Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 80 страниц)
Дадаш лежал в мертвецкой. А на квартиру к нему с раннего утра шли гости.
Первым пришел следователь. Он был в форме, и Баджи решила: большой начальник, больше околоточного.
– Враги у покойного были? – допрашивал следователь соседей.
Все показывали, что сторож был человек мирный.
– Вот разве что не ладил в последнее время с Теймуром, старшим охранником, – добавляли некоторые.
«Нет, не охранник», – решил следователь.
Один только Саша на вопрос следователя твердо ответил:
– Были.
Следователь насторожился. Тогда Саша добавил:
– Друзья-то ведь не убивают.
– Имеешь подозрение на кого-нибудь? – спросил следователь.
Саша помедлил.
– Нет, – ответил он, – не имею.
– Тогда не болтай зря! – прикрикнул следователь.
«Кровная месть, типичная», – все более убеждался он.
Много лет занимал он место участкового следователя, нередко сталкивался с подобными убийствами, и они представлялись ему однообразными, неинтересными. Он считал, что создан для большой, сложной работы, и мечтал выдвинуться.
Приходили соседи и без вызова следователя.
Женщины с детьми на руках толпились у порога, говорили вполголоса, точно боясь нарушить чей-то покой.
Приходили рабочие, угрюмо топтались в комнате и в коридоре. Семнадцать лет встречал у заводских ворот этих людей сторож Дадаш приветственным словом «Здравствуй!» или на родном языке – «Салам!», и бодрей входили они в заводские ворота. А теперь вот пришли они к нему на квартиру сказать печальное слово – «прощай!» Хороший человек был сторож Дадаш, пусть мирно спит…
Пришел из города амбал Таги, не побоявшийся на этот раз угроз Теймура. Проходя через кухню, он оглядел черные стены и потолок, еще не выбеленные со дня пожара, и толстую струю мазута, переполнявшую форсунку.
«У них еще будут пожары!» – подумал он со злобой.
Приехал с промыслов и Газанфар. Его всегда веселые глаза сейчас глядели строго, губы, обычно раскрытые в приветливой улыбке, были сурово сжаты.
Войдя в комнату, он вспомнил, как рассуждал Дадаш о разных деревьях, растущих рядком в одном саду, и с горечью подумал: «Вот ты и срублен, бедняга!..»
Вскоре комната Дадаша и коридор переполнились так, что не могли вместить всех, кто хотел услышать или сам высказать слова печали и гнева. Кто-то предложил перейти к заводским воротам. Людей прибывало все больше и больше, с соседних заводов и даже с других концов Черного города, – кто же не знал сторожа Дадаша? Выступавшим приходилось становиться на скамью подле ворот, чтоб голос их слышен был всем.
О, если бы мог услышать и Дадаш, о чем говорили сейчас люди, стоящие на той самой скамье, у ворот, где просидел он в безмолвии и кротости семнадцать лет!
Захотелось сказать прощальное слово и Таги.
Он встал на скамью, чтоб поведать стоящим вокруг него людям, какой души человек был его друг Дадаш, но сердце его внезапно сжалось, в горле застрял ком, и Таги не смог ничего сказать.
– Теперь уже поздно говорить… – только и вымолвил он, вздохнув и смахивая слезу. – Дадаша не вернуть…
Сквозь тесные ряды протиснулся к воротам Газанфар и, встав на скамью во весь свой рост, со страстью воскликнул:
– Нет, друзья, нет! О таких делах никогда не поздно говорить!.. Вспомните, как мы хоронили когда-то Ханлара Сафаралиева, – его убили по указке хозяев наемные кочи, убили из-за угла! Вспомните, как двадцать тысяч рабочих пошли по призыву товарища Кобы за гробом Ханлара, в знак протеста против хозяев-убийц, и похороны превратились в бой за лучшую жизнь!.. Семнадцать лет честно служил Дадаш на заводе, и вот хозяева выбросили его с завода, из квартиры, как ненужную ветошь, как сор, и бедный Дадаш, наш брат рабочий, погиб. Кто, как не хозяева, виновны в его гибели? Заклеймим же позором презренных убийц и в знак протеста не выйдем на работу!
Все вокруг одобрительно зашумели, послышались гневные возгласы против хозяев, в воздух поднялись кулаки. Долго еще толпились рабочие у заводских ворот, и никто из них в этот день не вышел на работу.
Перед тем как расстаться, Газанфар подошел к Юнусу и, положив ему руку на плечо, сказал:
– Вот что, Юнус… Тебе с сестрой, видно, придется покинуть квартиру – на то хозяйское право. Где вы будете жить?
Юнус угрюмо молчал. Где? Если б ему самому могли указать!
– Может быть, переедете на промысла? – продолжал Газанфар. – Я бы помог тебе устроиться на работу в буровой, тартальщиком.
«На работу?»
Юнус вспомнил о шапочке, купленной покойным отцом по совету муллы, о низенькой, персидского типа папахе из сукна, какие обычно носили богатые купцы и образованные люди, а также подражавшие им ученики городских русско-татарских училищ, надеявшиеся стать образованными и богатыми. Неужели придется расстаться с книжками, с тетрадями, с этой шапочкой?
– Я не знаю… – ответил Юнус нерешительно.
Газанфар его понял.
– Обдумай все хорошенько, Юнус, не торопись, и если решишь переехать – приезжай! Во мне всегда найдете друга ты и сестра.
На прощанье он крепко пожал руку Юнуса, как мужчина мужчине, а Баджи отечески ласково погладил по голове.
Почтить память покойного явился и Шамси.
Он приехал вместе с другом своим, муллой хаджи Абдул-Фатахом, на парном фаэтоне, таком же красивом, как фаэтон управляющего.
Дядя Шамси был среднего роста, плотный, с небольшой округлой черной бородой. Он был в длинном сюртуке, в темной бархатной рубашке с наглухо за-стегнутым воротником. Совсем не таким представляла его Баджи по рассказам отца. Но он все же понравился ей: видно, богатый, важный человек.
Дядя Шамси оглядел комнату, вещи, племянника и племянницу и произнес как полагается:
– Аллах дал – аллах взял; да будет благословенно имя его!
На виду у всех он вытащил из кармана кошелек и послал Таги за сладостями. И бедный черный поднос знавший только стаканы с чаем и блюдечко с мелко наколотым сахаром, украсился большими кусками халвы из пшеничной муки с медом, и любой человек мог брать с подноса сколько душе угодно, чтоб умерить свою печаль по умершему.
«Хороший дядя!» – восхищалась Баджи, набив рот халвой, искоса поглядывая на Таги.
Мулла хаджи Абдул-Фатах ей тоже понравился.
У него, как и у дяди Шамси, была небольшая округлая борода, только края ее были подкрашены хной. Он был в коричневой, верблюжьей шерсти абе, чалма у него была зеленая, пышная, пояс – широкий, темно-красный. Разве можно было сравнить его с муллой Ибрагимом?
Шамси пошептался со своим другом, и тот приступил к заупокойной. Громко пел мулла. Хорошо пел.
«Бильбили, вильвили, сильвили!» – вспомнила Баджи с пренебрежением.
Она была огорчена, что мулла быстро закончил заупокойную. Она не знала, что нет нужды долго тревожить аллаха из-за бедного человека.
– Пусть дети заплатят мулле из своих денег сами – не то отец в раю может подумать, что они для него поскупились, и омрачит свое райское блаженство, – шепнул дядя Шамси Таги.
– А сколько нужно платить? – спросил Таги озабоченно.
– Сколько дадут, – ответил Шамси с достоинством. – Мулла хаджи Абдул-Фатах – божественный человек, денег ему не нужно, но только издавна порядок такой.
Таги передал Юнусу слова Шамси.
– Нет у меня денег, – сказал Юнус растерянно.
«Мешочек!» – подумала Баджн, и первым порывом было отдать мулле синий мешочек, чтобы отец в раю не думал дурно о ней и о ее брате и не омрачил бы своего райского блаженства. Но ей было жаль расстаться с мешочком, и она медлила.
Таги тронул Юнуса за руку:
– Я заплачу за тебя, Юнус. Я был должен Дадашу.
И Таги внес плату за угол в доме Дадаша, который он, Таги, потерял, а Дадаш обрел спокойный угол в раю.
Перед тем как уйти, мулла обратился к сиротам:
– Ваш отец ушел в сад аллаха, и вы должны теперь слушаться брата его, дядю Шамси, который заменит вам отца. Так велит нам святой коран.
«Вот мой новый отец!» – подумала Баджи и, не зная, к добру это или к худу, вопросительно взглянула на Юнуса, но не прочла в его лице ответа.
– Вы теперь мои дети, – сказал Шамси, оценивал взглядом Юнуса и Баджи. – Баджи будет жить в моем доме. А ты, Юнус, приищешь себе работу, – ведь ты уже почти взрослый.
Баджи заволновалась. Она будет жить в доме дяди Шамси! Там, где зеркала, картины, ковры.
– Я не хочу расставаться с сестрой! – промолвил Юнус хмуро, и Баджи насторожилась: брат становился ей поперек пути.
– Ты едва прокормишь себя самого, – сказал Шамси. – А у меня твоя сестра будет есть досыта, будет спать на мягкой подстилке, в хорошем доме, в тепле. У меня твоя сестра будет играть с моей дочкой Фатьмой, и через три зимы я выдам ее замуж за богатого человека… Вы теперь мои дети, и я сам хотел бы жить с вами не расставаясь, но я боюсь, что не смогу прокормить вас обоих так, как того заслужил ваш покойный отец. Тебе, Юнус, придется поступить на работу.
Юнус молчал. Быть может, правильно говорит Шамси и сестре у этого дяди будет лучше, чем у бедного брата?
«Чего он молчит?» – недоумевала Баджи.
– Слушай, дядя, – сказал наконец Юнус и, сделав шаг к Шамси, взглянул ему прямо в глаза. – Если ты памятью моего отца обещаешь беречь и любить мою сестру, как родную дочь, – клянусь, и я буду беречь и любить тебя, как отца, и все, что ты захочешь, я для тебя сделаю. Ведь твой сын еще маленький, – отец нам рассказывал, – разве не нужен ему верный брат?
– Мулла хаджи Абдул-Фатах свидетель, что я поступлю по совести, – молвил Шамси, приложив правую руку к сердцу.
– Я верю тебе, – сказал Юнус спокойней, и Баджи с радостью поняла, что брат отпустил ее к дяде Шамси.
Шамси отломил кусок халвы и сказал:
– А ты, Юнус, не медли насчет работы – ведь денег после себя твой отец не оставил.
Юнус решился спросить:
– А как же, дядя, с учением?
И, словно ища поддержки, бросил взгляд на муллу.
– Без хлеба учение в голову не пойдет! – ответил мулла хаджи Абдул-Фатах за себя и за Шамси.
Юнус смолк.
«Твой сын будет стройной пальмой!..» – вспомнил он с горечью и, снова подумав о шапочке, понял, что она ему больше не нужна.
Отломил кусок халвы из пшеничной муки с медом и мулла хаджи Абдул-Фатах.
– Я вижу, твоего отца здесь уважали как честного мусульманина, доверяли ему многое, – сказал он, жуя халву. – Ты бы мог помогать у ворот новому сторожу, и если будешь вести себя кротко и безропотно, как твой покойный отец Дадаш – да пребудет он вечно в раю! – тебя будут так же уважать хозяева и через год-два доверят тебе сторожить завод.
«Помогать сторожам из Теймуровой шайки?.. Стеречь добро убийц отца?..» – думал Юнус, перебирая в памяти то, о чем говорили люди у заводских ворот.
– Нет! – сказал Юнус твердо. – Я не хочу помогать стеречь ворота, не хочу быть сторожем чужого добра! Я не хочу жить в Черном городе. Я уйду на промысла!
Мулла хаджи Абдул-Фатах пожал плечами:
– Доброму мусульманину в любом месте должно быть хорошо!
– Вот и отцу теперь в гробу, наверно, тоже хорошо!.. – молвил Юнус с недобрым огоньком в глазах.
Шамси и мулла переглянулись и поднялись с мест.
– О вещах я позабочусь, – сказал Шамси на прощанье, хозяйским взглядом окидывая домашний скарб. Шамси был ближайший родственник, опекун, – именно он должен был взять на себя заботу об имуществе сирот.
Кто мог думать, что Шамси – невольный виновник смерти Дадаша? Да и сам Шамси удивился бы, обвини его кто-нибудь в таком злодеянии. С полгода назад, правда, он заплатил семье кровников выкуп, чтоб сберечь свою жизнь. Разве не вправе обезопасить себя от мести кровников человек, имеющий деньги? Разве кровь мусульман – вода, чтобы ей бесцельно струиться по мостовой, как мутному потоку во время дождя? Ведь святой коран не запрещает откуп за кровь? И вот – кто знает! – не откупись он, Шамси, от кровников – быть может, он сам оказался бы на месте Дадаша. Разумеется, Дадаша нельзя не пожалеть – славный был человек! – но, видно, на то была воля аллаха, что он не дал Дадашу средств откупиться и взял к себе в рай. И если уж так случилось, хорошо, что достойно проводили душу Дадаша в последний путь…
– Сестра, – сказал Юнус, когда все разошлись, – слушай меня хорошо. Я уйду на промысла работать, а ты пойдешь жить к дяде Шамси. Я заработаю деньги на промыслах и скоро возьму тебя от дяди Шамси, и ты будешь жить со мной в хорошем доме – в еще лучшем, чем у дяди Шамси, – будешь сыта и одета и по своей воле выйдешь замуж за хорошего человека.
Сердце Баджи сжалось.
«Ушла мать… Ушел отец… Теперь уйдет брат…» И вдруг ей показалось страшным покинуть насиженное жилище, расстаться с братом, уйти в чужой дом, к чужим, неведомым людям. Она почувствовала себя такой одинокой, как будто брата уже не было здесь. Юнус прочел этот страх в ее взгляде.
– Дядя Шамси тебя не обидит, – сказал он. – А если обидит… – брови Юнуса слились в одну полоску, губы сжались.
В тот же вечер Юнус отвел Баджи к тете Марии и повесил на дверь фирменной квартиры замок – горько ему было оставаться одному в осиротевшем доме. Тетя Мария уложила Баджи на кушетку, бережно укрыла одеялом.
Долго не спали в эту ночь тетя Мария, Саша, Юнус. Сидя за столом, они вспоминали Дадаша, Сару, Филиппова.
– Не было бы войны – может быть, отца и не уволили бы… – сказал Юнус, вздохнув. – Будь они прокляты, эти немцы! – добавил он в сердцах.
– Нет, – возразил Саша, помедлив, – дело не только в немцах.
Юнус удивленно взглянул на Сашу. Тот вышел из-за стола и вытащил из-под коврика, висевшего на стене, сложенный вчетверо листок.
– «Не ищите врагов в чужих странах: враг народа – это царское правительство, – прочел, понизив голос, Саша. – Если вы хотите, чтобы не было войн, чтоб вас не отрывали от семей и родного очага, если вы находите счастье народа в мирной свободной жизни, то поднимитесь против царского правительства! Вас вооружили – обратите оружие против врагов народа. Превратите войну в борьбу за освобождение народа!..»
Это было воззвание Кавказского комитета Российской социал-демократической рабочей партии к рабочим Баку и трудящимся Азербайджана.
– Степан Георгиевич говорил, что так оно и будет, – завершил Саша.
Слишком было необычным то, что прочитал Саша; Юнус многого не понял, но он постеснялся в этом признаться и, невольно протянув к листку руку, произнес только:
– Дай мне эту бумагу, я еще раз почитаю сам.
– Смотри, не показывай ее дурным людям, – предупредил Саша.
Едва проступил утренний свет, Юнус простился с тетей Марией и, задержав свой взгляд на спящей Баджи, попросил отпустить ее к дяде Шамси, когда тот за нею приедет.
Затем Юнус простился с Сашей. У ворог они долго стояли, взявшись за руки, и никак не могли расстаться.
Так на заре ушел Юнус на нефтяные промысла, что лежат между селениями на северном берегу Апшерона и большим шумным городом – на южном.
Юнус уже вышел в степь, а Баджи все еще не размыкала глаз – очень вкусно ела вчера Баджи, очень долго думала она перед сном о гостях, очень мягко было ей спать на кушетке.
Ах, гости! Кого только не было!
Был дядя Шамси, был русский большой начальник, был важный мулла. Были рабочие, жены их, дети. Много, много гостей пришло вчера в дом Дадаша и Сары.
Только самих хозяев не было дома…
Прощай, черный город!Утром снова приехал Шамси на фаэтоне, и вслед за ним – Таги на арбе.
Шамси ходил по комнате и тыкал палкой:
– Поднос… Палас… Бурка…
И Таги выносил вещи своего бывшего квартирохозяина и друга: поднос, за которым он и Дадаш пили чай; палас, на котором они сидели друг против друга и беседовали; бурку, которой Дадаш разрешил ему укрываться в холодные дни…
Быстро уложен был скарб на арбу, хоть не позабыл Шамси даже мелочи.
– Полезай и ты! – сказал дядя племяннице.
С высоты арбы смотрела Баджи на обитателей дома, пришедших к воротам проводить дочку сторожа. Вот тетя Мария в синем переднике, вот новый сторож из Теймуровской шайки, вот Саша… Женщины с детьми на руках поглядывали на Баджи и перешептывались. Мальчишки сновали возле арбы и фаэтона в надежде прокатиться на запятках. Теперь Баджи не боялась их. Она хотела, чтоб все ее видели. Она хотела, чтоб ее видел Саша, искала его глазами, но он куда-то исчез.
«Он стыдится быть здесь ради меня, потому что я девчонка», – решила Баджи.
Шамси не намерен был затягивать проводы: он тронул палкой плечо фаэтошцика, и фаэтон покатил. Аробщик поднял свой кнут, арба тронулась вслед за фаэтоном. Тетя Мария поднесла к глазам синий передник.
«Чего она плачет?» – удивилась Баджи. Но вдруг ей самой захотелось плакать.
В этот миг из ворот вышел Саша, побежал за арбой.
«Что ему нужно?» – заволновалась Баджи.
Лошадь шла шагом. Саша легко нагнал арбу. Взявшись одной рукой за кузов, Саша другой рукой протянул Баджи маленький сверток:
– Это тебе на память, Баджишка, – не забывай!
Баджи схватила сверток, прижала к груди. Саша остался стоять посреди дороги, махая рукой.
Все меньше становились люди, и крайнее окно возле заводских ворот, и дом, большой фирменный дом.
Баджи проехала мимо номеров, где жили дурные женщины, мимо мазутников, гнущих спину над лужами. Мазутники узнавали Таги и приветствовали его, поднимая высоко в воздух свои тряпки. На углу стоял халвачи и резал халву. Баджи окинула его надменным взглядом: халвы и сладостей у нее будет теперь сколько душе угодно.
Вдруг она вспомнила о подарке Саши. Присев на корточки, она бережно развернула сверток. Книжка, книжка!
Лошадь лениво трусила. Баджи раскрыла книжку и сразу узнала: та самая! Вот солдата ведут в цепях; вот солдат обнимает женщину; вот солдат бросается в воду, а женщина, подняв руки, плачет на берегу. Почему солдат в цепях? Кто ему эта женщина? О чем, подняв руки, плачет она на берегу?
Позади оставались черные, желтые, красные резервуары, желтые, черные, красные трубы заводов, серый закопченный камень домов и оград. Впереди нависал железнодорожный мост – граница заводского района.
Прощай, Черный город!
Большие колеса арбы, громыхая, катились по мостовой. Темя лошади было украшено бахромой из бусин. И на арбе сидела она, Баджи, и никто не прогонял ее, как прогоняли обычно, когда она цеплялась за кузов арбы водовоза, въезжавшей в заводские ворота.
Мечты и сны сбывались.
Приехал в гости дядя Шамси, и толстый важный мулла читал молитвы, и сладкой халвы было сколько душе угодно. И брат держал сестру за руку, и вот она едет с книжкой в руках, как школьница, в большой город, в красивый собственный дом дяди Шамси.
Далеко впереди пылил фаэтон дяди.
Прощай, прощай, Черный город!
Часть вторая
Крепость
Баджи сидит на мягком ковре, ест из миски бараний суп.
Справа от Баджи – Ана-ханум, старшая жена Шамси, со своей дочкой Фатьмой, девочкой на год старше Баджи. Слева – Ругя, младшая жена, со своим трехлетним сынишкой Балой. Жены и дети наблюдают, как гостья ест. Так наблюдают обычно за появившимся в доме новым животным – собакой, кошкой.
Поев, Баджи вытирает мякишем хлеба стенки и дно миски. Хорошо накормила ее Ана-ханум, вот бы так каждый день!
– Вымой посуду! – говорит старшая жена, едва Баджи успевает проглотить сочный мякиш.
Из окон стеклянной галереи, нависающей над крохотным квадратным двориком, домочадцы наблюдают, как подле сточной ямы гостья моет посуду.
– Всегда будешь мыть! – объявляет Ана-ханум.
Слышится стук.
Входная дверь в домах Крепости ведет обычно во дворик, через который проходят в дом. Стучат в дверь дверным молотком, колотушкой.
– Спроси – кто? – кричит Ана-ханум из окна: не в обычаях Крепости каждому открывать двери.
Баджи через дверь спрашивает:
– Кто там?
– Таги, – отвечают за дверью.
– Таги! – передает Баджи старшей жене.
– Отопри! – разрешает Ана-ханум.
В полутьме Баджи долго возится со щеколдой.
– Это ты, Баджи! – улыбается Таги, входя в низкую дверь, но Баджи не удостаивает его ответом: она племянница Шамси, ковроторговца.
Таги послан сюда из магазина – за обедом. Он недолго задерживается и уходит с двумя горшочками в руках.
– Запри, Баджи! – приказывает старшая жена и, слыша звук хлопнувшей щеколды, добавляет: – Всегда будешь отпирать и запирать дверь. Только сначала спрашивай: «кто там?» и беги докладывать дяде или мне.
Отпирать и запирать дверь?
Сколько раз, глядя на отца, стоящего у ворот, мечтала Баджи быть на его месте. И вот она сама, как отец, будет теперь отпирать и запирать дверь. Добрая, видать, женщина старшая жена!..
Ана-ханум водит Баджи по комнатам. Глаза Баджи широко раскрыты: ковры, зеркала, на потолке нарисованы картины. Красиво!
Особенно нравится Баджи комната для гостей, убранная на персидский манер, четырьмя коврами: от входа расстилается большой широкий ковер, по бокам тянутся две узкие дорожки, одинаковые по узору и цвету, а поперек этих трех ковров у стены, противоположной входу, постлан небольшой, так называемый главный ковер, место для почетных гостей. Эти четыре ковра представляют собой карабахский «даста́» – единый по стилю ковровый комплект.
– Каждый день будешь чистить эти ковры, – говорит Ана-ханум. – А другие, на которые укажу, засыплешь махоркой, чтоб моль не съела, и снесешь в кладовую. И зеркала будешь вытирать каждый день, и обметать стены и потолок. Дядя любит, когда в комнате чисто. Понятно?
Баджи кивает головой.
– А без дела в его комнату не ходи, – добавляет Ана-ханум.
Чистя ковры, Баджи разглядывает их сложные узоры, гладит рукой нежный ворс. Да, не сравнить эти ковры с выцветшим рваным паласом, едва прикрывавшим щелистый пол в доме отца!
Вытирая зеркала, Баджи развлекается: надувает пузырем щеки, шевелит ушами, тянет к носу язык. Смешно! Разве можно сравнить эти большие сверкающие зеркала с тусклым зеркальцем матери?
Обметая стены и потолок длинной щеткой, тоже можно хорошо позабавиться: похлопать щеткой по толстым задам гурий, потрогать их распущенные длинные полосы. Эти стены, покрытые масляной краской, этот разрисованный потолок – разве можно сравнить их с сырыми стенами, с прокопченным потолком в доме отца?
Спасибо Ана-ханум, что позволила убирать комнаты!..
– Ты уже взрослая, – говорит Ана-ханум, роясь в сундуке. – Некрасиво ходить раскрытой, как лошадь. Крепость – это не Черный город, народ здесь приличный. Я подарю тебе чадру. Какую хочешь – белую или зеленую?
– Зеленую! – отвечает Баджи, и в лицо ей летит лоскут зеленого ситца, выцветшая чадренка с плеч Фатьмы.
Баджи набрасывает на себя чадру, смотрится в зеркало. Хорошо! Совсем как взрослая! Добрая, очень добрая женщина Ана-ханум: нарядила ее в зеленую чадру…
– Спать будешь на галерее, скоро весна, – говорит Ана-ханум, снабжал Баджи подстилкой.
– Мягкая! – говорит Баджи, щупая подстилку.
Вечером, глядя в окно галереи на звездное небо,
Баджи размышляет о своей жизни.
Сытно, красиво, приятно живется ей в доме дяди. Аллах великий! Вечный рай и блаженство да будут с отцом за то, что дал он ей такого дядю!
