Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 71 (всего у книги 80 страниц)
Баджи заглянула в окошко к администратору кино.
– А где Фатьма-ханум? – спросила она, увидя незнакомое мужское лицо там, где обычно ее встречала приветливая улыбка Фатьмы.
– Уже неделя, как она на бюллетене – простудилась, наверно, – донеслось в ответ. – Сидишь тут в духоте, а за спиной у тебя то и дело отворяют двери – сквозняки… Вы, может быть, хотите посмотреть картину?
– Спасибо… – По тону спросившего Баджи поняла, что тот знает, кто она. – Сперва я, пожалуй, навещу Фатьму-ханум, а там видно будет.
У Фатьмы Баджи, к своему удивлению, застала Хабибуллу. Дымя папиросой, он нервно шагал из конца в конец стеклянной галереи. Поймав удивленный взгляд Баджи, он, словно оправдываясь, стал объяснять, что привело его сюда. У Фатьмы гнойный плеврит, есть угроза отека легких, неладно и с сердцем. Что станет с дочками, если они лишатся матери?
Не успела Баджи толком расспросить о больной, как из комнаты вышел врач, а за ним Лейла и Гюльсум. Вид у обеих был расстроенный, глаза – полны слез.
– Не могу вас порадовать – положение весьма тяжелое, – сказал врач.
– Мы, доктор, сделаем все, что в наших силах, только бы помочь ей. Скажите, что предпринять? – взволнованно спросил Хабибулла.
– Радикальное действие в таких случаях оказывает пенициллин. Но… – врач вздохнул. – Я даже не выписал рецепта – в аптеках пенициллина, к сожалению, не найти.
– А где же в таком случае можно его достать? – спросила Баджи.
Врач пожал плечами, но, видя вокруг себя взволнованные лица, понизив голос, ответил:
– Есть такие люди, у которых вы могли бы его приобрести… В частном порядке. Поищите энергичней… Только никому не говорите, кто вам это посоветовал.
Дверь за врачом закрылась, и все молча переглянулись. «Есть такие люди…» А кто их знает, где эти люди, как их разыскать? На кого он намекает?
– Я достану лекарство! – воскликнул Хабибулла и решительно взялся за свою поношенную шляпу.
А через час на столике у постели больной лежала коробка с пенициллином и ампулы с новокаином…
Спустя несколько дней наступил кризис, и Фатьма, хоть похудевшая и осунувшаяся, была вне опасности.
Зайдя к больной, Баджи снова застала у нее Хабибуллу. Он разгуливал по галерее с гордым видом спасителя и благодетеля, пускал изо рта густые кольца табачного дыма.
«Вот ты, Баджи, в моем отношении к Фатьме всегда видишь только дурное. А что, скажи по совести, стало бы с ней, не достань я пенициллина?» – казалось, говорил весь его вид.
В данную минуту спорить было не к чему, Баджи готова была простить Хабибулле не только эти самодовольные взгляды и нагловатую позу. Она поймала себя на том, что даже склонна поверить в его глубоко затаенное, но доброе чувство к Фатьме.
О, как было б прекрасно, если б такие надежды осуществлялись, а вера в человека не обманывала нас!
Выйдя на улицу, Баджи вдруг вспомнила о Телли… Что это с той происходит? Вся труппа радостно настроена – обновился репертуар, выздоровел, вернулся к работе Гамид. Актеры, художник, композитор полны энергии, готовятся к постановке «Грозы». Оживилась вся творческая жизнь. А Телли вот уже несколько дней не видно в театре. Ходят слухи, будто бедняжка впала в меланхолию. Проведать ее, что ли?
– Ну и дымище у тебя здесь! – покривилась Баджи войдя в квартиру Телли, и тут же растворила окна.
Кругом царил беспорядок. На столе немытая посуда, остатки еды. На стульях – разбросана одежда. Хозяйка полулежала на диване с папиросой во рту, непричесанная, в небрежно накинутом халате.
Свежий воздух ворвался в комнату, и Телли, запахнув халат, раздраженно крикнула:
– Холодно, сейчас же закрой!
Не обращая внимания на окрик, Баджи подошла к дивану, подняла с полу затрепанную книгу.
– Замечательная книга, ее дала мне почитать одна интеллигентная старушка! – сказала Телли с важностью: Баджи постоянно корит ее, что она мало читает, а вот – пожалуйста!
– Вербицкая… – прочла Баджи и пошутила: – Под ногами у тебя «Ключи счастья», а ты, я вижу, – в меланхолии?
– А чего мне радоваться?
– У тебя неприятности?
– Вроде этого… Как будто сама не знаешь… В театре у нас все перевернулось вверх дном – какая-то чертова генеральная уборка! А хороших ролей для себя я что-то не предвижу.
– Все тоскуешь по Зумруд?
– Тебе-то – Катерине – хорошо! – вскинулась Телли. – В театре все только и заняты «Грозой». А для меня роли не нашлось! Мне эта «Гроза» грозит творческой смертью! – с грустной ухмылкой сострила она и отвернулась. Похоже было, что она вот-вот заплачет.
Да, Телли в тот день была явно не в духе. Но Баджи не собиралась потворствовать ей.
– «Тебе», «мне»… У тебя все только – «для тебя»! Самое главное – быть на сцене! А все остальное – постановка, ансамбль, репертуар – все это фон, не больше.
– О репертуаре пусть голова болит у комитетского начальства – они за то и получают хорошую зарплату, чтоб не прошляпить, как случилось с «Нашими днями»!
– Однако когда дело касается тебя, ты проявляешь к репертуару интерес!
– Что ж, это вполне естественно!.. – Телли вдруг соскочила с дивана. – Пойми ты наконец: у нас с тобою разные точки зрения на театр, на людей, на жизнь, на все!
– Да, с этим нельзя не согласиться!
Успокоившись, Телли продолжала свое:
– Взять, скажем, Хабибуллу-бека. Ты, Баджи, издавна его не выносишь, презираешь. А я всегда была о нем неплохого мнения. И что же мы видим? Не он ли буквально спас свою бывшую супругу от смерти?
– Он достал ей пенициллин, – подтвердила Баджи,
– Кстати, о пенициллине… – Телли осеклась, лицо ее приняло загадочное выражение. – Знаешь, где Хабибулла-бек достал пенициллин?
– Не до того нам тогда было, чтоб спрашивать об этом. Одно могу сказать: честь и хвала ему, что достал спасительное лекарство.
– В том-то и дело, что честь и хвала не только ему одному!
– А кому же еще?
Теперь на лице Телли отразилась внутренняя борьба: не терпелось высказать то, что могло бы поднять ее в глазах Баджи, но боязно было довериться.
– Обещаешь держать язык за зубами?
– Да говори же – кому?
Понизив голос, Телли решилась:
– Представь себе – моему Мовсуму!
– Твоему Мовсуму?.. – Баджи вспомнила: «Есть такие люди…» Так вот, значит, чем занимается избранник Телли! Колесит из города в город – Тбилиси, Москва, Ташкент… – Вот уж не думала я, что друг твой способен на такие дела, – сказала она, осуждающе покачивая головой.
– Я не вмешиваюсь в дела Мовсума! А вообще-то, что плохого, если, бывая в командировках в разных городах, он иной раз привозит лекарства? Ведь он снабжает этими лекарствами больных людей, иногда даже спасает им жизнь, как твоей сестре длинноносой, к слову сказать.
– Но ведь он зарабатывает на страданиях больных людей!
– А любой врач? И почему это Мовсум обязан даром делать добро чужим людям?
– Но это – спекуляция!
Телли уже кляла себя за длинный язык.
– Поверь мне, Мовсум не взял ни одной копейки с Хабибуллы-бека!
– Странно…
– Он знал, что у Хабибуллы-бека нет денег на такое дорогое лекарство.
– Что же толкнуло его на такой бескорыстный, благородный поступок? – с иронией спросила Баджи.
Телли пришла в ярость.
– Что толкнуло?.. – переспросила она, прищурив глаза. – Доброе сердце Мовсума – вот что заставило его так поступить! Доброе сердце – понятно? И не думай, святоша, что только ты одна имеешь право на благородные и бескорыстные поступки!
Большой салютНе впервые радовали бакинцев залпы салютов, но никогда еще не радовали так, как в этот теплый майский вечер. Победа! Конец, конец войне!
Люди высыпали на улицу, людской поток заполнил приморский бульвар, где на длинной асфальтовой ленте столпились тысячи горожан, чтоб лучше слышать победный гром орудий, лучше видеть радужные огни фейерверка, яркими вспышками озаряющего вечернее южное небо.
Никому не сиделось в четырех стенах – вот разве что Ана-ханум не сочла события достойными того, чтобы ради них покинуть свое жилище.
– Давно пора безобразникам опомниться – перестать кровенить друг друга, как кочи! – сказала она, услышав от Шамси о мире. А узнав о предстоящем салюте, ядовито заметила: – Сегодня с бульвара постреляют холостыми, а завтра дураки снова примутся за свое!
– Сама ты дура! – бросил Шамси в ответ и, хлопнув дверью, вышел из дому.
Опираясь на палку, медленно, шаг за шагом, спускался он к морю. Его обгонял шумный веселый народ, спешивший к бульвару, и Шамси, слегка наклоняясь вперед и прикладывая ладонь к уху, вслушивался в оживленные голоса.
И странно: хотя сам он не проронил ни слова, ему казалось, что в этом хоре голосов слышит он и свой голос. Конец войне! Сколько горя она принесла… Сын Бала пропал без вести, а пакостник Хабибулла клевещет на него, болтает, что ему, паршивцу, вздумается. Внук Абас пролил свою молодую кровь и чуть не остался калекой… Повоевали – хватит: всему на свете есть время и мера. На кой шайтан нужна она, эта вражда между народами, если даже перепадает от нее кое-кому лакомый кусочек? Взять, к примеру, Балых-агу: немало рубликов вытянул он из наших карманов!
Так думал Шамси, и этот теплый майский вечер казался ему зарей новой жизни, быть может предвестием встречи с сыном. Он приостановился на минуту подле цветущего ярко-розового олеандра, чтоб прочувствовать всю сладость этой мысли. Вокруг люди смеялись, пели, танцевали, отовсюду доносились звуки тара и бубна.
Да, всем стало радостно! Видно, сам аллах с горних высот своих узрел, что чаша страданий людских переполнилась, что пришла пора послать на землю мир и счастье!
Салют… И в прежние времена, бывало, в канун новруза раздавались выстрелы в честь наступающего Нового года и огни в небе доводилось видеть Шамси в те давние дни, когда он в канун праздника взбирался на плоскую крышу своего дома и разводил там костер, а небо нырялом, отсветами от таких же костров с крыш соседних домов.
Правда, те жидкие выстрелы из револьверов и даже из берданок не сравнить с громом сегодняшнего салюта, а пламя тогдашних костров – не больше, чем пламя свечи в сравнении с ярким сегодняшним фейерверком. И однако, дивился Шамси не только тому, что слышал и видел он сейчас вокруг себя.
Удивляло, заставляло задумываться и другое. В ту далекую пору был у него свой дом, свой магазин, деньги. Почему же сегодняшнее торжество кажется ему радостнее и величественнее, чем светлый праздник новруза тех дней, когда он, Шамси, был богат и жил по закону отцов и дедов?..
Так размышлял Шамси, а в это время его бывший зять и друг Хабибулла сновал с пасмурным лицом неподалеку, где то в аллеях того же бульвара.
Человеку не нужно быть семи пядей ко лбу, чтоб понять: мир лучше войны. Как все люди, понимал это и Хабибулла: не будь мира, его родному сыну грозила бы опасность вновь оказаться в огне войны.
Но понимал Хабибулла также, что мир, который сейчас воцарился на всей земле, будет здесь миром во славу той жизни, которая ненавистна ему, Хабибулле-беку Ганджинскому. Как же мог он испытывать те чувства, какими были полны люди, заполнившие приморский бульвар в этот праздничный майский вечер? И мог ли он любоваться красотой огней, рассыпанных на черном небе, и зыбким их отблеском на морских волнах?
Он сновал в толпе, высматривая знакомого человека, родную душу, любого, кто мог бы отвлечь его от невеселых дум.
Вдруг он увидел Телли и Мовсума Садыховича. Вряд ли поймет его эта пара, вряд ли рассеет его печаль. Они не заметили Хабибуллу, и он, со стороны, как соглядатай, долго следил за ними, стараясь разгадать, что скрывается за их оживленными улыбками.
«Эта, с челкой, не пропадет в любой обстановке, найдет себе теплое местечко! А этот вояжер – неужели не понимает, что ждет его в ближайшем будущем? На пенициллине-то без войны далеко не уедешь – тогда хоть ложками его глотай!» – думал Хабибулла со злобой. Он вздернул голову и прошел мимо, сделав вид, что не замечает ни Телли, ни ее друга…
Одиночек, подобных Шамси, или таких, как Хабибулла, считающих, что в этот вечер не с любым человеком найдешь общий язык, немного. В большинстве – пары, как Телли с Мовсумом Садыховичем, или компании. Можно встретить и целые семьи – отцы и дети гуляют, взявшись за руки, словно говоря: отныне война не нарушит единства и счастья семьи.
Здесь и Баджи с дочкой и со свекровью. Здесь и Фатьма с дочерьми и с сыном. Недавно Абас выписался из госпиталя и живет сейчас у матери.
На скрещении двух аллей, у кустов олеандра, ярко-розовых даже в свете вечерних огней, обе семьи встречаются. Поздравления с победой, объятия, поцелуи!
Стоя в стороне, Абас добродушно, чуть снисходительно улыбается: похоже, что женским излияниям не будет конца! Он слегка опирается на палку, хотя нужда в этом почти отпала, но палка как бы поясняет, почему он, боец 416-й Таганрогской Краснознаменной стрелковой дивизии, встретил и празднует победу на ровных асфальтовых дорожках бакинского бульвара, а не там, у изрытых снарядами фронтовых дорог…
А вот по бульвару шествуют приятели – Чингиз и Скурыдин. Оба сильно навеселе. Завидев Баджи, они направляются к ней.
– Мир, Баджи-джан, наконец-то мир! – провозглашает Чингиз с таким облегчением, словно он всю войну провел на фронте и наконец дождался вожделенного часа.
Он лезет к Баджи с объятиями, она упирается ему в грудь, стараясь сдержать его пьяный порыв. Но он настойчив, и она пытается отделаться от него шуткой:
– Берегись, Чингиз: я расскажу твоей жене!
– Что для меня жена в сравнении с тобой?
– В таком случае придется пожаловаться твоему уважаемому тестю!
– А ну его к черту! Толку от него все равно что от козла молока! – Чингиз поворачивается к Скурыдину. – Верно, Андрюша? – Очевидно, он имеет в виду неудачу с пьесой. – Я знаю, Баджи, ты меня не любишь, не уважаешь, всегда принимаешь в штыки все мои начинания, но я все равно – твой друг!
Скурыдин ведет себя сдержанней:
– Я рад подтвердить, что Чингиз вас очень уважает, он неоднократно говорил мне об этом. Что же до наших с вами творческих споров, так ведь они, в конце концов, пошли на пользу общему делу! Забудем о них в этот великий день и будем друзьями!
Ободренный словами Скурыдина, Чингиз предпринимает новое наступление:
– Неужели, Баджи-джан, не разрешишь мне в этот великий день обнять тебя и по-дружески расцеловать?
Да, поистине велик сегодняшний день, и не к чему упрямиться, строить из себя недотрогу из-за такого пустяка. И, превозмогай неприязнь, Баджи подставляет Чингизу щеку:
– Шайтан с тобой целуй!
Чингиз осклабился и, обняв Баджи, осторожно коснулся губами ее щеки:
– Спасибо!
Скурыдин захлопал в ладоши. Отвесив почтительный поклон, он потянул за собой не в меру разнежившегося Чингиза…
Приятели долго слонялись но бульвару. В кипарисовой аллее они встретили Хабибуллу.
– Присоединяйтесь, старик, к нашему обществу! – воскликнул Чингиз, фамильярно подхватив под руку одиноко шагавшего Хабибуллу. – Не пожалеете!
– Не могу… – буркнул Хабибулла, пытаясь высвободиться. – Спешу по делу.
– Мы видели, как вы спешите! – Чингиз довольно метко изобразил унылую фигуру и вялую походку Хабибуллы. – Правильно я показываю, Андрюша?
– В самом деле, Хабибулла-бек, почему бы вам не разделить с нами компанию? – сказал в ответ Скурыдин. – Мы с вами обычно находили весьма интересные темы для беседы… Тем более что наши встречи, вероятно, скоро прекратятся… – добавил он.
– А что так? – встревожился Хабибулла.
– Собираюсь в недалеком будущем покинуть Азербайджан.
– В какие же края собираетесь, если не секрет?
– Пора домой, в Россию, – куда же еще?
– А здесь – обижают вас, что ли?
– Что вы, Хабибулла-бек, что вы! Азербайджанцы исключительно славный и гостеприимный народ!
– Так что же заставляет вас уехать?
– В гостях хорошо, а дома лучше! Как говорят турки: гость ест не то, на что рассчитывал, а то, чем его угощают!
Хабибулла нахмурился. Не то, на что рассчитывал?.. Хорош, оказывается, этот ученый востоковед!
– Есть и другая турецкая поговорка насчет гостей: как только брюхо насытит – глаза на дверь смотрят! – сказал он с неожиданной грубостью.
Скурыдин собрался было ответить, но Чингиз, видя, что разговор принимает опасный оборот, опередил его:
– Да хватит вам, друзья! В такой чудесный день можно было б найти более приятные темы – вино, женщины!
Хабибулла взял себя в руки.
– Первой теме ты уже отдал немалую дань! – ухмыльнулся он, смягчаясь. – Что ж до второй… Я видел здесь на бульваре нашу Телли с ее спекулянтом.
– Вам, старик, повезло больше, чем мне, хотя я и встретил тут целую шестерку знакомых дам!
– Какую шестерку? – не понял Хабибулла.
– Прекрасную Баджи с ее девчонкой и старухой свекровью… – Чингиз загнул три пальца. – Вашу бывшую супругу Фатьму с вашими двумя дочками – еще три. Вот и получается шесть знакомых дам!.. Да, чуть не забыл: с ними был один весьма приятный молодой человек – не кто иной, как ваш сын Абас!
Лицо Хабибуллы на миг прояснилось. Какая радость, что Абас смог преодолеть дорогу от дома до бульвара! Обидно только, что не хватило у мальчишки ума показаться в этот день перед людьми рядом с отцом.
– Мои родственнички не жалуют меня своим обществом даже в праздник Победы! – сказал он, и лицо его снова стало мрачным.
– Не огорчайтесь, Хабибулла-бек! – Чингиз похлопал его по плечу. – Давайте поговорим о чем-нибудь более веселом, чем родственники! Кого из друзей вы видели на бульваре?
– Я же сказал, что встретил Телли! Идет со своим Мовсумом Садыховичем, как законная жена, задрав голову, никого и ничего не стыдясь. Нашла кем гордиться!
Чингиз погрозил пальцем:
– А вы, бывший донжуан, как видно, приревновали вашу старую любовь?
– Точнее сказать – постаревшую! – съязвил Хабибулла. Телли, если не ошибаюсь, сорок, а ведь я-то помню ее, когда ей было двадцать с небольшим… – Глаза Хабибуллы блеснули. – Чудесная она была тогда!.. Нам с тобой, Чингиз, есть о чем вспомнить!
Скурыдин, довольный, что разговор принял мирное направление, заметил:
– Она еще и теперь недурна, что называется – женщина в расцвете! Веселый, легкий характер!
Чингиз и Хабибулла самодовольно рассмеялись…
Шестерка дам и весьма приятный молодой человек, как выразился Чингиз, приближались понемногу к перекрестку. Стали прощаться, но Фатьма, видя, как оживленно толкуют о чем-то Абас и Нинель, сказала сыну:
– Может быть, хочешь проводить Нинель до дому?
– Если Баджи-ханум разрешит, – учтиво поклонился Абас.
Баджи не слишком обрадовалась предложению Фатьмы. Но какие, собственно, основания обижать парня отказом?
– Не только разрешаю, но буду рада, если зайдешь к нам, – ты ведь в последний раз был у нас еще до войны, – любезно ответила она Абасу.
Не успела Баджи вернуться домой, как принесли телеграмму… Милый, славный Яков Григорьевич – вспомнил, поздравил сестру Баджи с победой, добавил радости и итог прекрасный день! Нужно немедленно ответить.
Перо легко скользнуло по бумаге, и Баджи, одобрительно улыбаясь, думала: не телеграмма, а целое послание! Но, пробежав написанное, она заколебалась: не многословно ли и, еще того хуже, не назойливо ли? Бывает ведь, что написанное от души истолковывается по-иному.
В соседней комнате, через полуоткрытую дверь, Баджи видела тетю Марию. Та сидела за столом, перебирала какие-то бумаги, фотографии. Баджи знала: это – Сашины карточки.
В который-то раз рассматривает их тетя Мария! На одной – Саша, совсем малыш, гордо восседает на деревянной лошадке. На другой – он со школьным ранцем за плечами. Есть и такая, где Саша уже взрослый – в остроконечном красноармейском шлеме времен гражданской войны. И еще одна – в форме командира со «шпалой» в петлице.
Баджи показалось, что тетя Мария плачет – тихо, украдкой, чтобы никто в доме не заметил. Сердце Баджи наполнилось печалью, захотелось подойти к тете Марии, обнять, утешить, как уже не раз поступала она в такие минуты. Но что-то удержало ее. Не лучше ли сделать вид, что не замечаешь этих слез, и оставить мать наедине с воспоминаниями о сыне?..
Баджи тяжело вздохнула, перевела взгляд на дверь, ведущую на балкон.
Там, опершись на перила, стояли Нинель и Абас, смотрели на залитый праздничными огнями город, о чем-то горячо беседовали. Дверь на балкон была раскрыта, и по обрывкам фраз было ясно, что им хорошо и интересно вдвоем.
Правда, Абас жаловался Нинель на свою неудачливость: не пришлось ему форсировать Одер, брать штурмом Кюстрин, не добрался он, солдат, до Бранденбургских ворот. Не в Берлине, а здесь, в Баку, окончилась для него война.
– Все равно, ты – молодец! – убежденно воскликнула Нинель, коснувшись пальцем медали на его груди. – Признаться, я тебя когда-то терпеть не могла, даже боялась! Надеюсь, теперь не будешь дергать меня за косы, как тогда, в детстве? – спросила она чуть кокетливо.
– Не смогу, если б и захотел! – в тон ответил Абас. – Со дня на день жду приказа вернуться в свою часть, в Германию.
– Но ведь война окончена!
– Окончена, да не совсем.
Помолчав, Нинель спросила:
– А долго пробудешь там, в Германии?
– Кто, кроме бога и начальства, знает о таких вещах? А бывает, что даже бог и начальство не знают! Видя, что Нинель приуныла, Абас добавил: – Я тебе обо всем напишу, как только прибуду в часть.
Последняя фраза заставила Баджи насторожиться. Не к чему вести им переписку! Невысокого роста, худощавый, с усиками и маленькими руками, Абас напоминал ей былого Хабибуллу. Это сходство вызывало в Баджи неприязнь к Абасу, которую не могли рассеять медали, украшавшие его мальчишескую грудь.
Но почему? Вот ведь Лейла и Гюльсум – тоже дети Хабибуллы, а к ним она полна добрых чувств, хочет, чтоб Нинель дружила с этими славными девушками. Но еще больше удивляло Баджи то, что ведь и мальчику Абасу она некогда симпатизировала, несмотря на его озорство и школьные двойки, ласкала его, угощала сладостями, дарила игрушки.
И вдруг кольнула мысль: а может быть, дело вовсе не в Абасе, а в Нинель? Дочь становится взрослой, отходит от нее. Да, наверно, так оно и есть!
Скомкав исписанный листок, Баджи вырвала из блокнота другой и решительно набросала:
«Спасибо внимание Поздравляем победой Сестра Баджи Нинель».
Сухо, конечно, стандартно, и совсем не так, как хотелось, когда она бралась за перо. И все же – может быть, так оно лучше…
Отогнав печальные мысли, пересилив себя, Баджи позвала Нинель и Абаса в комнату: он, что ни говори, – гость! Вошла тетя Мария, неся на блюде благоухающий пирог, испеченный в честь праздника.
– Как здоровье Хабибуллы-бека? – спросила Баджи Абаса. – Что-то давно не вижу я его.
– Здоровье у него пошаливает… Стареет отец… – Абас развел своими маленькими ручками, совсем как Хабибулла.
– Ну, ему еще далеко до старости!
– Как сказать…
– Сколько лет отцу?
– Шестьдесят.
– Я думала, меньше…
Разговорите клеился, и по возникшему молчанию Баджи поняла, что Абас знает цену ее пустых расспросов об отце. В таком случае – хватит! Сердце не скатерть: перед каждым не расстелешь.
Нинель подошла к столику, машинально прочла текст телеграммы.
– Это нужно отправить в ответ на поздравление доктора Королева, – поспешила объяснить Баджи. – Спустись на почту и отправь.
Почта находилась в двух шагах от дома, но Нинель медлила. Может быть, вспомнила отца – горько в такой день посылать поздравления от матери постороннему мужчине. Или просто не хотелось расставаться с Абасом?
– Я отправлю завтра утром, – сказала Нинель.
– Это телеграмма Якову Григорьевичу! – произнесла Баджи с таким выражением, словно имя и отчество доктора Королева исключало всякое промедление. – Ты забыла, как много он сделал для тебя, для меня, для раненых – таких вот, каким был Абас?
В разговор вмешалась тетя Мария:
– Сбегай, внученька, отправь! Абас пойдет с тобой.
Почувствовала ли она, как важно для Баджи отправить телеграмму Королеву? Сумела ли понять внучку?
Нинель послушно взяла листок, сунула в карман. Минуту спустя, с балкона, Баджи видела, как две быстрые молодые фигуры пересекли улицу, направились к зданию почты.
