Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 39 (всего у книги 80 страниц)
Дом Шамси опустел. Хозяин без цели слонялся по комнатам.
Дочь – в доме мужа. Младшей жене дан развод, и она теперь с другим. Баджи совсем отвернулась от него, носа не показывает. И даже единственный сын – не с ним, с родным отцом, а где-то далеко на промыслах, в доме чужого человека, большевика.
Три года не видел Шамси сына.
Препятствовало встрече прежде всего мужское достоинство, самолюбие: как посмотрит он в глаза Ругя, приехав на промыслы? Презрен мужчина, брошенный женой! Затем надо учесть: прийти в дом в отсутствие мужа – неприлично, а в присутствии – небезопасно; дождешься, что новый муж скажет: «Мало тебе, старый осел, своей старухи, так по чужим женам ходишь?» – да еще бока намнет. Наконец, нельзя забывать и того, что идти нужно в дом к большевикам…
Три года не видел Шамси сына, хотел свыкнуться с мыслью, что сын для него как бы умер. Кто знает, быть может, там, в неведомом мире, над голубым небом, Бала-старший счастливей своего младшего брата?
Но Бала-младший был жив, и Шамси томился желанием его видеть.
– Неужели я не увижу моего сына, моего мальчика? – вздыхал Шамси, слоняясь по опустевшим комнатам.
Мулла хаджи Абдул-Фатах его утешал:
– Не сетуй, Шамси. И будь мужчиной; съезди на промыслы и вырви сына из недостойных рук любой ценой – добром, хитростью, силой. И тогда… – Абдул-Фатах в сотый раз возвращается к любимой теме, – тогда отдашь его в медресе, затем пошлешь, как меня в свое время отец послал, в Персию, в Неджеф или в Хорасан, в высшую школу для мулл. Возвратится оттуда твой сын ученым муллой, будет служить аллаху и хорошо зарабатывать.
– Поговаривают, будто муллы свой век отживают, отстают от жизни, – робко вставляет Шамси.
Абдул-Фатах снисходительно улыбается:
– Не такие мы глупые, чтоб отставать!
Есть доля правды в его словах. С целью привлечь паству, в мечетях с некоторых пор устраиваются особые чаепития, духовные концерты, песнопения и даже нечто вроде лекций на тему о пользе просвещения и гигиены. Больше того: находятся бойкие муллы, которые с помощью туманнейших иносказаний, рассыпанных в коране, решаются возвещать с минбаров, что мусульманство и коммунизм – две стороны одной и той же веры и что коммунизм искони предусмотрен и предсказан самим аллахом. «Нет ни зернышка во мраке земли, ни свежего, ни сухого, о котором не было бы сказано в священной книге!»
– Мы должны брать пример с Турции, – говорит Абдул-Фатах. – Там мечети оборудуются теперь совсем на новый лад: скамейки вместо ковров, играет музыка, молитвы поются но нотам.
– Скамейки? – удивляется Шамси. Бездушные жесткие доски вместо нежного, теплого ворса молитвенных ковриков? Музыка, песни, будто в театре? Нет, это ему не по нутру!
– В мечети будет открыт свободный доступ женщинам, – безжалостно продолжает Абдул-Фатах.
– Женщинам? – ужасается Шамси.
– А что ж в том дурного? Мы и здесь, в Баку, готовы их приглашать в мечети.
Шамси не верит своим ушам:
– Здесь, в Баку?
– Пусть лучше ходят в мечеть, чем в женский клуб! – разъясняет Абдул-Фатах.
С последним Шамси приходится согласиться: если б Ругя, вместо того, чтоб шляться в женский клуб, посещала мечеть, все, конечно, осталось бы по-старому. Согласиться, в конце концов, приходится Шамси и с тем, что советами Абдул-Фатаха относительно Балы не следует пренебрегать.
Шамси поехал на промыслы.
Он вырвет сына из недостойных рук – добром, хитростью, силой!
Шамси не был на промыслах с той поры, когда ездил туда за Баджи, и теперь, уже в начале пути, его поразили происшедшие за это время перемены. Внимание его привлекло красивое здание нового вокзала, выстроенного на месте невзрачного, старого здания. Вместо грязных вагонов промыслового поезда, тащившегося не быстрее, чем хороший фаэтон, он увидел свежевыкрашенные чистенькие вагоны электрички. Электричка Шамси понравилась: он любил благоустроенность и чистоту. Много перемен мог бы заметить Шамси и на самих промыслах, но по мере того как он приближался к цели своей поездки, все меньше интересовал его окружающий мир и все сильней разгоралось в нем одно-единственное желание – скорей увидеть сына.
Шамси разыскал дом и, пройдя длинную стеклянную галерею, робко заглянул в окно.
Он увидел Балу. Сын!.. Сердце Шамси забилось с такой силой, с какой не билось уже давно. Благодарение судьбе: сын жив, и в комнате, кроме него, никого.
Шамси решительно толкнул дверь и вошел в комнату. Бала сразу узнал отца. Шамси раскрыл объятия и застонал. Отец и сын бросились друг другу навстречу. Давно не проявляло грузное тело Шамси такой ловкости!
Шамси прижал Балу к груди и долго, долго не отпускал. Как сдержать отцу слезы, если не видел он своего сына три года?
Трудно сдержать эти слезы, в которых сливаются радость и печаль, особенно при виде ответной радости сына. Но убедившись, что Бала здоров, весел, опрятно одет, Шамси вскоре успокоился и принялся осматривать комнату.
Жилище показалось Шамси убогим, но он с удовлетворением отметил, что всюду царят порядок и чистота.
У окна стояли рядом два столика, на каждом – книги, тетради, чернильница.
– Это мой стол, – сказал Бала, указывая на ближний. – Здесь я учу уроки.
– А это что у тебя? – спросил Шамси, увидя на столике картонный, аккуратно склеенный домик.
– Это я сам сделал и раскрасил. У меня скоро будет из таких домиков целый город!
Шамси снисходительно улыбнулся, затем вздохнул:
– Ну что ж – играй, сынок, пока ты еще маленький!
Бала возразил:
– Это не игрушка, отец, а макет.
– Ма-кет?..
Бала принялся объяснять, но Шамси, так и не поняв, упрямо пробормотал:
– Все равно – игрушка!.. – Он перевел взгляд на соседний столик и спросил: – А этот – чей?
– Этот – матери.
– Матери? – удивленно переспросил Шамси и взял со столика книжку.
– Это азбука, новый алфавит, – деликатно подсказал Бала, видя, что Шамси вертит книжку в руках и не может прочесть ни одного слова. – Скоро у нас все книги будут напечатаны так.
– А ну, прочти что-нибудь, сынок, – попросил Шамси, ткнув пальцем в эпиграф к книге.
Бала бойко сказал:
– Здесь написано, что этот алфавит «знаменует собой целую революцию на Востоке». Это слова Ленина.
Шамси поспешно отнял палец: хватит с него революций! И взялся за иллюстрированный журнал. На фотографиях были изображены женщины с открытыми лицами, по виду азербайджанки.
– Это журнал «Женщина Востока», – снова подсказал Бала.
На одной из страниц Шамси увидел портрет пожилого мужчины. Мужчина был в старинного типа бешмете, с погонами на плечах, с белыми газырями на груди. С портрета смотрели на Шамси строгие и вместе с тем добрые глаза.
– А этот важный человек как сюда попал? – осведомился Шамси с невольным почтением в голосе.
– Это – «Первый борец за женское образование и творец нового алфавита Мирза Фатали Ахундов», – прочел в ответ Бала.
Шамси смущенно отложил журнал.
Немного поодаль стоял третий стол и рядом этажерка с книгами. Над столом висел портрет Ленина и тут же, чуть пониже, портреты Азизбекова и Шаумяна. Шамси, не спрашивая, понял, чей это стол.
– У вас тут все равно как в конторе, – сказал он, – столы, бумаги, чернильницы… Вот только кассы с деньгами не видать! – добавил он, усмехнувшись.
Бала ответил тоном, каким говорят взрослые:
– Не в деньгах счастье!
Шамси покосился на сына: он вдруг понял, что перед ним уже не тот мальчик, с которым расстался он три года назад.
– А учишься ты хорошо? – спросил Шамси, с любопытством разглядывая Балу.
– Я – третий ученик в классе!
– А много ли вас всего?
– Тридцать пять.
Шамси погладил сына по голове и сказал:
– Теперь ведь без науки – никуда… – Помедлив, Шамси испытующе спросил: – Не обижает он тебя?
– Нет, – ответил Бала, поняв, кого имеет в виду отец.
– А мать он тоже не обижает?
– Попробуй ее теперь обидеть!
– Ходят они куда-нибудь вместе?
– Вчера мы втроем ходили в кино. Смотрели «Броненосец Потемкин». Интересно!
«Втроем в кино?»
Ревность ужалила Шамси: вот бы и ему так ходить в кино с женой и с сыном!
Томительно медленно тянется время в разлуке с сыном, и быстро, как ветер, пролетает оно, когда сидишь с сыном рядом, разговариваешь с ним, гладишь по голове. Не успел Шамси наглядеться на сына, как вернулась с работы Ругя.
Она показалась ему изменившейся – быть может, из-за необычной для нее одежды. Но пышные формы, пленившие в свое время Шамси, сохранились, и прежний румянец играл на круглых щеках Ругя.
Шамси почувствовал нечто вроде обиды: обходится, видать, без него!
– Пришел проведать сына, – сказал он, не здороваясь и не вставая.
– Рада гостю! – непринужденно ответила Ругя и протянула Шамси руку. Она и впрямь не прочь была его повидать: он теперь хоть и не ее муж, но все же отец ее сына.
Шамси вяло протянул руку в ответ. Приятная теплота разлилась в его груди от прикосновения знакомой мягкой руки, но Шамси ожесточил свое сердце и грубо сказал:
– Давно ли я для тебя гость?
Ругя повернулась к Бале:
– Пойди, Бала, погуляй, – сказала она, – погода хорошая.
– Бала останется здесь! – гаркнул Шамси. – В кои-то веки пришел отец повидать сына, так и то не даете им наглядеться друг на друга!
Ругя пожала плечами. Бала остался.
– Не болеет? – спросил Шамси мягче, хотя уже знал от Балы, что тот здоров и не болел.
– Нет, ничего… Часто о тебе… вспоминает… Любит тебя.
– А почему же ты его ко мне не посылаешь? Судебный исполнитель сказал, что сын обязан приходить к отцу.
– Думала, что ты отказываешься от сына, – ни разу не давал о себе знать.
– Отказываешься! А шайтановы алименты кто вам платит?
– Этого мало!
Ругя имела в виду отцовское внимание и ласку, но Шамси понял ее по-своему:
– Не люблю я хозяев на мой карман – буркнул он. Подойдя к буфету, он открыл дверцу – на полке лежали хлеб и сыр. – Живете вы, я вижу, в самом деле, небогато, – молвил Шамси не то с жалостью, не то с пренебрежением.
Но Ругя, к его удивлению, бодро ответила:
– Хватает, не жалуемся!
– Это с твоих-то драных мешков – хватает?
– Мешки я давно забыла, сейчас работаю в ковровой артели.
– В артели!.. – поморщился Шамси. – Лучше, как говорится, иметь яйцо в собственность, чем курицу всем двором! Да и много ль у вас там, в этой артели, в ковровом деле понимают? Ковра от рогожки, верно, не отличают, не то чтобы отличить, скажем, кубинский ковер от казахского или ганджинский от карабахского.
– Напрасно так думаешь! Зайди к нам в артель, посмотри, какой мы недавно выткали ковер. Такого ты еще никогда не видел!
– Что еще за такой особенный ковер? – спросил Шамси, задетый за живое: нет таких ковров, каких бы он не видал.
– Жизнь теперь иная – и ковры иные!
– А я ковры, как ты знаешь, люблю прежние… Эх, славные были когда-то времена!
– За рубль в месяц работала я от зари до зари в те славные времена!
Шамси вспомнил, как впервые увидел Ругя за станком в мастерской ковродела и как она приглянулась ему – толстушка, круглолицая, с большими лукавыми глазами, поблескивающими из-под платка.
– А кто тебя от той трудной жизни избавил, взяв в жены, не я ли? – спросил он с важностью.
«За семьдесят два рубля купил мою молодость!» – с горечью усмехнулась про себя Ругя, но промолчала.
Воспоминания нахлынули на Шамси. Ему вдруг захотелось сказать Ругя многое. Но этому мешало присутствие Балы. И Шамси положил руку на плечо сына и просяще сказал:
– В самом деле, сынок, погода хорошая, пошел бы ты немного погулять!
Он дождался, пока шаги Балы стихнут, и с волнением в голосе произнес:
– Я тебя люблю и сейчас…
Ругя молчала.
Он ее любит? Может быть. В свое время он ее холил, баловал. Ненавидеть Шамси, как ненавидели своих мужей другие женщины, выданные замуж не по своей воле, у Ругя оснований было меньше, чем у других. И уж подавно не было у нее против Шамси злобы сейчас, когда она стала свободной и счастливой. За три года, что она не видела Шамси, он заметно постарел и теперь она ощущала его как бы своим отцом. Ей было жаль Шамси, она охотно сделала бы для него многое. Но ответить ему так, как он того хотел, она не могла, потому что любила другого.
– Кое-что из моего добра уцелело, – продолжал Шамси. – Если бы ты вернулась ко мне… Мы бы с сыном втроем ходили в кино…
Ругя молчала.
И Шамси, приняв ее молчание за внутреннюю борьбу, готов был продолжать уговоры, ибо без них, считал он, не обойтись, когда имеешь дело с женщиной, которую любишь, но дверь неожиданно отворилась и вошел Газанфар. Шамси почувствовал себя пойманным на месте преступления.
– Пришел по делу… – пробормотал он смущенно, вставая с места.
Газанфар внимательно взглянул на него и спросил:
– Вы, наверно, Шамсиев?
«Сейчас как крикнет: мало тебе, старый осел, своей старухи, так по чужим женам ходишь? – и вышвырнет вон», – пронеслось в голове Шамси. Будь он на месте этого мужа, он сам бы так поступил.
– Пришел проведать сына… – сказал Шамси, одновременно оправдываясь и стараясь сохранить достоинство. И тут же добавил: – Ну, мне пора!..
«Так вот какой он, этот Шамси Шамсиев!» – подумал Газанфар, продолжая разглядывать нежданного гостя.
И сложное чувство охватило его: гнев за зло, которое этот торгаш причинил Ругя, готовность крикнуть, что подобным непрошеным гостям нет места в этом доме, но вместе с тем и сомнение: справедливо ли будет лишать Балу свидания с родным отцом?
И Газанфар сказал:
– У нас на промыслах есть обычай: приезжающих из города не отпускать, не дав им отдохнуть. – Видя, что Шамси стоит в нерешительности, он добавил: – А сейчас к тому же у нас в некотором роде праздник.
«Праздник? – удивился Шамси. – Новруз давно прошел, а курбан еще не наступил». Но спросить Газанфара он не решился.
– Обед у нас будет вкусный! – лукаво добавила Ругя: она хорошо знала слабое место Шамси.
А тут еще вернулся с прогулки Бала. Он прижался к Шамси и ласково прошептал:
– Не уезжай, отец!
Пришлось Шамси остаться…
За обедом Ругя была сдержанна, спокойна, но Газанфар понимал, чего это стоит ей, и мысленно похвалил ее. Не ускользнули от Газанфара и беспокойные взгляды, которые время от времени исподлобья бросал Бала то на него, то на Шамси.
Да, странная была эта встреча!
И Газанфар, желая рассеять неловкость, принялся пересыпать свою речь шутками, веселыми рассказами. Мало-помалу Бала оживился, и все чаще раздавался за столом его звонкий смех. Стала подхватывать веселое словцо и Ругя.
Вначале Шамси испытывал смущение: впервые в жизни сидел он за одним столом со своей бывшей женой и ее новым мужем. Боясь, что будет задета его мужская честь, он решил быть начеку, но при этом с невольным удовлетворением отметил, что Газанфар, получив от Ругя тарелку первым – муж есть муж! – в свою очередь тотчас передал тарелку ему, Шамси – гостю и старшему по возрасту. Попадаются, оказывается, вежливые люди и среди большевиков.
За обедом Шамси, как ни сдерживался, не мог не улыбаться шуткам Газанфара. Но временами он даже забывал, что перед ним муж его бывшей жены и к тому же большевик. А сытно поев и разомлев, он решил:
«Веселый и, видно, неплохой малый!..»
К чаю собрались гости.
В большинстве это были люди с «Апшерона», и Шамси стало не по себе.
«Большевики, – подумал он, – интернационал!.. Не ровен час, явится еще и племянничек мой со своей сестрицей: их теперь, надо думать, с Ругя и с Газанфаром водой не разольешь!»
Он не ошибся: вскоре пришли Юнус и Баджи, а вслед за ними явился и Арам с семейством.
Шамси забеспокоился: дернуло их всех притащиться сюда как раз в этот день и час, чтоб видеть его мужской позор! Но он все же с достоинством поздоровался с Юнусом и с Баджи, протянув им руку, – мало ли что бывает между родственниками, незачем выносить сор за порог!
Хозяйка подала чай, гости разговорились.
Много было разговоров о промысловых новшествах – о глубоких насосах, о вращательном бурении, о групповых, приводах, о передвижных вышках, – и Шамси не видел в этом ничего странного, ибо, вслушиваясь в разговор, он понимал, что все эти новшества вытесняли собой старые способы добычи нефти, доставлявшие немало мучений рабочему люду. Удивительным казался Шамси лишь тот оттенок гордости и нежности, с каким говорили об этих насосах, приводах, передвижных вышках, и каким естественно было б говорить о любимом существе или о дорогой, принадлежащей тебе вещи.
И все же в центре внимания гостей в этот день были не промысловые нововведения, а электричка, и Шамси, узнав, что она в эти дни пущена в ход, понял, что именно новую электричку имел в виду Газанфар, говоря, что сейчас на промыслах в некотором роде праздник… Праздник? Шамси готов был признать, что электричку не сравнить со старой железной дорогой, но и тут не видел оснований, чтоб говорить о ней с оттенком гордости и нежности и считать праздником, едва ли не равным светлому новрузу или курбан-байраму, то, что эта электричка пущена в ход.
– Я читал, что ветка будет продлена до северного берега и свяжет город с прибрежными селениями – Маштаги, Бузовны, Мардакяны, – сказал Арам.
– Жаль, что в Баку нет сейчас Сергея Мироновича, – он бы праздновал вместе с нами! – воскликнул Юнус.
– Он и так с нами, хотя живет и работает в Ленинграде! – ответил Газанфар. – Читали, товарищи, как он приветствует нас? «Горячий братский привет Азербайджану с его пламенным Баку из гранитного города Ленина!»
Долго не умолкала беседа о Кирове – у каждого было о чем вспомнить. Потом снова заговорили об электричке.
Захотелось вставить слово и Шамси.
– Я еще помню те времена, когда здесь не то что электрички, но даже поезда не было! – сказал он.
И Шамси принялся рассказывать, как полвека назад, мальчиком, вроде Балы, не раз бывал он в этих местах, направляясь с отцом в селения на северном берегу полуострова, и как он и отец встречали по дороге дервишей, приходивших сюда поклониться вечным огням Апшерона – Атешга. Сейчас Шамси был готов посмеяться над дервишами-огнепоклонниками: разве не глупо поклоняться огню, когда существует аллах? Но опасаясь, что смех его может быть истолкован как желание подладиться к окружающим, благоразумно промолчал.
– А на чем вы с дедом сюда добирались? – спросил Бала.
– Само собой разумеется, не пешком, а на арбе! Выедем, бывало, утром – приедем к обеду.
– На арбе… – протянул Бала разочарованно.
И в памяти Шамси возникла исхлестанная степной пылью и дождем большеколесная скрипучая арба, переваливавшаяся с одного песчаного холмика на другой, и, невольно сравнив ее с электричкой, Шамси потрепал Балу по плечу и сказал:
– Ты, сынок, во всяком случае, будешь ездить только на электричке!
И вдруг, неожиданно для себя, он и сам проникся к этим свежевыкрашенным, чистеньким вагонам электрички чем-то вроде симпатии и нежности.
За весь вечер Шамси не решился обменяться с Юнусом ни единым словом: идет племянник в гору – еще не ответит своему дяде, помня, наверное, старые обиды, а если и ответит, то, чего доброго, наговорит старику дерзостей.
Но с племянницей Шамси был не прочь поговорить: как-никак три года прожила в его доме девчонка. Правда, он до сих пор был на племянницу в обиде: он, дядя, пекся о ней, а она в ответ выступила против него на суде и разлучила с сыном. Делай после этого людям добро! Пусть скажет ему спасибо, что он сиди сейчас рядом за одним столом и не хочет помнить о старом зле!
Шамси не видел Баджи со дня суда. Он уже тогда заметил, как она изменилась, но сейчас, искоса поглядывая на нее, просто диву давался: ни дать ни взять – барышня! Неужели она была в его доме служанкой? Шамси смотрел и не верил своим глазам.
Держала себя Баджи с Шамси без особой почтительности, какую лестно было бы видеть от младшей родственницы, однако и без заносчивости, на которую, по правде сказать, он опасался натолкнуться. Она вела себя непринужденно – скорей, как равная.
Баджи расспросила Шамси о здоровье Ана-ханум, о Фатьме, о внучатах, и он, желая быть учтивым, принялся в ответ расспрашивать Баджи о ее жизни. Узнав, что племянница учится в театральном техникуме и готовится стать актрисой, он смутился: об актрисах он имел свое, не слишком лестное, мнение. Однако ему не хотелось предстать в глазах окружающих отсталым человеком, и он покладисто произнес:
– Что ж, это было в твоей натуре с юных лет. Помнишь, как я тебя хвалил, когда ты изображала Лейли?..
Уже смеркалось, когда Шамси собрался домой.
– Может быть, у тебя тоже будет сын… – сказал он Газанфару, прощаясь. – Пусть аллах даст ему счастье, если ты не обидишь моего!
Газанфар тронул Шамси за руку и убежденно произнес:
– Не тревожься, отец, за сына, у нас его никто не обидит. Я за ним смотрю как за родным. Придет время – поймешь.
Шамси вздохнул, прижал Балу к груди, поцеловал.
Тяжело, конечно, оставлять родного сына в чужом доме. Но дом этот, к удивлению Шамси, уже не казался ему таким чужим, как прежде, и не было в сердце Шамси той острой тревоги и щемящей тоски, какие он ощущал, расставаясь с сыном в прошлый раз.
Сделав несколько шагов, Шамси обернулся и подозвал Балу.
– Слушайся мать, – сказал он и, наклонившись к уху Балы, шепотом добавил: – И Газанфара.
Не оборачиваясь, он быстро зашагал к вокзалу.
Всю дорогу к дому Шамси размышлял о дне, проведенном на промыслах, и думал, как неразумно он поступал, три года не решаясь навестить сына, и, уже войдя в ворота Крепости, вдруг вспомнил, что ничего не предпринял, чтобы забрать к себе Балу.
Шамси стал навещать сына.
Он приглядывался к Газанфару, к его друзьям, прислушивался к их разговорам и незаметно для себя почувствовал интерес к той жизни, которой жили эти люди и среди них его сын Бала. Порой он сопоставлял их с Хабибуллой, с муллой хаджи Абдул-Фатахом.
Всякий раз, когда Шамси собирался навестить сына, Абдул-Фатах давал ему советы, ободрял, напутствовал, словно тот шел на бой, и с беспокойством и нетерпением дожидался в доме друга его возвращения. Одиноко сидя на главном ковре для гостей за остывшим стаканом чая, он размышлял о том, какие новости привезет Шамси с промыслов. Но Шамси, возвратившись, бывал молчалив, и Абдул-Фатах, избегая бередить раны друга, ни о чем его не расспрашивал.
Однажды – звезды уже заглядывали в окна – а Шамси все еще не возвращался. Абдул-Фатах стал тревожиться: не стряслось ли чего недоброго с его другом на промыслах? Но вот раздался стук входной двери. Нет, слава аллаху, друг вернулся цел и невредим. Абдул-Фатах долго вглядывался в Шамси, стараясь угадать, каковы его успехи, но лицо Шамси, как всегда в этих случаях, оставалось замкнутым, и Абдул-Фатах, не выдержав, наконец спросил:
– Ну как, Шамси, отдадим нашего Балу в медресе, пошлем в Неджеф или в Хорасан?
Шамси уже знал, что не отдаст Балу в медресе, не пошлет ни в Неджеф, ни в Хорасан. Но ему не хотелось спорить с Абдул-Фатахом, и он сказал уклончиво:
– Хороший мальчик Бала. Не сын, а золото! Может дать отцу большое счастье. – Затем он хлопнул в ладоши и крикнул: – Эй, Ана-ханум, дай-ка нам с хаджи чаю покрепче да инжирового варенья, которое послаще!
