Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 80 страниц)
Баджи бродит по городу в поисках брата
Завидя высокую худощавую фигуру, она настораживается: может быть, он? Она понимает, что найти его нелегко, но верит в удачу.
Как изменился город!
Многие магазины и лавки заколочены, исчезли красивые фаэтоны. Не видать богато одетых людей. Куда-то скрылись торговцы и лавочники, даже на базарах их теперь мало – видно, бегут по одной дорожке с Шамси!
Зато на улицах много рабочих с ружьями и солдат. Новые песни поют они – красивые песни! – и зовут этих людей тоже по-новому, сразу не выговорить: красногвардейцы, красноармейцы. Не понять, почему их так называют?
Вот идет один с ружьем и патронной лентой через плечо. Светлые волосы выбиваются из-под фуражки. Конечно, это не Юнус, по в коренастой фигуре красноармейца чудится Баджи что-то знакомое. Ускорив шаги, она искоса заглядывает ему в лицо.
– Саша! – вырывается у нее.
Да, это Саша. Уже два месяца, как он красноармеец.
Саша не видит лица Баджи, скрытого под чадрой.
– Ты меня знаешь? – спрашивает он удивленно.
– Хорошо знаю! – весело восклицает Баджи в ответ.
– Кто ж ты такая?
– Угадай!
Саша вглядывается в узкую прорезь чадры. Нет, он не может угадать!
Баджи смеется. Ну, так и быть! Она чуть-чуть, кокетливо приоткрывает чадру – этому она научилась у Ругя. Мелькают густые ресницы щеточками, брови, загибающиеся вверх у висков.
– Баджи! – восклицает Саша. – Вот это встреча! Что ты здесь делаешь?
Улыбка сбегает с лица Баджи:
– Ищу Юнуса…
– А Юнус говорил, что ты уехала с дядей!
– Нет…
И Баджи смущенно рассказывает, как она проглядела Юнуса.
– Вот оно что… – говорит Саша задумчиво и потом решительно заявляет: – Юнуса мы твоего найдем, не беспокойся!
Опять на лице Баджи веселая, радостная улыбка.
– Спасибо!
Саша забрасывает Баджи вопросами. Здорова ли? Как ей живется в доме дяди? Не обижают ее? Баджи едва успевает отвечать. Они приближаются к воротам Крепости.
Баджи замедляет шаг.
– Ты где-то здесь поблизости живешь? – спрашивает Саша.
– Близко! – отвечает Баджи и, не желая расставаться с Сашей, добавляет: – Хочешь, я тебе покажу наш дом?
– Хочу, – говорит Саша и вместе с Баджи подходит к воротам Крепости.
– Нет, нет!.. – неожиданно останавливает его Баджи.
Саша смотрит на нее с недоумением.
– Увидят, что я иду рядом с мужчиной, да еще с русским солдатом… Расскажут дяде…
О, как стыдно ей говорить такие слова Саше! Ведь он – друг ее брата. Он всегда был с нею добр и приветлив… И все же идти по Крепости рядом с русским солдатом неудобно.
– А ты закройся получше, – предлагает Саша.
– Все равно узнают, донесут!
– Когда еще твой дядя вернется!
Баджи упрямо мотает головой: нет, это невозможно! Впрочем, если ему хочется посмотреть, как она живет, пусть пойдет за ней следом, поодаль, и заметит, в какой дом она войдет. Она оставит дверь приоткрытой.
– Ладно!
Задача у Саши нелегкая: нужно не отстать от Баджи в узких кривых переулках и вместе с тем держаться поодаль.
Саша чувствует на себе взгляды прохожих: красноармеец – в Крепости? Или, может быть, люди понимают, что он идет за Баджи? Неприятно тайком пролезать в чужой дом, но, чего доброго, Баджи в самом деле попадет, если узнают, что к ней приходил мужчина, красноармеец?
Баджи входит в дом, оставляя дверь приоткрытой. Саша, как ни в чем не бывало, продолжает свой путь и, поровнявшись с дверью, готов в нее прошмыгнуть.
Не тут-то было!
– Эй, солдат! – останавливает его окрик Дилявер-хала. – Ты кого пришел убивать?
– Это кочи убивают, а мне нужен по делу один человек… – Саша называет первое пришедшее на ум имя: Сафтар.
– Какой такой Сафтар?
– Фруктовщик.
Дилявер-хала не так легко провести.
– Объелся твой Сафтар своими фруктами еще прошлой осенью и умер, чего и тебе желаю, солдат! – говорит она. – Уходи лучше отсюда, подобру-поздорову, пока тебе шею не накостыляли!
Вот старуха противная! Это о ней, верно, рассказывал ему Юнус.
А Баджи, стоя за дверью, думает:
«Я тебе, тетенька Дилявер, в другой раз, вместо фиников, дохлую крысу преподнесу!»
Саша делает вид, что уходит, но едва старуха скрывается в окне, быстро поворачивается и проскальзывает в дверь дома Шамси.
Осторожно, стараясь не производить шума, Баджи запирает дверь на щеколду. Сердце ее громко стучит: шутка сказать – впустить в дом русского солдата!
– Не заметила она? – спрашивает Баджи обеспокоенно.
– Как будто нет!
Баджи ведет Сашу наверх, в комнату для гостей. На главном ковре – ящики, банки, кульки.
– Садись, Саша, ешь! – предлагает Баджи с важностью: не часто доводится ей принимать таких гостей.
– Ты, я вижу, богато живешь, – говорит в ответ Саша. Помедлив, он добавляет: – А в городе насчет еды тяжело…
Баджи вспоминает голодных людей, лежащих с протянутыми руками на улицах вдоль стен домов.
– Это все дядино… – говорит она, смущенно разводя руками. – Строго-настрого приказал беречь… Пригрозил убить…
Баджи внимательно разглядывает Сашу. То он кажется ей мальчиком, каким она помнит его но Черному городу, то взрослым мужчиной, которого видит впервые. Неужели этот солдат тот самый Саша, который жил во втором коридоре, играл с ее братом? Баджи кажется, что волосы у Саши посветлели, глаза стали еще более голубыми. Какой он красивый!
Саша, в свою очередь, внимательно разглядывает Баджи.
Она слегка закрывается платком. Не потому, что смущена, – нет! – но потому, что порядок такой: закрываться, особенно если мужчина слишком внимательно разглядывает тебя.
Саша помнит худенькую оборванную девчонку, шнырявшую целыми днями но заводу и улицам Черного города. Да, она очень выросла, лицом стала похожа на Сару, какой та была до болезни. Такие же красивые глаза, ресницы, брови.
– Выросла ты, Баджи, и похорошела, – говорит Саша.
– Да! – охотно соглашается Баджи.
– Тебе сколько лет?
– Четырнадцатый.
Подумать, как быстро идет время, как изменилась девочка! Верно, и он за это время изменился?
– Как ты узнала меня в этой одежде? – спрашивает Саша.
– Я тебя в любой одежде узнаю! – отвечает Баджи с уверенностью. – Даже если бы ты… чадру надел! – добавляет она и разражается звонким смехом в восторге от собственного остроумия.
– Не забыла меня, значит?
На лицо Баджи набегает тень.
«Не забыла?..»
Баджи запускает руку под подстилку, вытаскивает оттуда маленький сверток, молча протягивает его Саше.
Саша развертывает его. Книжка?
– «Пушкин», «Кавказский пленник», – читает он на обложке.
Сверху четким детским почерком написано:
«Сия книга принадлежит ученику 3-го класса Бакинского Михайловского училища Александру Филиппову».
И чуть ниже:
«Баджи – на память».
Весенний день, люди у заводских ворот, Баджи на арбе, отъезжающей в город, – возникает в памяти Саши.
– Спасибо, Баджи, – говорит он растроганно, – вижу, что не забыла!
Взгляд Баджи скользит по выцветшим пятнышкам крови на рваной обложке… Если бы Саша знал, как она дралась за эту книжку, как укусила за палец Шамси, как сидела в темном подвале, взаперти, одна, с разбитым в кровь лицом, прижав книжку к груди!.. Нет, она не расскажет ему! Зачем?..
– А ну, почитай! – попросила Баджи, указывая на книжку.
– Ты не поймешь, Баджи.
– Все равно почитай, прошу!..
Саша не смог отказать.
Прими с улыбкою, мой друг,
Свободной музы приношенье… —
прочел он вслух первые строки.
Он чувствовал неловкость. Зачем читать эти стихи – здесь, в старой Крепости, девочке-азербайджанке, с трудом понимающей русскую книжную речь? Зачем читать эти любимые строки, заранее зная, что девочка не поймет?
Но вскоре стихи увлекли Сашу, он не заметил, как дочитал поэму.
– Ну что, поняла? – спросил он, закрыв книжку.
Баджи виновато улыбнулась:
– Нет…
Саше стало досадно, хотя иного ответа он и не ждал.
– Чего же ты слушала? – спросил он.
Щеки Баджи вспыхнули.
– Красиво… Как песня!..
– Ну, хорошо, – сказал Саша, – я объясню тебе…
Он стал рассказывать сюжет поэмы.
Баджи слушала, подперев ладонями горячие щеки, не сводя глаз с Саши.
Так вот почему солдат в цепях!.. Так вот кто она, эта женщина!.. И вот о чем, подняв руки, плачет она на высоком берегу!..
Когда Саша рассказывал, как черкешенка бросилась в реку, на глазах Баджи блеснули слезы.
– Что ты плачешь? – спросил Саша.
Баджи не в силах была объяснить.
Он пытался успокоить ее:
– Ведь это сказка!
Но Баджи покачала головой:
– Нет, нет, это правда!.. Я знаю!..
Слезы катились по ее щекам неудержимо.
Стало темнеть. Саша поднялся.
– Ну, Баджи, мне пора. До свидания!
Они спустились во двор.
– Саша, – сказала Баджи, тронув его за руку, – отведи меня к брату – я забыла дорогу. – На лице у нее просительная улыбка.
– Отведу, – ответил Саша. – В первый же свободный день непременно отведу. А пока сходи-ка ты к теге Марии на работу – дома ее теперь не застанешь! – Он старательно объяснил, где найти тетю Марию – она, оказывается, теперь работает в городе. И, внимательно вглядываясь в Баджи, спросил: – Поняла?
Баджи кивнула: не такая она глупая, чтоб не понять! Саша улыбнулся. Улыбнулась в ответ и Баджи… Ах, Саша! Какой он хороший, добрый! Все готова она сделать для него!..
Саша вышел из дома Шамси со всеми предосторожностями, но Дилявер-хала, сидя в засаде, все же заметила его.
Так вот, оказывается, какова девчонка: русских солдат к себе водит! Верно, и тот, долговязый, приходил сюда к ней на свиданье. Ну и племянницу привез Шамси из Черного города! Она, Дилявер-хала, порадует дядюшку, когда тот вернется. А она еще брала финики из лап этакой девки! Тьфу, гадость! Кто мог знать? В доме верного сына аллаха – русский солдат!
Детский садОни долго и горячо обнимают друг друга.
– Ну и выросла ты, Баджи! – говорит тетя Мария, отступая на шаг и оглядывая гостью с головы до ног.
Все об одном! А как же ей не расти? Ведь она живой человек!
Они стоят, окруженные малышами. Это сироты, оставшиеся беспризорными после мартовских событий. Здесь, в маленьком детском саду, в помещении какого-то бывшего магазина, работает теперь тетя Мария. Кем? Всем, кем угодно: воспитательницей, няней, поваром.
– Плохо у нас с едой, – жалуется тетя Мария, беря на руки одного из малышей. – Пока сама не схожу в продовольственную директорию, продуктов не добьешься. А сегодня еще, как на беду, заболела помощница – не на кого оставить детей… Слушай, Баджи! Не в службу, а в дружбу – присмотри за детьми, пока я сбегаю в проддиректорию. Сумеешь?
Баджи улыбается. Она ли не сумеет?!. А кто, как не она, две зимы провозился с Балой?
Время обеда давно прошло, а тетя Мария не возвращается. Проголодавшиеся дети начинают хныкать. Один из них, черноглазый кудрявый малыш, поднимает плач на всю комнату. Баджи старается утешить его. Но вслед за ним принимаются плакать и остальные. Баджи стоит, окруженная двумя десятками голодных плачущих детей.
– Тише! – приказывает Баджи. – Сейчас буду с вами играть. А того, кто будет плакать, забавлять не стану. – Она делает строгий вид.
Дети, всхлипывая, стихают.
Баджи показывает им свою программу: «внутри ковра», «верблюда» и другие номера.
Дети смотрят с интересом. Лишь изредка раздается приглушенное всхлипывание или вздох.
Самый веселый номер программы – «пять хромых» – Баджи, как обычно, оставляет напоследок.
Смотрите, как переваливается с ноги на ногу малыш-толстяк, вроде ее племянника Балы. Глядите, как волочит ногу разбитый параличом старик-сосед. Обратите внимание, как ковыляет, стуча костылем, калека-нищий. А вот как трепыхают крылышки подбитого воробья. Смотрите, смотрите, как, поджав лапу и визжа, подпрыгивая, бежит бедняжка-собака, в которую мальчишка запустил камнем!
Взгляды ребят прикованы к Баджи. Голод на время забыт.
Баджи, в свою очередь, довольна ими: есть здесь, кроме ребят-азербайджанцев, армяне, русские, а вот поди ж – все ее хорошо понимают: умные, хотя и малыши!
Наконец приходит тетя Мария. В руках у нее каравай хлеба. Малыши, забыв о Баджи, устремляются к тете Марии.
Баджи обижена: она для них так старалась!.. Но вот хлеб съеден, и Баджи вновь испытывает удовлетворение – дети только и делают, что подражают ей: вот один переваливается с ноги на ногу: вот другой волочит ногу; третий стучит палочкой-костылем; четвертый машет руками, изображая раненого воробья; вот пятый визжит, изображая собаку с подбитой лапой… До самого вечера, к недоумению и беспокойству тети Марии, весь детский сад ходит прихрамывая.
На следующий день тетя Мария возвращается из продовольственной директории еще позже. Во время ее отсутствия, стремясь занять детей, Баджи танцует, поет. Зрители снова в восторге. И снова голод на время забыт.
Однажды тетя Мария возвращается с заплаканными глазами – она не получила ни хлеба, ни крупы.
Дети хнычут, стучат по столу ложками, плачут. Баджи пытается их унять, пуская в ход всю свою изобретательность. Тщетно: дети видят, что тетя Мария пришла с пустыми руками.
– Что ж теперь делать? – говорит тетя Мария в отчаянии.
Лицо Баджи сосредоточенно.
– Я знаю! – отвечает она и спешит к выходу.
Тетя Мария смотрит ей вслед, покачивая головой.
Она знает? В городе – ни крупинки!..
Стоя в подвале перед большим мешком, Баджи пригоршнями набирает рис, наполняет им корзинку. Что скажет дядя Шамси? По головке за это, конечно, не погладит!
Баджи удается проскользнуть мимо Дилявер-халы, но на углу она встречает Таги.
– Дай подсоблю! – говорит он и, не дожидаясь ответа, берет корзинку из рук Баджи.
«Еще наябедничает дяде…» – думает Баджи, искоса поглядывая на Таги, но корзинки не отнимает – поздно!
Баджи и Таги приходят в детский сад.
– Вот кого я сто лет не видела! – радостно восклицает тетя Мария, протягивая Таги руку.
– Вещь, говорят, хороша новая, а друг – старый! – отвечает Таги, ставя корзинку на пол и обеими руками пожимая руку тете Марии.
Тетя Мария заглядывает в корзинку. Рис? И так много? Вот это замечательно!
Положив на ладонь щепотку риса и перебирая его пальцами другой руки, Баджи с видом знатока изрекает:
– Белый, крупный, продолговатый – высший сорт, ханский.
Она ждет похвалы. Разве она не заслужила? Но неожиданно лицо тети Марии становится строгим.
– Где ты взяла?
Баджи понимает смысл вопроса: не украла ли она этот рис? Она молчит.
– Наверно, у дяди взяла?
Снова молчание: думайте что хотите!
Думать, однако, тете Марии некогда: плач малышей переходит в рев, и она поспешно насыпает рис в кастрюлю.
Таги стоит подле тети Марии. Лицо у него худое, потемневшее от солнца, виднеющаяся из-под расстегнутой рубахи влажная от нота грудь – впала. Плохо, очень плохо стало с едой.
– Дай-ка, я тебе отсыплю немного, – говорит тетя Мария, берясь за корзинку.
– Оставь лучше сиротам, – отвечает Таги, отводя глаза от риса.
– Хватит всем. Ну?..
Таги снимает папаху. Белые крупные зерна риса сыплются в старую засаленную папаху, застревают во влажных складках.
– Дай бог здоровья тебе и твоему сыну Саше! – говорит Таги с чувством.
– Не меня благодари, а ее! – отвечает тетя Мария, кивая на Баджи.
– И ей и ее брату Юнусу дай бог здоровья!.. А над отцом и матерью их да будет вечный мир.
– Хорошие были люди, – говорит тетя Мария, вздыхая.
– Лучших людей я на своем веку не видел. – В глазах Таги глубокая печаль.
Баджи смотрит на Таги. Так вот, оказывается, каков он, этот амбал! А она думала, что он только и знает, что тяжести таскать да шуточки отпускать.
– Насыпьте ему, тетя, полней – я еще принесу, – тихо шепчет Баджи на ухо тете Марии, но Таги слышит ее.
– Дай бог тебе доброго мужа! – говорит он растроганно.
– Замужняя равно стонет, что и девица! – отвечает Баджи, как принято в таких случаях отвечать, сама, впрочем, не слишком вдумываясь в смысл этих слов.
Каша сварена – аппетитная, вкусная, но Баджи не удовлетворена.
– Из такого риса надо варить не кашу, а плов! – замечает она критически.
– А кишмиш и масло нам с неба, что ли, упадут? – спрашивает тетя Мария с усмешкой.
С неба? О нет – кишмиш и масло пока существуют и на земле!
Стоя в подвале перед ящиком, Баджи отламывает тяжелые слежавшиеся куски изюма, бросает их в корзинку. Затем она отливает из пузатой глиняной посудины топленое масло. Пусть сироты едят, пусть угощаются! Пусть знают, какая она ловкая! Баджи уже вкусила сладость успеха у малышей, и добрые чувства – искреннее желание накормить малышей, помочь тете Марии переплетаются у нее с тщеславием. Что скажет дядя Шамси! Ну его, дядю! Может быть, он и вовсе не вернется?..
В кухне детского сада Баджи стоит с засученными рукавами, с двумя полотенцами накрест через плечо – как настоящий повар и готовит плов. Она чувствует себя в роли Ана-ханум. Тетя Мария низведена сегодня на роль помощницы.
Жирный, рассыпчатый, сытный азербайджанский плов!
Баджи наблюдает за перемазавшимися, облизывающимися малышами. На этот раз она вполне удовлетворена.
Но вдруг у нее мелькает мысль: если б отец узнал, что она ворует, он бы ее убил!
Ворует?
Она знает, что воровать дурно. Но вот, стоит взглянуть на сытых, довольных детей, и оказывается, что это не так уж дурно.
А может быть, это вовсе не воровство?
Вывозят же теперь из магазинов богачей добро, чтоб раздать бедному люду, и многие не называют это воровством. Вот и тетя Мария говорила: одно дело – брать для себя, другое – для бедных голодных детей. Это другое теперь называется «реквизиция». И только богатые называют это по-прежнему воровством.
И еще тетя Мария говорила, что несправедливо, чтоб богатые имели все, а бедные – ничего, и что богатые стали богатыми нечестно; значит, отнимать у них богатство – справедливо. Какая, в самом деле, польза, если рис и кишмиш будут лежать в подвале, пока не сгниют или пока их не пожрут крысы? Вот она и произвела у дяди Шамси маленькую реквизицию. Эта мысль приводит Баджи в восторженное состояние. Пусть посмеет кто-либо сказать, что она ворует! Просто – маленькая реквизиция!
Каждый день с утра приходит Баджи помогать тете Марии, принося что-нибудь из продовольственных запасов Шамси.
Тетя Баджи пришла! – радостно кричат ребята, бросаясь к ней навстречу.
– Да отстаньте вы! – отмахивается от них Баджи. Но в глубине души она растрогана и польщена.
Странные дела творятся теперь с нею!
Прежде она возилась с одним Балой, и было это, признаться, трудновато. А теперь ей приходилось возиться с двадцатью крикунами, и они ей не в тягость. Прежде она мыла посуду на шестерых и проклинала тарелки и горшки. А теперь она моет посуду всего детского сада и не ропщет. Прежде она только и думала, как бы ей увильнуть от непосильной работы. А теперь она сама просит работы у тети Марии.
Почему так происходит? Наверное, потому, что работает она теперь по своей доброй воле и помогает той, кого любит, кого уважает, и потому, что нельзя не помочь этим сиротам-малышам…
Иногда тетя Мария заводит речь о Саше.
И тогда Баджи вся обращается в слух, хотя делает вид, что погружена в работу – тщательно вытирает посуду, внимательно перебирает крупу. Порой ей самой хочется заговорить о Саше, по она не решается. Боится она, что ли, тетю Марию? Но чего ей бояться, ведь та не станет ругать ее за это? Стыдится, может быть? Но чего ей стыдиться? Разве она целовалась с Сашей, как целуются другие девчонки с мальчишками? Аллах упаси! Почему ж, в таком случае, едва она хочет заговорить о Саше, язык у нее словно прилипает к нёбу?..
Однажды приходит в детский сад женщина с портфелем, осматривает ребят, заглядывает во все уголки. Она шепчется с тетей Марией, время от времени бросает взгляд на Баджи. Перед тем как уйти, она подходит к Баджи.
– Это ты так хорошо помогаешь товарищу Филипповой? – спрашивает она приветливо.
– Я помогаю, – отвечает Баджи.
– Мы уже о тебе слышали, – говорит женщина, ласково улыбаясь.
– Я стараюсь, – отвечает Баджи, смущенная похвалой. Она берется за щетку и принимается с рвением подметать пол.
Новый декретЗал был украшен алыми флагами.
Было жарко, душно, запах нефти исходил от одежды собравшихся.
Юнус сидел, стиснутый с двух сторон, – справа от него сидел Арам, слева – незнакомый старик азербайджанец Взгляд Юнуса был прикован к трибуне, на которой стоял мужчина с небольшой темной бородкой, красиво очерченными бровями, глубокими внимательными глазами.
– Мною получено письмо от товарища Сталина, – начал Шаумян спокойным, негромким голосом, но в напряженной тишине явственно слышно было каждое слово. – Все, что в этом письме сказано, одобрил товарищ Ленин. И все, о чем заявлено в этом письме, является официальным, исходящим от Совета Народных Комиссаров… Затем мной получены еще три телеграммы от товарища Сталина… Так вот, товарищи, – голос Шаумяна окреп, и лицо его озарилось, – нанесен сокрушительный удар капиталистическому господину бакинской буржуазии, свершилось то, что всегда являлось мечтою и лозунгом бакинских рабочих… – Шаумян сделал движение вперед и, подняв руки, высоким взволнованным голосом возгласил: – Волей его величества бакинского пролетариата огромные богатства, созданные народным трудом, отняты у паразитов и переданы трудовому народу в лице его Республики Советов! Товарищ Сталин нам сообщает, что национализация нефтяной промышленности утверждена!..
Он не успел договорить – зал ожил, радостные возгласы на разных языках слились в один торжествующий гул: то, о чем еще так недавно не смели думать люди забитые, робкие; то, что в суровых буднях иным казалось досужей мечтой, сказкой; то, за что долгие годы боролись, проливая свою кровь, большевики, – осуществилось!
Выждав, пока шум стих, Шаумян продолжал:
– Я счастлив, товарищи, поздравить вас с победой!.. С поддержкой рабочих и крестьян всего Закавказья, с поддержкой российского пролетариата Бакинская трудовая коммуна укрепится здесь, в Баку, и явится освободительницей всего трудового народа Закавказья!
Зал снова восторженно зашумел:
– Да здравствует Бакинская коммуна!..
Едва Шаумян умолк, все, с шумом отодвигая скамьи, устремились к трибуне. Каждому хотелось быть ближе к тому, кто принес сегодня радостную весть, посланную трудовому народу Баку Лениным и Сталиным. У каждого вдруг возникло множество вопросов.
Юнус не сводил глаз с Шаумяна. Да, та же бородка, те же красиво очерченные брови, те же глубокие внимательные глаза. Они запомнились Юнусу с той поры, когда ему доводилось видеть Шаумяна у машиниста Филиппова. И сейчас лицо Шаумяна казалось близким, родным. Юнус смотрел на него почти влюбленным взглядом: ведь это он, Степан Георгиевич, всю жизнь боролся за счастье народа, осуществляя и его, Юнуса, мечты. Юнус протиснулся вперед, вплотную к Шаумяну, и вдруг неожиданно для себя произнес:
– Привет вам, Степан Георгиевич, здравствуйте!.. – Он хотел добавить «дорогой», но постеснялся.
– Здравствуй! – ответил Шаумян, вглядываясь в Юнуса.
Юнус понял, что Шаумян его не узнает.
– Вы к нам в Черный город ходили, на завод, к машинисту Филиппову, – напомнил Юнус.
– Да, да, конечно…
Казалось, Шаумян начинает что-то припоминать.
– Я сын Дадаша, заводского сторожа. Помните? – старался помочь ему Юнус.
– Дадаша? – воскликнул Шаумян обрадованно. – Так бы ты и сказал! Конечно, помню! Высокий такой, худой… Неужели ты его сын? – спросил он, окинув Юнуса удивленным взглядом: Юнус был на полголовы выше его. Не узнать того щуплого мальчугана, которого не раз видел он подле Дадаша.
– Я самый, – застенчиво улыбнулся Юнус в ответ.
– Эк тебя… подняло! – сказал Шаумян с добродушной улыбкой. – А как отец поживает?
Юнус опустил глаза.
– Убили его из кровной мести. Ножом в спину… Скоро три года.
Лицо Шаумяна стало серьезным.
– Не дожил отец твой до нашего торжества… – произнес он печально и покачал головой. – Жаль… Хороший был человек… – Шаумян задумался на мгновенье и затем добавил прежним тоном: – Выходит, мы с тобой вроде как земляки – черногородские!
Все вокруг слышали эти слова. Юнус почувствовал гордость.
– Спасибо, Степан Георгиевич!.. – сказал он растроганно.
Шаумян протянул Юнусу руку.
Руки Юнуса были запачканы нефтью – он пришел сюда прямо из буровой. Поспешно отерев ладонь о паклю, по промысловой привычке зажатую в кулаке, он в ответ протянул свою руку и ощутил крепкое пожатие.
Юнус и Арам возвращались домой вместе.
Вдруг кто-то тронул Юнуса за рукав. Он обернулся и увидел старика азербайджанца, сидевшего в зале рядом с ним.
– Скажи, сынок, кто этот человек, который рассказывал нам о новом законе? – спросил старик.
Юнус оглядел старика с недоумением: что еще за чудак? Целый час слушал и не знает, кого!
– Это Степан Георгиевич Шаумян, председатель Бакинского Совнаркома, чрезвычайный комиссар по делам Кавказа! – ответил Юнус.
Старик, видимо, не понял.
– Ты, я видел, с ним разговаривал, – сказал он. – Хорошо его знаешь?
– Мы с ним как земляки – черногородские! – ответил Юнус гордо.
– Земляки?.. – переспросил старик почтительно.
Арам взял его под руку.
– А ты сам из каких краев, старик? – спросил он. – Что-то я тебя в наших местах не встречал.
– Из Кир-Маки я, – вздохнув, ответил старик, – из Кир-Маки… Пешком пришел сюда – узнать, правду ли говорят, что у старых хозяев скоро отнимут промысла… У нас в Кир-Маки хозяева тычут кулаками в лицо тем, кто это говорит.
– С этого дня этим хозяевам конец! – подтвердил Арам. – Слышал, что говорил Шаумян?
Старик кивнул.
– Хороший он, я думаю, человек.
– А ты все ли понял? – спросил Юнус.
– Нет, не все. Можно сказать, половину не понял. Я человек темный, имя свое едва подписать умею. Из Кир-Маки я, сынок, пойми.
Арам замедлил шаг… Нигде на Апшероне нужда и гнет не были столь велики и жестоки, как в Кир-Маки: нефть там добывалась вручную, ведрами; платой за труд были хлеб и вода; жили рабочие в дощатых, пронизываемых ветром конурах… Бедный, забитый народ! Не в пример балаханцам или сабунчинцам! И даже теперь смеют там хозяева размахивать кулаками!
Но вслух Арам сказал:
– Кирмакинцы ваши еще весной пришли в исполком, заявили, что считают хозяев и их прислужников мусаватистов своими заклятыми врагами и будут вести против них беспощадную борьбу. Какие ж они темные? Да и ты, старик, вовсе не темный, если двадцать верст пешком прошел от Кир-Маки ради того, чтобы услышать правду.
– Кому ж, как не темным, ходить за светом? Я ради правды прошел бы во сто раз больше! – с жаром воскликнул кирмакинец.
Лицо Арама стало сосредоточенным.
– А я так, старик, думаю, что если кто пошел за правдой – тот уж оставил темноту позади! – сказал Арам.
– Правильно! – горячо подхватил Юнус: он и сам был невеликий грамотеи, но темным себя считать не хотел.
– Далекий он, этот путь к правде, для таких, как я… – вздохнул кирмакинец.
Арам ответил:
– Это если идти в одиночестве – путь далек. А если со спутниками, с товарищами – то не так уж и далеко. Правда, спутников надо выбирать осмотрительно, не то сведут на бездорожье, вовек потом на хорошую дорогу не выберешься!
Они подошли к воротам «Апшерона».
Двое рабочих, взобравшись на лестницу, снимали с ворот вывеску, на которой под словом «Апшерон» вдвое крупнее была написана фамилия владельца промысла. Старая, заржавленная вывеска не поддавалась, и усилия стоявших на лестнице вызывали шутливые замечания со стороны собравшихся подле ворот рабочих.
– А где же найти таких хороших спутников? – спросил вдруг кирмакинец, погруженный в мысли о том, что слышал сейчас от Арама.
– Где найти?.. – переспросил Арам, но в эту минуту вывеска сорвалась и грузно шлепнулась оземь, обдав людей ржавой трухой и пылью.
Послышались возгласы одобрения.
– Приходи почаще к нам – здесь найдешь! – сказал Арам уверенно и, кивнув на вывеску, поверженную в пыль, добавил: – И друзьям своим кирмакинцам, пославшим тебя к нам за советом, расскажи, что ты видел здесь и что слышал.
– Расскажу! – взволнованно прошептал старик. – Расскажу!
Он попрощался с Арамом и Юнусом за руку, словно желая сказать, что нашел уже в них своих друзей, и решительно зашагал по дороге домой, в Кир-Маки.
Как и прежде, сидит Юнус в тесной тартальной будке, спускает желонку в глубину и ждет, пока, наполнившись нефтью, поднимается она на поверхность.
Но теперь мысли его заняты иным:
«От количества нефти, отправляемой из Баку, зависит участь Советской России… Рабочие Питера и Москвы смотрят на бакинцев с надеждой… От нашей нефти зависит судьба страны, судьба трудового народа, наша судьба…»
Но если так… Юнус пускает желонку быстрей… Быстрей, быстрей!.. Однажды он пустил ее с такой быстротой, что не успел опомниться, как она застряла в грунте. В другой раз, во время подъема, желонка перелетела через шкив и едва не разнесла старую вышку в щепы.
Юнуса вызвали в промыслово-заводский комитет.
– Мало тебе, что промысел разваливают прежние хозяева и их прислужники, – сам, видно, решил пойти по их дорожке? – строго встретил его Арам, даже не поздоровавшись.
Юнус нахмурился. Вот это Арам говорит совсем напрасно и несправедливо. Он, Юнус, хотел ускорить добычу. Чем он виноват, если эта проклятая желонка озорничает?
– С этими желонками… – начал было он оправдываться, но Арам прикрикнул:
– Нечего сваливать на желонки – не первый день тартаешь!.. Если еще раз допустишь подобное… – на лбу у Арама появляется грозная складка.
Не узнать добродушного Арама – совсем другой человек! Но Юнусу нравится эта строгость: Арам и впрямь действует по-хозяйски. А ведь сейчас именно так и следует действовать рабочему человеку на промыслах.
И Юнус покладисто отвечает:
– Постараюсь поосторожней!.ю
Смягчается и Арам:
– То-то же!.. – Покопавшись в бумагах, он с обычной приветливостью добавляет: – Приходи ко мне вечерком пить чай, а сейчас возьми-ка ты эту книжку.
И вот эта книга в руках Юнуса:
«Тартание нефти. Теория и практика».
На досуге Юнус не расстается с книгой, что-то придумывает, чертит, рассчитывает – пытается усовершенствовать, ускорить процесс тартания.
Не так это просто для парня в восемнадцать с половиной лет, едва овладевшего русской грамотой и не завершившего курс обучения в городском русско-татарском училище!
Юнус решил обратиться за помощью к инженеру Куллю. Кто, как не инженер, может помочь в таком деле? И хотя Кулль на встрече с делегатами из Совнархоза выступал против национализации, к нему, к Юнусу, он как будто всегда относился с симпатией и даже нередко расхваливал за сноровку в работе. Ко всему, с недавних пор Кулль сменил свою инженерскую фуражку с кокардой на серую кепку и теперь казался Юнусу более доступным, чем прежде.
Юнус пришел к Куллю в промысловую контору, в кабинет, молча подал листок бумаги, на котором изображена была схема ускорения процесса тартания, но Кулль, бросив косой взгляд на листок, только поморщился:
– Что это еще за чепуха?
– Я хотел увеличить добычу. – пробормотал Юнус смущенно и принялся объяснять свою схему.
– Этими делами на промысле занимаюсь я, инженер! – перебил Кулль. Он кивнул на тщательно вычерченные схемы и чертежи, висевшие на стенах. Как не похожи были они на замасленный грязный листок с каракулями, поданный Юнусом!
