережиток! Писать так в книгах и говорить так – легко. А вот как бороться с этим шайтановым пережитком – об этом почему-то никто не пишет, не разъясняет.
– Что ж, по-твоему, инструкции на этот счет составлять или техникум по борьбе с пережитками организовывать?
– А почему бы нет? – не то в шутку, не то всерьез спрашивает Баджи в ответ.
– Да потому что ревность – личное дело человека.
– А по-моему – государственное!
– Глупостей не говори!
– Это не глупости! Я на днях из-за этого шайтанова пережитка две ночи не спала, встала с опухшей головой и пропустила репетицию. А если б наше государство в такие дела вмешивалось, такого бы не получилось.
– Ты что это – всерьез?
В глазах Баджи вспыхивает озорной огонек:
– Конечно, не шучу!
– Ну, в таком случае я тебе отвечу: слишком много мы стали требовать от нашего государства, забываем, что у него без нашей глупой ревности дел хватает и что о многом нам следует подумать, позаботиться самим!
И так как Халима не хочет затевать долгий спор в первый день встречи, она достает из сумочки фотографию и протягивает Баджи. Большеглазый смуглый малыш стоит, расставив ножки, крепко прижав к груди огромный мяч.
– Смотри! – говорит она гордо.
– Славный у тебя сынишка, замечательный! – с одобрением восклицает Баджи, но, сравнивая его со своей дочкой, в душе находит ту красивей.
– В старину на такие слова отвечали: следует их обручить! – шутит Халима.
– Кто знает, быть может, и впрямь свяжет их когда-нибудь судьба? А пока ты, мамаша, не очень-то зазнавайся, что у тебя сын, а у меня дочка, – та пора прошла!
– Признаться, хлопот у меня с моим мальцом хватает – ни на минуту нельзя оставить одного, что-нибудь да натворит… – озабоченно говорит Халима. – Знаешь, Баджи, я поначалу очень тревожилась: не помешает ли мне, актрисе, ребенок? Сама знаешь – кормление, пеленки, вечные страхи за его здоровье, заботы. Нет, не помешал! Напротив: многое в жизни я почувствовала глубже, увидела по-новому.
Баджи улыбается: с некоторых пор она того же мнения!
Халима охотно рассказывает о своем доме – о муже, о сынишке, о свекрови. Обычные житейские дела! Но, странно, в устах Халимы все они каким-то образом неизменно переплетаются с делами театра.
Из писем Халимы Баджи не мало знает об узбекском театре. Она знает, что театр этот еще очень молод, что основу его составляют бывшие участники клубной самодеятельности, вернувшиеся в Узбекистан из Москвы и из Баку после трехлетней учебы, – такие, как Халима.
Знает Баджи и о многих трудностях, какие пришлось претерпеть актерам на первых порах, особенно узбечкам, испытавшим на себе враждебную силу шариата и адата: первые две актрисы были убиты родственниками но наущению мулл и баев, объявивших, что убийство женщины, публично снявшей паранджу и тем более открыто выступающей на сцене, оправдывается шариатом.
Трудное было время – страшно вспомнить! – Лицо Халимы становится сосредоточенным, суровым. – В тот год, когда я вернулась из Баку, реакционеры убили около двухсот узбечек-активисток.
– Негодяи! – гневно восклицает Баджи.
К счастью, это перевернутая страница. Сила и правда оказались на нашей стороне, и теперь у нас в Узбекистане – не поверишь! – есть уже четырнадцать актрис узбечек!
– Честь и слава вам!
– Начал наш театр с «Принцессы Турандот», и спектакль получился веселый, забавный. Но, понимаешь ли… В Москве, где много театров и разнообразный репертуар, у Вахтангова эта «Принцесса» пользовалась справедливым успехом. А у нас, в Узбекистане, в единственном национальном театре народ хотел видеть иное: его волновала судьба родного кишлака, вода и хлопок, паранджа и чачван, кулаки и баи.
– И что же вы ставите теперь?
– Увидишь сама – на наших спектаклях!..
И вот, под ритмические удары тамбура, под звон чанга и заунывные мелодии флейты, проходит перед глазами Баджи музыкальная сатирическая буффонада «Наступление» в исполнении узбекского театра.
На сцене два мира: мрачные силы прошлого, еще бытующие в Узбекистане, – кулаки, святые, знахари; и светлые силы настоящего, ведущие против них борьбу, трудовой народ Узбекистана, комсомольская молодежь.
Баджи незнакома с узбекским языком, но обстоятельное либретто на русском и азербайджанском языках позволяют ей понять происходящее на сцене.
Как все это близко ей! В сущности, разве не о том же – о борьбе нового со старым – играла и она в «Севили»? Как талантливо вживаются узбекские актеры в образы! Каким крепким чувством юмора они наделены! Какие они замечательные музыканты, какие темпераментные танцоры! Трудно поверить, что театр достиг таких успехов за три-четыре года.
А Халима – как преуспела она за эти годы после окончания техникума! Баджи требовательна – Халима не нуждается в снисхождении, – но даже требовательность не заставляет Баджи разочароваться в подруге…
Много интересного, много поучительного увидела Баджи в спектаклях узбекского братского театра, много приятного было во встречах с его актерами, актрисами, с ее старой подругой Халимой.
Но вот гастроли узбеков заканчиваются, театр покидает Баку.
Халима, однако, получила отпуск и пробудет здесь еще несколько дней. На это время Баджи приглашает ее к себе. Комнатка у Баджи, правда, тесновата, особенно для четверых, но, как говорится, в тесноте да не в обиде!
Стараясь не разбудить Сашу и Нинель, до поздней ночи шепчутся подруги. Как подслушать, как узнать, о чем они говорят? С таким человеком, как Халима, есть о чем поговорить. Такой подругой, как Халима, можно гордиться – умница, золотое сердце, талант! – хоть и нет у нее на лбу холеной, тщательно уложенной челки…
Жить бы так и жить с Халимой под одной крышей. А тут в театре объявили о дне отъезда агитбригады в район. Задерживаться не приходится.
Баджи давно готова к отъезду, ее радует, что час этот близок. Но, как всегда в таких случаях, не все идет гладко: напряженная работа осложнила болезнь Гамида – придется, видно, бедняге остаться в городе. Как тут не огорчиться?..
Правда, спектакль, подготовленный Гамидом, крепко слажен, и теперь нет необходимости в участии Гамида в поездке, но уж очень обидно за товарища, который потратил столько сил на написание пьесы и постановку спектакля и не увидит результатов.
И еще одно обстоятельство огорчает, смущает Баджи. Она настояла, чтоб Халима осталась в Баку, пригласила ее погостить – и тут же должна покинуть ее. Вряд ли понравится кому-нибудь такое гостеприимство, если даже принять во внимание уважительные причины!
Как же быть?
– Ты, Халима, сейчас в отпуску, почему бы тебе не поехать с нами в район? – говорит она, пытаясь найти выход. – Повидаешь новые места, подышишь свежим воздухом, вдоволь поешь фруктов. В бригаде тебе будут очень рады – там почти все наши бывшие техникумцы. Давай поедем с нами!
– А как же муж, сынишка? Уже пора их обнять!
– Ты и так вскоре увидишь их. А вот меня… – Лицо Баджи выражает не то обиду, не то печаль. – Видать, не огорчает тебя разлука с подругой.
– Постыдись, Баджи, так говорить! Но… Есть в нашем народе пословица: расставшийся с другом плачет семь лет, расставшийся с родиной – всю жизнь. Ясно?
– Расставшийся с родиной?.. – Глаза Баджи лукаво загораются, и нет уже в лице обиды и печали. – А не ты ли, Халима, когда-то утверждала, что родина наша – это не только «твой» Узбекистан или «мой» Азербайджан, но и далекий, за многие тысяч верст Архангельск, весь наш Советский Союз?
Что еще остается Халиме, как не признать:
– Поддела ты меня, подруга!.. Но все же – как быть с поездкой?
– Поедем! – восклицает Баджи. – В любой день и час сможешь повернуть домой. Ну, решай!
Халима задумывается.
Основной район поездки – Шамхорский. Это значит: пересечь всю республику с востока на запад, от берега Каспия почти до границ Грузии и Армении, познакомиться со всей страной. Заманчивое предложение! К тому же обидно так скоро и неожиданно расстаться с подругой – разговоров у них еще не на один вечер!
Баджи читает нерешительность в лице Халимы, пытается подойти с другой стороны:
– Удивляюсь тебе, Халима, – говорит она с укором, – неужели откажешься помочь своим старым товарищам в таком серьезном деле?
Халима видит Баджи насквозь: ее, Халимы, помощь здесь ни при чем! И все же стрела попадает в цель: у нее, у Халимы, есть свои счеты с тем сортом людей, против которых агитбригада едет бороться. Правда, это не узбекские баи и их подпевалы, муллы и кулаки, не басмачи, но, в сущности, какая разница? Недаром говорят в Узбекистане: черная собака, белая собака – все равно собака!
И Халима решительно отвечает:
– Так и быть – поеду!
