Текст книги "Младшая сестра"

Автор книги: Лев Вайсенберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 77 (всего у книги 80 страниц)

Непрошеное вмешательство

Узнав, что Нинель направляют на летнюю практику, Хабибулла не на шутку встревожился: а как же Сашка?

– У Сашки две бабушки и две прабабки – неужели они оставят ребенка без присмотра? – пыталась Нинель успокоить свекра.

– Не вышло бы с ним по русской пословице: у семи нянек… – угрюмо возразил Хабибулла. – Твоя мать все свое время отдает театру. У Фатьмы хватает забот с девчонками Лейлы и Гюльсум. А прабабку Ана-ханум, как известно, силой не вытянешь из дому.

Тетя Мария с мягким укором заметила:

– А о второй прабабке вы, Хабибулла-бек, почему-то забыли!

– Не забыл. Но ведь вы тоже заняты. В вашем детском саду.

– С садиком я уже покончила на той неделе. – Тетя Мария вздохнула: – Стара стала… Но с нашим озорником еще справлюсь, конечно!

Трудно было что-либо возразить, но Хабибулла, чтоб удержать Нинель подле ребенка, приводил все новые доводы.

– Я бывал в той глуши, куда хотят заслать Нинель, – гиблые места!

Чувствуя, как насторожилась Баджи, Хабибулла принялся перечислять ужасы этих гиблых мест:

– Змеи! Малярийные комары! Бандиты!..

Нинель слушала свекра с невозмутимым видом и вдруг вышла из себя:

– Да бросьте вы пугать! Малярия давно уничтожена в тех краях. Против змей наш врач запасся новейшими противоядиями. Бандиты? Ну, это даже смешно!

– А кто еще из женщин едет с вами?

– В этой партии я – одна! – с гордостью ответила Нинель.

– Одна-единственная, и притом молодая, хорошенькая женщина среди мужчин? – возмутился Хабибулла.

– Но ведь все они – мои товарищи, студенты!

– И все они, по-твоему, не мужчины? – Хабибулла двусмысленно хихикнул.

В разговор вмешался Абас:

– Прошу тебя, отец, не говори с Нинель в таком тоне: он оскорбляет и ее и меня.

Хабибулла пошел на понятный:

– Я хотел лишь сказать, что Нинель слишком молода и не знает жизни. А я на своем веку повидал многое, знаю жизнь вдоль и поперек.

Баджи вспоминала свои поездки с театром в отдаленные, подчас глухие районы. Много мучений выпадало на долю актеров и особенно актрис в таких странствиях, но никого это не отпугивало, никто не дезертировал. Почему же студентка-геолог должна пользоваться привилегиями? Она слушала и не спешила высказать свое мнение.

– Ребята у нас очень хорошие – и в учебе, и на отдыхе, и работать умеют, – уже серьезно продолжала Нинель. – Я очень признательна Кулльке за то, что он включил меля именно в эту группу!

– Кулльке? – переспросил Хабибулла. – А это кто еще?

Нинель громко рассмеялась.

– Мы так зовем нашего руководителя, инженера-геолога Кулля!

Баджи и Хабибулла переглянулись. Не тот ли это инженер Кулль, который когда-то работал на «Апшероне»?..

На другой день, справившись об адресе Кулля, Хабибулла явился к своему старому знакомцу на квартиру.

Лет десять не виделись они, и теперь в пожилом человеке с седоватой бородкой Хабибулла едва узнал того Кулля, с которым встречался на промысле «Апшерон» и в салоне Ляля-ханум.

Да, Кулля трудно было узнать… Когда началась война, он был выслан в Закаспий и долго искал работу, пока наконец не попал в трест нефтеразведки. После войны он вернулся в Баку и получил место преподавателя в индустриальном институте, где теперь вел практические занятия со студентами.

После долгих вопросов и ответов, обычных для люден, не видевшихся десяток лет, Хабибулла вкрадчиво произнес:

– Есть у меня к вам, дорогой Кулль, одно небольшое дело!

Кулль знал, какого сорта дела имел обыкновение предлагать ему этот матерый мусаватист, и насторожился: сыт по горло прошлыми авантюрами.

– Нет, нет! – успокоил его Хабибулла. – Совсем не то, что вы предполагаете, дорогой Кулль, совсем не то!.. Дело в том, что под вашим руководством, на пятом курсе, нанимается одна студентка, близкий мне человек…

– Рад слышать, что вы не изменились! – Кулль осклабился: – Не мог я поначалу предполагать, что вы все так же влюбчивы, как в былые годы!

– И здесь вы, дорогой Кулль, ошиблись! Студентка, которую я имею в виду, – моя невестка, жена моего сына Нинель Филиппова-Ганджинская.

– Моя студентка Филиппова-Ганджинская – ваша невестка? – воскликнул Кулль. – Любопытно! Я невольно связывал ее фамилию с вашей, но так и не удосужился убедиться в своей догадке.

– Как видите, сама жизнь позаботилась, чтоб вы в этом убедились! – пошутил Хабибулла. – И поскольку теперь все прояснилось, вы, мой старый друг, я уверен, не откажете мне в одной просьбе. Надеюсь, все это останется между нами?

Кулль снова насторожился – уж очень он остерегался любых дел с Хабибуллой, – но, стоило ему узнать, в чем состоит эта просьба, у него словно гора с плеч свалилась, и он с облегчением воскликнул:

– Ну, это не так уж сложно! Мы поищем уважительную причину, переведем студентку в другую разведывательную партию – где-нибудь рядом с Баку, – и Нинель ваша сможет ездить туда на электричке и отлучаться в город, когда ей будет нужно.

Лицо Хабибуллы расплылось в благодарной улыбке:

– Я знал, что найду в вас друга, готового помочь! – И он, по старой памяти, извлек из портфеля бутылку коньяка, дожидавшуюся там этой минуты.

К его изумлению, Кулль решительным жестом отстранил бутылку и энергично замотал головой:

– Нет, нет! Я уже давно не пью!

– Здоровье?.. – озабоченно осведомился Хабибулла.

– Отчасти здоровье не позволяет, отчасти – другое… – уклончиво ответил Кулль: коньяк Хабибуллы уже не раз приводил инженера к печальнейшим результатам – незачем искушать судьбу…

Спустя несколько дней Нинель узнала, что на практику ее направляют с другой группой, и бросилась к Куллю с жалобой.

– Есть по этому поводу дополнительное решение факультета, и не в моей власти его изменить, – сказал Кулль, помня просьбу Хабибуллы не разглашать их сговор.

– Но почему же не учесть желание самого студента? – возмущалась Нинель.

– Наши студенты часто забывают, что они пока еще не академики, чтоб выбирать себе место для практических работ… Что касается вас, Филиппова, то вам жаловаться не приходится – вы будете на практике недалеко от города, а это, поскольку у вас маленький ребенок, очень важно. В вашей новой группе – славные девушки… Поезжайте, работайте и приобретайте знания!

Нинель поупрямилась, но в конце концов согласилась с доводами Кулля и скрепя сердце примирилась: знания можно приобрести в любой группе…

Баджи втайне обрадовалась такой перемене. Кто осудит мать, если та довольна, что дочка едет на практику не куда-то в глушь, в гиблые места, а будет в двух шагах от города в хорошем районе? Наконец, не в пример другим матерям, которые правдами и неправдами удерживают возле себя дочерей, она, Баджи, палец о палец не ударила для своей Нинель, – все определило дополнительное решение факультета. Видимо, там учли, что у Нинель – ребенок…

Вскоре в канцелярии института произошел небольшой разговор, вызвавший, однако, большую бурю. Выписывая удостоверение для поездки на практику, секретарша доверительно шепнула Нинель:

– Как неожиданно все обернулось у вас!

– Я уже смирилась, – с грустной улыбкой ответила Нинель.

– Смирились? – удивилась секретарша. – А разве вы не стремились попасть в эту группу?

– Не хочу обижать моих новых товарищей, но, правду сказать, я предпочла бы остаться со старыми – я к ним привыкла, люблю их.

– Тогда зачем же вы ходатайствовали о переводе в другую группу?

– Я не ходатайствовала.

– Вернее – за нас… поправилась секретарша.

Теперь пришла пора удивляться Панель:

– За меня? Ходатайствовали?.. Извините, но это какое-то недоразумение!

– Приходил к нам в канцелярию старичок – если не ошибаюсь, ваш свекор, спрашивал домашний адрес инженера Кулля. И на другой же день вас перевели в другую группу.

– Мой свекор?.. – Кровь бросилась в лицо Нинель. – Ну, если так, то дорогому свекру не поздоровится!..

Со слезами на глазах Нинель рассказала матери о вмешательстве Хабибуллы.

– Я не оставлю этого так! – решительно заявила она. – Я буду добиваться своего!

Узнав про закулисные происки Хабибуллы, возмутилась и Баджи:

– Да как он смел позволить себе такое, наглец!..

Хабибулла, между тем, довольный своим ловким ходом и успокоенный заверениями Кулля, в благодушном настроении явился проведать внука.

Он застал у Нинель своих дочерей. Холодно кивнув им, он любезно поздоровался с Нинель и спросил:

– Как Абас?

– В порядке, – сухо ответила Нинель.

– А где он?

– Гуляет с Сашкой.

– А как внучек мой?

– Здоров.

В ее отрывистых ответах Хабибулла почуял недоброе. Нужно было что-то предпринять.

– Уютно у тебя здесь… – начал он, усевшись на диван и оглядывая комнату. – Порядок, чистота, чувствуется заботливая женская рука – рука хорошей хозяйки, матери.

Он готов был продолжать, – женщины падки на лесть! – но Нинель прервала его:

– Я хотела бы поговорить с вами.

– Всегда рад выслушать тебя, девочка.

– Так вот, – решительно произнесла Нинель. – Я прошу вас, раз и навсегда, не вмешиваться в мои дела!

Хабибулла сделал невинное лицо:

– О чем это ты?

– Надеюсь, вы не будете отрицать, что это по вашей просьбе Куллька перевел меня в другую группу и, по существу, оставил в Баку?

– Ах, вот ты о чем!.. Ну, за это тебе следовало быть только благодарной мне.

– Вы этим унизили меня перед моими товарищами. Барышня, о которой пекутся знатные родственнички! Какое барство, какой позор!

– Отец обязан заботиться о благополучии семьи его сына!

– Уважающие себя люди находят для этого другие пути!

Терпение у Хабибуллы лопнуло.

– Молода еще меня учить!.. – Повернувшись к Лейле и Гюльсум, молча сидевшим в сторонке, он с раздражением вскричал: – Ну, а вы чего расселись, как куклы? Воды в рот набрали, когда оскорбляют вашего отца?

– Я считаю, что ты, отец, неправ, – первой решилась ответить Лейла.

– И я так думаю, – поддержала Гюльсум сестру.

Хабибуллу передернуло: все бабье против него!

– А твой супруг что говорит? – снова обратился он к Нинель.

– То же, что и я!

Хабибулла презрительно поджал губы, – кругом дураки! Сорвавшись с места, он быстро вышел из комнаты.

Увидев сквозь стеклянную дверь свет в комнате Баджи, он остановился, тяжело дыша. Неужели и у матери этой дерзкой девчонки не хватит разума, чтоб поддержать его? Похоже было, что она с ним заодно, когда он предупреждал, чем чревата поездка Нинель в тот отдаленный район.

Хабибулла постучался к Баджи. Он пустил в ход все свое красноречие, чтоб убедить ее в своей правоте. Но вскоре понял, что усилия его тщетны.

– Вы могли уговаривать Нинель, это я понимаю, но ломать ее планы за ее спиной вы не имели права, это нечестно, – сказала Баджи.

Хабибулла пришел в ярость:

– Мало того, что ты отняла у меня Фатьму, отняла у меня моего сына Абаса, потом – дочек. Теперь ты…

– Не я отнимаю их у вас, а сама жизнь! – спокойно ответила Баджи.

– Знаю, знаю: стариков теперь не уважают, хотя на всех углах трубят, что им у нас везде почет!

«Смотря каким старикам!..» – готова была ответить Баджи, но ей приелись эти вечные ссоры, и она лукаво заметила:

– А вы, Хабибулла-бек, вовсе не старик!

От неожиданности он едва не уронил свои очки, но Баджи ловко подхватила их, сунула ему в нагрудный карман. Хабибулла сразу остыл.

– С какого же это возраста получают у нас право на почет? – спросил он и приосанился, ожидая, что разговор пойдет в том же духе.

Но Баджи уже была менее любезной:

– Право такое дает не количество прожитых лет, а то, насколько современен человек, идет ли в ногу с молодежью!

Ответ не понравился Хабибулле.

– Пусть лучше молодежь идет в ногу со мной! – произнес он запальчиво.

Баджи снисходительно улыбнулась:

– У вас волчий аппетит, уважаемый Хабибулла-бек!

Последний ковер

Горько отцу на старости лет потерять надежду увидеть единственного сына.

Но вот поздно вечером, когда уже никого не ждешь, вдруг раздается во дворике стук в дверь и доносится голос, которого ты не слышал десять лет.

Дрожащими руками Шамси распахивает тяжелую дверь.

– Теперь спокойно умру… – шепчет он, держа в объятиях Балу, заливая грудь сына слезами радости.

Давно, очень давно не испытывал Шамси такого волнения, как в этот вечер.

И Бала, тоже в слезах, целуя старика в плечо, говорил в ответ:

– Зачем тебе, отец, умирать? Пусть наши враги умирают!

Шамси разомкнул объятия, чтобы погрозить кому-то кулаком.

– Аллах покарает их! – сказал он уверенно и проникновенно. – Пусть молодежь говорит что хочет, но разве не доказал аллах, что он существует, вернув отцу сына?

– Много злодеев еще благоденствуют! – хмуро заметил Бала.

Шамси стал осматривать, ощупывать его: цел ли, невредим ли? Но как он изменился! Уехал совсем молодым человеком – вернулся зрелым мужчиной.

– А это – зачем? – с тревогой спросил Шамси, указав пальцем на темные очки Балы, и угрюмо пошутил: – Хочешь быть похожим на Хабибуллу-бека?

Бала покачал головой:

– Нет, отец! Не очки делают людей похожими друг на друга, а то, какими глазами смотрит каждый из них на мир, на жизнь.

Шамси показалось, что Бала обиделся.

– Извини, сынок, если я не к месту вспомнил моего бывшего зятька! Хорошего о нем в самом деле не скажешь, шайтан его побери! Сестру твою Фатьму он обижал, сделал ее вдовой при живом муже, сына и дочек своих бросил детьми малыми. Да и всяких других гадостей натворил… – Шамси, волнуясь, хотел было рассказать, как клеветал Хабибулла на Балу, обзывая предателем и гитлеровским прихвостнем, но Бала и без того знал достаточно, чтоб иметь повод не то шутя, не то всерьез сказать:

– Вот и выходит, что темные стекла нужны Хабибулле для того, чтобы прятать от людей свои глаза, а я, отец, ношу такие очки из-за того, что со зрением у меня стало плоховато.

– А что так? – обеспокоился Шамси.

Бала махнул рукой: незачем огорчать старика с первой же встречи.

– Я лечусь и скоро сниму их, – беспечно сказал он, видя, что отец не сводит с него тревожного взгляда…

Так было в первый день встречи. Но мало-помалу сын решился поведать отцу свою одиссею. Немногословной была она в устах Балы, по страшным казалось Шамси каждое слово: фронт… ранение… фашистский плен… Колыма…

Рассказал Бала и о том, что из тех суровых мест, где пришлось ему провести пять последних лет, направился он сначала в Москву, к матери.

– К матери?.. – переспросил Шамси, хотя ясно слышал. Иначе говоря – к Ругя? И стоило ему даже мысленно произнести это имя, как сердце его дрогнуло.

Подумать только: много, много лет прошло с того ясного летнего дня, когда, приехав в селение, славившееся ковротканьем, и заглянув в незнакомую ковровую мастерскую, Шамси увидел там за ткацким станком молоденькую мастерицу, круглолицую толстушку с задорным смешливым взглядом. Но он помнил все, как если б это произошло вчера!..

– Как она теперь там, в Москве? – спросил Шамси едва слышно, опустив глаза.

– Здорова, – ответил Бала. – Живет неплохо… – Он готов был добавить: «Газанфар ее любит, не обижает», хотел рассказать обо всем, что видел в их доме, но, встретив напряженный взгляд отца, осекся и сказал другое: – Не будь Газанфара, быть может, и не увидел бы ты меня, отец.

Шамси вопросительно поднял седые брови.

Он хорошо помнил, как Ругя пришла в его дом с судебным исполнителем и милиционером – забрать мальчика на промысла, к большевикам, к чужому человеку – и как тогда зарыдал он, Шамси. И как спустя три года, видя, что тот, чужой, не обижает Балу, велел сыну слушаться того человека, Газанфара. И вот оказывается: не увидеть бы сейчас отцу родного сына, если бы не Газанфар…

Шамси ждал, что Бала расскажет, как помог ему Газанфар, но Бала сказал:

– Потом, отец, потом. Успеем наговориться.

Мысли Шамси вернулись к Ругя.

«Такая же она красивая, какой была? Такая же полная, румяная? Такая же добрая, веселая? Склонна и теперь к крепкому словцу?» – хотел спросить Шамси, но постеснялся.

Да и к чему спрашивать о ней? Ведь прошло так много лет! Спрашивать нужно было бы самого себя: зачем отпустил он свою младшую жену Ругя – красивую, веселую, приветливую, – которую любил всем сердцем, и остался со старшей – костлявой, угрюмой и сварливой, которую разве что можно было терпеть за то, что она вкусно готовит, и еще потому, что терпение, как говорится, ключ к раю…

– А теперь что собираешься делать? – просил Шамси, отбросив непрошеные мысли.

– Строить, отец, строить. Что же еще! – с живостью воскликнул Бала. – Строить большие, красивые дома!

Шамси умилился.

– Я верил, что ты своему делу не изменишь! – сказал он растроганно.

– Ты был прав, отец: ничему и никому я не изменял… – Бала помедлил. – А ведь к нам доходили слухи, что здесь на воле кое-кто причислил нас к предателям… Тяжело было узнать об этом…

Бала не счел нужным рассказывать, что в это утро он столкнулся на улице с Хабибуллой. Тот не сразу узнал его, но, узнав, на мгновение опешил и сразу стал выражать свою радость, осыпать Балу приветствиями.

– До меня дошло, какие вы тут небылицы распространяли про меня, – ледяным тоном произнес Бала, дав Хабибулле выговориться.

– Я был введен в заблуждение, поверь, дорогой… – начал было Хабибулла, но Бала с несвойственной ему жесткостью сказал:

– Ты сам, Хабибулла-бек, ввел себя в заблуждение! Хотел, наверно, видеть в нас, в своих несчастных сородичах, попавших в лапы к фашистам, гнусное воинство на манер власовцев, но только состоящее из мусульман? Ты просчитался! Как ни старались гитлеровцы, все наши азербайджанцы, кроме десятка подонков вроде тебя, остались верны родине!

Не владея собой, Бала круто повернулся к Хабибулле спиной, зашагал прочь. Уже далеко отойдя, он с ненавистью подумал:

«А ведь те, кто загнал меня на Колыму, и этот мусаватист – родственные души».

Не хотелось Бале, сидя с отцом, тратить слова на такую гниль, как Хабибулла; гораздо приятней было поделиться впечатлениями о встрече с товарищами архитекторами. После радушных объятий, не долго думая, они развернули перед ним большой план республиканских строек – Мингечаур… Сумгаит… Дашкесан… Завели серьезный разговор о предстоящей работе: есть счастливая возможность поработать на новостройках родной республики, показать свой талант строителя.

– Ну и ты что же? – спросил Шамси нетерпеливо.

– Подумал и согласился.

– Правильно поступил, сынок!..

С приездом Балы старый дом Шамси оживился. Зачастила сюда Фатьма с дочками и зятьями. Стала захаживать Баджи с Нинель, Абасом и Сашкой. Завязывались увлекательные разговоры, споры, часто слышался молодой смех. Даже Ана-ханум, обычно таившаяся где-то в глубине дома, теперь выходила на шум, приносила угощение и стояла, прислонившись к дверному косяку, – слушала, о чем говорят люди.

Шамси всегда был рад гостям, хотя общение с ними утомляло его. Что поделать: восемь с половиной десятков лет! Он любил расспросить внука своего Абаса, как живет теперь молодежь. Ему было приятно погладить по круглой головке своего правнука Сашку. Но по-настоящему счастлив он становился только тогда, когда дверь за гостями затворялась и он оставался с Балой наедине…

За годы, что Бала отсутствовал, многое здесь, в родном доме, стало для него непривычным. Но, отвыкнув от многого, что с детства было привито ему в семье, он сохранил искреннюю сыновнюю почтительность к отцу. И теперь, сидя на стуле и беседуя со стариком, лежащим перед ним на ковре, он испытывал чувство неловкости.

Однажды он решился предложить:

– А что, отец, если купить тебе хорошую кровать?

Шамси приложил пальцы к уху:

– Кровать?

– Я уже присмотрел одну – с пружинной сеткой, с мягким, верблюжьей шерсти, тюфяком.

Шамси вяло отмахнулся:

– Разве мне так мало лет, чтоб качаться на пружинной сетке, как младенцу в люльке?

А про себя, чтоб не расстраивать сына, с грустной усмешкой добавил:

«Разве кровать – пусть даже самая высокая – отдалит человека от земли? Да и нужно ли мне, старику, от земли отдаляться?»

И Шамси принялся высказывать свои заветные мысли о том, что значит ковер для мусульманина.

В который уж раз слышал это Вала, но он не прерывал отца, хотя имел что возразить, и не стал настаивать на покупке кровати…

Прошло немного времени. Теперь, почти не вставая, целыми днями лежал Шамси на ковре.

Это был подлинный «куба» прошлого века. Середина такого ковра выткана сложными узорами, а на широкой его кайме, среди зубчатых листьев, раскиданы венчики неведомых цветов.

Таких «куба» Шамси повидал на своем веку немало. В давнее время – в своем магазине. Затем – в советской «Скупке и продаже ковров». И больше всего, конечно, – в Кубинском районе, который славится такими коврами, а также и яблоками.

Тюфячок, с подвернутой под него простыней, прикрывал среднее поле и большую часть ковра, оставляя открытой только широкую кайму. И Шамси – хотя знал любой завиток рисунка – не спускал глаз с каймы, ибо она воскрешала в памяти былое – то великое царство ковров, в котором он, Шамси, был не последним человеком.

Шамси лежал и размышлял о своей жизни. И странно: многое, прежде казавшееся естественным и простым, стало в эти дни представляться ему спорным.

«Взять, к примеру, опять же ковры…» – рассуждал Шамси, не в силах найти лучшего примера. Добрых три четверти жизни прожил он ради того, чтоб все больше и больше было у него ковров, ради того, чтоб умножить свое богатство. А какой от этого получился толк? Остались еще, правда, в его доме два-три ценных ковра, но они уже не являли собой того царства и не были той крепостью, цитаделью, где хозяин их чувствовал бы себя властелином. И – что всего удивительней – он сейчас не чувствовал себя ни обделенным, ни обиженным.

Или другое, совсем уж странное. В годы разлуки с сыном он часто думал и говорил:

– Только бы мне увидеть Балу, только б услышать от него хоть одно слово – и тогда смогу спокойно умереть.

А когда они наконец встретились, он обнял сына и прошептал:

– Теперь спокойно умру.

Но вот, изо дня в день наблюдая, как возвращается к жизни его сын, с какой страстью принялся он за работу и как до поздней ночи засиживается над чертежами, Шамси вдруг расхотелось умирать.

В самом деле, зачем ему спешить? Он мог бы жить рядом с сыном, смотреть, как тот строит дома, может быть даже поселиться в одном из таких высоких красивых домов; они ведь много лучше, чем тот, в котором отец строителя прожил жизнь и собрался умереть. Живут же в горных районах старики до ста, до ста десяти, а то и до ста двадцати лет. А доктор Якуб, когда пришел перед отъездом проведать его, так тот сказал, что мера жизни человека двести лет, если б только правильно жили люди – в мире и согласии…

Так размышлял Шамси о жизни и смерти, лежа на ковре «куба», где на широкой кайме среди зубчатых листьев раскиданы были венчики неведомых цветов. А меж тем Азраил, ангел смерти, уже распростер над ним широкие крылья, чтобы унести его в бездонную голубизну родного неба, в прекрасный сад, в чертог аллаха, откуда нет возврата.