Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 63 (всего у книги 80 страниц)
Телли провалила роль.
Многие удивлялись: как могло такое случиться? Ведь Телли – способная актриса.
Но Виктор Иванович, Али-Сатар и Гамид не считали эту неудачу случайной и отчасти винили за нее себя. В свое время, правда, они высказывались, чтоб роль поручили Баджи, однако не сумели убедить, настоять на своем.
Видел провал Телли и Хабибулла, но до поры замалчивал его. Да и как мог он вести себя иначе? Ведь это он, директор, настоял, чтобы роль дали Телли. Признать теперь, что ответственная роль в спектакле провалена, означало также признать и собственную ошибку.
– Что руководило мной, когда я предлагал доверить роль нашей талантливой актрисе Телли-ханум? – спросил он при обсуждении спектакля. – Я придерживался мнения, что, подбирая актера на ту или иную роль, нужно прежде всего отдавать предпочтение тому, кто по своим типажным данным наиболее подходит к этой роли.
– По типажным данным? – с жаром прервал его Виктор Иванович. – Да ведь этот вреднейший принцип уже давно скомпрометирован в сценическом искусстве! Это, с позволения сказать, метод, когда на роль назначается не тот актер, который мог бы лучше других ее сыграть, – я подчеркиваю: сыграть! – а тот, кто по своим чисто внешним данным представляется наиболее подходящим.
Сейфулла, по обыкновению, принялся возражать:
– По-вашему, Виктор Иванович, типажные данные – ничто, А я убежден, что, скажем, роль Отелло не сможет с успехом сыграть маленький щуплый человечек с комической внешностью, точно так же, как роль прекрасной Дездемоны не сможет сыграть старая, уродливая актриса.
– Нет нужды доводить мою мысль до абсурда! Бесспорно, внешние данные имеют большое значение при подборе актера на ту или иную роль, но все же не они должны определять выбор. Иначе перед актером возникает серьезная опасность: он привыкает к самопоказыванию, перестает работать над собой, как актер, и тем самым дисквалифицируется. Подобное мне не раз приходилось наблюдать.
– Но какое отношение все это имеет к нашей талантливой Телли? – воскликнул Сейфулла.
– А вот какое… Неудача, которая произошла с Телли, показательна и подтверждает мои слова. Года четыре назад Телли, хотя и не блестяще, но для начинающей актрисы удовлетворительно провела роль Эдили. Уже тогда она в известной мере «играла себя» и в дальнейшем, в других ролях, она также главным образом показывала себя. И, наконец, теперь, в новой интересной роли мы видим ее – в который раз! – такой же… Скажу прямо: если так будет продолжаться, я не поздравляю Телли. Актриса не может, не должна играть только себя!
– Позвольте!.. – вскинулся Сейфулла, обидевшись за подшефную. – А как же в таком случае ваша пресловутая Мария Николаевна Ермолова? Ведь вы не раз ставили ее в пример, говоря, что во всех ролях она оставалась сама собой, даже гримом почти не пользовалась. Разве не так?
– Так!
Хабибулла усмехнулся:
– Туманно и непонятно!
– Дело в том, что «оставаться самим собой» – не значит «играть самого себя», – спокойно ответил Виктор Иванович. – Бессмертная Мария Николаевна не «самопоказывалась», но умела по-своему вникнуть в сущность образа, по-своему осмыслить его, донести до зрителя, и в этом она «оставалась сама собой»…
Возможно, если б Баджи слышала этот разговор, она не обратилась бы к Гамиду с такими словами:
– Признаться, я верила, что Телли справится с ролью – ведь персонаж-то во многом напоминает ее.
Гамид многозначительно улыбнулся:
– Напоминает ее? Но в этом-то вся беда!
– Беда в том, что образ сходен с натурой актрисы? – удивленно переспросила Баджи: – Странно слышать такое!
– Попробую объяснить… Согласна ты с тем, что если актер не обладает нравственными качествами и воззрениями передового человека нашего времени, он не сумеет хорошо, правдиво сыграть в советских пьесах роли положительных героев?
– Согласна.
– Даже в том случае, если обладает талантом и владеет техникой актерского искусства?
– Пожалуй… Но ведь образ, который воплотила Телли, – далеко не положительный образ!
– Не забегай вперед… Так вот, мне думается, что в советском театре не только положительный, но и отрицательный образ нельзя убедительно и ярко сыграть, если актер не влюблен в тот идеал, который живет в его сознании, в его сердце в противовес отрицательному персонажу, который он воплощает. История актерского искусства нас убеждающе учит, что лучшие сатирические образы созданы людьми, обладавшими высокими качествами ума и сердца… А какой, скажи по совести, положительный идеал живет в душе нашей Телли?
Баджи не ответила: ей не хотелось дурно говорить о подруге – и без того бедняга достаточно наказана.
– Интересная мысль… – пробормотала она, внутренне соглашаясь с Гамидом. Помолчав, она задумчиво спросила: – Не думаешь ли ты, что потому-то и в роли Эдили Телли была не так уж хороша?
– Именно потому!
– А как стремилась она тогда к этой роли, с каким восторгом, не раздумывая, схватилась за нее – помнишь?
– Помню, конечно… Тогда я не вполне понимал, почему она не имела успеха, и относил это за счет лени и неопытности Телли. Конечно, и эти причины оказали свое влияние, но только теперь я понял главное: в сущности, Телли в душе не осуждала Эдиль, а, может быть, даже сама того не сознавая, во многом симпатизировала ей… И вот теперь – почти та же история!
Баджи кивнула: пожалуй, что так!
– Мне жаль Телли… – печально промолвила Баджи. – Она способная актриса, а вот все как-то неладно с ней получается.
– Может быть, в этом есть доля нашей вины…
В тот же день в пустом актерском фойе Баджи столкнулась с Телли.
– Мне нужно с тобой поговорить, – сказала она, останавливая подругу.
– Не о чем тебе говорить с той, кого ты иначе, как челкой, не называешь! – огрызнулась Телли. – И мне тоже не о чем говорить с тобой.
– Нет, есть о чем!
Насмешливо покривившись, Телли с вызовом спросила:
– Снова будешь учить меня, как жить? – Сделав понимающее лицо, она добавила: – То, о чем ты хочешь говорить, – мое личное дело!
– А как смотрят на это личное дело твои товарищи – ты знаешь?
– Пусть не уважают – плакать не стану!
– Постыдись так говорить, Телли!
– Я сама знаю, чего мне стыдиться!
– Не думаю, поскольку ты сдружилась с Хабибуллой.
– Хабибуллу-бека оставь в покое!
Они заспорили горячо, страстно, едва не поссорились снова.
Первой опомнилась Баджи: ссорой ничего не достигнешь. Сдержав себя, она переменила тон. Она продолжала говорить все о том же, но теперь осмотрительно выбирая выражения, избегая резких слов, остерегаясь подводных камней, которые так опасны, когда люди спорят о дорогом для них и хотят договориться. Теперь Баджи говорила ласково, убеждающе, как могла бы говорить мать, старшая сестра. И она чувствовала, что слова ее мало-помалу проникают в сердце Телли.
О, как много нужно терпения, мнимой уступчивости, доброй хитрости, когда борешься за человека!
Телли опустила глаза, уныло сказала:
– Может быть, ты права, но теперь уже поздно об этом толковать.
– Нет, нет, Телли – не поздно! Ошибку можно исправить. Но ты должна, ты обязана с ним порвать.
– Не знаю…
– Это не ответ.
– Я постараюсь…
– Нет, обещай мне!
– Ну, ладно…
Баджи облегченно вздохнула: вот и все!
– Дай-ка я тебя за это обниму, расцелую, славная ты наша Телли! – воскликнула Баджи, прильнув к подруге. Она почувствовала, как из глаз Телли скатилась слеза…
– Что может быть для директора приятней, чем созерцание столь трогательного мира и благоволения между товарищами по работе? – послышался вдруг знакомый скрипучий голос.
Телли вздрогнула, невольно высвободилась из объятий Баджи. Застигнутые врасплох, обе так опешили, что не сразу нашлись, что ответить. Хабибулла стоял перед ними, заложив руки в карманы брюк, покачиваясь с носков на пятки. Он медленно переводил свой взгляд с одной на другую и ухмылялся, явно наслаждаясь их смущением.
– Баджи-ханум, надеюсь, извинит меня, если я оторву от нее подругу – у меня срочное дело к Телли, – промолвил он с издевкой.
И сразу будто кто-то подменил Телли:
– Ты меня извини… – пробормотала она растерянно и покорно последовала за Хабибуллой.
Досада, ярость охватили Баджи: быть так близко к цели… Какой черный шайтан принес сюда этого проклятого Хабибуллу! Давно не кипела в Баджи ненависть к Хабибулле с такой силой, как в эту минуту.
– Разговор наш еще не окончен! – крикнула она вдогонку не то Хабибулле, не то Телли.
Те уже были за дверью, а Баджи все стояла в опустевшем фойе, в бессильном гневе сжимая кулаки.
Оставшись с Телли наедине, Хабибулла спросил:
– О чем это вы болтали и в честь чего обнимались?
Еще не высохли слезы на щеках Телли, еще звучали в ее ушах добрые слова подруги, но она понимала, что слезы и слова эти не придутся по вкусу Хабибулле.
– Просто так… женские разговоры… – ответила она, незаметно смахивая слезу.
Хабибулла искоса взглянул на Телли.
– Рассказывай все начистоту! – приказал он. – Нашла с кем обниматься! Тебе, видно, мало, что эта выскочка и вся ее компания радуются твоим неудачам, распространяют слухи, что ты бездарная актриса.
Задето было больное место Телли. Ко всему Телли знала, что от расспросов Хабибуллы не отвертеться – она убеждалась в этом не раз. И Телли, как приказал Хабибулла, рассказала ему все начистоту.
– Они хотят заманить тебя в ловушку и погубить, а ты, глупая, этого не понимаешь! – сказал Хабибулла. – Что с того, что ты один раз сыграла не совсем удачно? В другой раз я дам тебе выигрышную роль, и ты сыграешь отлично, – так, что эта ханжа лопнет от зависти… А теперь… Неужели ты так глупа, чтоб променять меня, директора театра, твоего покровителя, на пустую болтовню, на сомнительные посулы так называемого театрального коллектива? – Хабибулла вложил в последние слова все свое презрение. – А что такое этот пресловутый коллектив? Сборище завидующих друг другу актеров, костюмерш, гримеров, невежественных рабочих сцены! Кто они тебе – этот ненавидящий тебя тверской худрук, нахал Гамид, эта Юлия Минасян, грузинка-портнишка и, наконец, твоя Баджи, завистница и ханжа? Неужели я, Хабибулла-бек, значу для тебя меньше, чем весь этот сброд?
Хабибулла распалился. Впервые за время своей работы в театре говорил он так откровенно. Он почуял, что у него хотят отнять женщину, которой он еще не пресытился и с которой не намерен был так быстро расстаться. Понимал он и то, что если Телли примкнет к лагерю его недругов, – она с их помощью обретет в конце концов подлинный успех как актриса, а это ему совсем не улыбалось: любовь любовью, но не следует забывать, ради чего он здесь директорствует. «Хорош же ты оказался, наш милый друг Хабибулла-бек! – могут сказать ему в один прекрасный день те, кто его сюда направил. – Мы тебе предоставили руководящее место в театре, чтоб ты выполнял нашу волю, а ты вместо этого, себе и большевикам на радость, выпестовал из своей возлюбленной талантливую советскую актрису? Спасибо тебе за это, старый верный член партии мусават, – остается тебе только получить по заслугам!..»
Нет, этого допустить нельзя, ни в коем случае!
– Ну, что ты скажешь? – спросил Хабибулла Телли.
Она молчала, не зная, что ответить.
– Так что же – перестать мне встречаться с Баджи? – спросила она неуверенно.
– Напротив! – с недобрым огоньком в глазах воскликнул Хабибулла. – Встречайся, встречайся возможно чаще! Но только ни на минуту не забывай, для чего ты эго делаешь. Я должен знать о каждом шаге наших недругов. Понятно?
Перо врагаУдержав Телли подле себя, Хабибулла приободрился, вновь поверил в свои силы. Не пора ли ему начать большой поход против врагов?
Баджи уже получила свое – осталась не у дел. Не наступило ли время избавить театр, да и самому избавиться и от ее покровителя, от тверского чужака?
Правда, действовать против такого человека открыто – опасно: худрук пользуется уважением, доверием, в то время как он, директор, в глазах многих не более чем сложивший оружие мусаватист.
Действовать следует сугубо осторожно, за спинами верных людей, самому оставаясь незамеченным, в тени. Кому можно довериться? Кто они, эти верные люди, готовые выступить против худрука и не предать его, Хабибуллу?
Сейфулла?
Да, старик недолюбливает худрука, уже не раз сталкивались они между собой, жестоко препирались друг с другом. Но способен ли Сейфулла, эта нервная развалина, справиться с таким серьезным, опасным делом? Он неплохой актер, но совершенный осел в политике.
Может быть, Телли?
Телли – веселая, приятная женщина. Хорошо, что удалось удержать ее подле себя. Она еще с техникумской скамьи имеет зуб против худрука. Она, конечно, сделает все, что он, Хабибулла, прикажет. Но разве можно ей довериться? Баба есть баба! Не застань он ее в ту минуту, когда она миловалась с Баджи, он, возможно, потерял бы ее навсегда.
А Чингиз?
Тот питает к худруку явно злые чувства за то, что не дают развернуться его воображаемым талантам. Чингиз хитер, ловок, находчив. Не его вина, что все так неудачно обернулось тогда с этой «Могилой имама». Чингиз не трус, решителен. Почему бы и впрямь не остановить внимание на этом молодце?..
– Садись, Чингиз… Рассказывай, доволен ли ты работой? – приветливо начал Хабибулла, вызвав Чингиза к себе в кабинет.
Этим вопросом директор обычно начинал беседы с подчиненными. Стоило кому-нибудь выразить удовлетворение работой, как Хабибулла без лишнего стеснения давал понять, кому тот обязан этим. И наоборот: стоило кому-либо высказать недовольство, жалобы на непорядки в театре, как Хабибулла тут же находил слова сочувствия, сваливал любую свою вину на других. Этим вопросом директор умножал число друзей, наносил удары врагам.
Мягкий, участливый тон Хабибуллы заставил Чингиза вообразить, что Хабибулла чувствует себя перед ним неловко из-за Телли и стремится загладить свою вину.
– Доволен ли я работой? – переспросил он развязно. – Откровенно сказать – недоволен!
– В чем причина? – с притворной озабоченностью осведомился Хабибулла.
– Затирают меня, Хабибулла-бек, и как актера и как режиссера.
– Затирают? – наигранно мрачнея, протянул Хабибулла. – Кто смеет вести себя так с нашей талантливой азербайджанской молодежью?
– Есть такие люди…
Хабибулла понимал, кого имеет в виду Чингиз. Он опасливо покосился на дверь и, лишь убедившись, что она закрыта, одобряюще сказал:
– Ты не стесняйся, мой друг, говори прямо!
– Что ж…
И Чингиз рассказал о своих взаимоотношениях с худруком, перемежая жалобы с нападками, полуправду с ложью, охваченный желанием очернить того, в ком видел причину своих неудач.
Хабибулла слушал с преувеличенным вниманием.
– Совсем распоясался наш Виктор Иванович! – с искренним возмущением воскликнул он, едва Чингиз окончил. – Следовало бы его осадить!
И тут Чингиз понял: не для того вызвал его Хабибулла, чтоб каяться за Телли, а для того, чтоб использовать в борьбе против худрука.
– Осадить Виктора Ивановича не так-то просто! – ответил он, подумав.
Хабибулла едва сдержал кивок: он знал это не хуже Чингиза. Но согласиться с этим означало вселить в Чингиза сомнение с первых же шагов.
– Тот, кто не видел слона, считает, что самое большое животное – верблюд! – сказал он, небрежно махнув рукой.
– Верблюд тоже может укусить.
– Если умело взнуздать – не укусит… – Хабибулла переменил тон, заговорил вкрадчиво и убеждающе. – Неужели ты, Чингиз, не понимаешь, что пока мы не осадим худрука, ни мне, ни тебе, ни любому из наших друзей житья не будет?
– Понимаю… Но как его осадить?
Лицо Хабибуллы мгновенно повеселело. Он хлопнул в ладоши и воскликнул:
– Вот это уже деловой разговор! Как осадить? Есть много путей! Ну, хотя бы такой: вспомни, что существует печать, предоставляющая свои страницы для освещения недостатков.
– Вряд ли газета решится выступить против Виктора Ивановича: он как-никак – заслуженный человек.
– Найдутся в газете люди, которые нам помогут! В твою задачу входит весьма немногое – написать о тех безобразиях, которые творит здесь худрук в отношении нашей молодежи. Все это, конечно, нужно сделать умно, тонко.
Чингиз смущенно заметил:
– Мне, Хабибулла-бек, не написать так, как нужно.
Казалось, Хабибулла только и ждал этого.
– Я напишу с твоих слов, а тебе останется лишь подписаться и отправить статью в газету, – сказал он.
Вспомнив, как много огорчений доставила ему в свое время в молодежной газете безымянная подпись «Рабочий» и словно в отместку тому неизвестному, кто так долго томил его, Хабибулла, зло усмехнувшись, добавил:
– Пожалуй, не нужно подписываться своим именем, подпишешься… ну, скажем так: «Молодой актер».
– Как вы скажете, Хабибулла-бек.
– В таком случае…
Хабибулла рьяно взялся за перо. Пером бывший репортер бакинской светской хроники владел бойко, особенно, если требовалось очернить человека, скрыв себя под маской невинности и благородства. Для него не составило труда состряпать статейку в нужном духе..
Окончив писать, Хабибулла внимательно прочел написанное и с довольной улыбкой приказал Чингизу:
– Садись, перепиши!
Несколько дней спустя в одной из местных газет появилась статейка. Она начиналась словами:
«Художественный руководитель театра – как ответственно и гордо звучат эти слова! Худрук – влиятельнейший человек в театре. Он сверкает, как алмаз в короне. Он повелевает судьбами маленьких театральных людей. День и ночь трудятся эти театральные кроты, и по их склоненным спинам, словно по ступенькам, поднимается художественный руководитель к славе…»
Далее рассказывалось, что Виктор Иванович окружил себя любимчиками, небрежно относится к азербайджанской талантливой театральной молодежи.
Заканчивалась статья словами:
«Прекратите травлю молодых!»
Прочтя в газетеУтром, просматривая газету, Саша воскликнул:
– Посмотри, Баджи, что с вашим бедным Виктором Ивановичем сделали! – и сокрушенно покачал головой.
Баджи заглянула Саше через плечо;
«Прекратите травлю молодых…»
Она пробежала глазами несколько строк, взволнованно выхватила газету, быстрым шагом направилась в переднюю.
– Куда ты, Баджи?
Она не ответила.
Нинель, кинув на стол ложку с кашей, побежала вслед за матерью, обняла ее за колени:
– Мама, не уходи!
Баджи резко отстранила дочь, едва не уронила:
– Я скоро вернусь!
Глаза Нинель наполнились слезами: минуту назад мать обещала пойти с ней в «Детский мир» купить игрушки…
Виктор Иванович, как обычно, священнодействовал над приготовлением утреннего кофе. Он был в ярком узбекском халате, на голове красовалась черная сетка для укладки волос. Язычки голубого пламени спиртовки лизали металлический кофейник, и Виктор Иванович с крышкой в руке весь ушел в созерцание кофе, готового вот-вот закипеть. Он, как обычно, был спокоен, приветлив.
Баджи прошла вглубь комнаты, увидела на письменном столе развернутую газету.
«Уже знает!» – с волнением подумала она.
– Я без кофе – мертвый человек, – сказал Виктор Иванович, словно оправдываясь.
– Вы читали это?.. – не утерпела Баджи, кивнув на газету.
– Читал… – ответил Виктор Иванович, с наслаждением отхлебывая ароматный дымящийся кофе.
– И что вы скажете?
– Скажу, что за долгий свой век видел немало глупых статей. – Тон Виктора Ивановича удивил Баджи безразличием.
– И вы считаете, что такие статьи могут беспрепятственно появляться в наше время?
Не спеша Виктор Иванович отхлебнул еще два-три глотка.
– Не волнуйся, Баджи: меня в Азербайджане хорошо знают, и вряд ли кто поверит этой чепухе.
– Это не только чепуха, это – подлость! А подлецов нужно выводить на чистую воду, гнать из нашей среды, из нашего общества!
– Мы с тобой и делаем это – средствами искусства!
– Извините, Виктор Иванович, если скажу, что я на вашем месте дала бы автору отпор не только средствами искусства!
Виктор Иванович улыбнулся:
– Баджи, милая, пойми: у меня – художественное руководство театром, две новые постановки, техникум, подготовка к печати курса лекций. Нет у меня ни времени, ни желания заниматься опровержением этой глупой заметки, разоблачением ее глупого автора!
– Время и желание должны найтись! – строго сказала Баджи.
– Нет уж, уволь!
Кофе давно остыл в их чашках.
– Так, значит, вы отказываетесь высказаться о статье? – спросила Баджи уже скорей для очистки совести, чем с надеждой переубедить.
Виктор Иванович глотнул холодный кофе и беззаботно ответил:
– Правда и так восторжествует!
Баджи ушла с чувством неудовлетворенности, досады. Как может он быть столь равнодушен к статье? Обычно он нетерпим к малейшей несправедливости, а теперь, когда оскорбили его самого, не находит ни времени, ни желания постоять за себя. Этого нельзя допустить!..
В этот же день но дороге в театр Баджи встретила Телли. Сухо поздоровавшись, подруги вместе продолжали путь. Они шли молча, отчужденно, словно вычеркнули из памяти прошлые совместные прогулки, которым неизменно сопутствовал веселый разговор и смех. И только прохожие мужчины, то и дело оборачиваясь им вслед, казалось, напоминали о тех забытых временах.
– Ну, что ты скажешь? – Баджи первая нарушила молчание.
Телли поняла, чем заняты мысли Баджи, и ответила:
– Да, крепко твоему Виктору попало! – И неясно было, чего в ее ответе больше – сочувствия или злорадства.
– По-твоему – справедливо?
– Хотя твой Виктор меня не любит и затирает, я жалею его как нашего старого преподавателя… Говорят, он от нас уйдет.
Баджи замедлила шаг:
– Откуда у тебя такие сведения?
Телли готова была ответить, но вспомнив, что слух был пущен Хабибуллой, сказала только:
– Люди говорят…
– Какие люди?
– Разные…
Час от часу не легче! Мало того, что Виктора Ивановича оклеветали, его, по-видимому, хотят отстранить от работы в театре.
Лицо Баджи выразило тревогу, и Телли, заметив это, сказала:
– Да стоит ли тебе так беспокоиться? Без худрука не останемся – найдут другого. Наконец, рано или поздно ему все равно пришлось бы от нас уйти, – вот, видно, и наступила эта пора… – Снова вспомнив свои старые и недавние обиды, Телли добавила: – Признаться, я плакать не стану – скатертью дорога!
Баджи возмутилась:
– Выходит, по-твоему: с глаз долой – из сердца вон?
– А Виктор у меня в сердце никогда и не был! – спокойно ответила Телли.
Она поправила челку, и губы ее скривились в пренебрежительной, чуть циничной усмешке, подхваченной не то у Чингиза, не то у Хабибуллы.
Как ненавидела Баджи в эту минуту свою подругу! Каким презрением была преисполнена к ее челке, к ее недоброй усмешке! Как хотелось отругать Телли последними словами, отколотить ее!
Так бывало уже не раз, и в такие минуты возбуждения и гнева казалось, что нет ничего проще, как порвать и окончательно разойтись с Телли. Никогда больше не сказать ей ни одного доброго слова, не одарить ни одним дружеским взглядом!
Так казалось… Но, видно, не прошли без следа годы совместной учебы в техникуме и работы в театре. Ко всему, стремясь быть справедливой, Баджи не могла не признать, что Телли обладала и рядом достоинств: она была неглупа, весела, охотно приходила на помощь в тяжелую минуту. Нет, не из одних недостатков соткана была Телли, и не так-то просто было порвать с ней и окончательно разойтись…
Вечером Баджи беседовала с Гамидом.
Кто он, этот «молодой актер»? – силились они разгадать.
– Не Чингиз ли? – предположила Баджи.
– Ему не написать такого – здесь чувствуется более опытная рука, быть может нашего культурнейшего Хабибуллы-бека, – ответил Гамид. – Впрочем, я убежден, что рано или поздно этот «молодой актер» сам себя выдаст.
– Признаться, меня удивил Виктор Иванович своим равнодушием.
– Виктор Иванович считает для себя недостойным реагировать на такие явления. Нужно считаться, что не все люди скроены на один лад.
– С такой мыслью можно зайти далеко и оправдать даже автора статейки!
– Я имел в виду наших друзей, а не врагов… – Гамид помедлил и задумчиво продолжал: – Я где-то читал, что правда похожа на прекрасный благоухающий розовый куст, каждый цветок которого, хотя и отличается от другого, но все же остается розой.
– Красиво сказано! Но я на месте Виктора Ивановича не вытерпела бы такого оскорбления и… – Баджи погрозила кулаком, как некогда в узких уличках и тупиках старой Крепости грозила дразнившим ее мальчишкам. В глазах ее загорелся огонек, ноздри раздулись, брови слились в одну полоску,
Гамид улыбнулся:
– По-видимому, твоя роза обладает колючими шипами.
– Шипы порой предпочтительнее нежных лепестков, – ответила она с укором.
– Поверь, Баджи, что эта гнусная статейка возмущает меня не меньше, чем тебя.
– Однако ты оправдываешь Виктора Ивановича, хотя он готов оставить ее без последствий.
– С чего ты взяла? Я как раз предлагаю действовать серьезней, требовать создания комиссии, которая разобралась бы в этой статейке и раз навсегда положила конец всем этим вздорным обвинениям против Виктора Ивановича.
– Создать комиссию?
Баджи задумалась. Пожалуй, против такой комиссии не приходится возражать. Следовало бы только дать наказ: сурово осудить, покарать клеветников. Так или иначе, нужно сделать все, чтобы смыть грязное пятно с Виктора Ивановича.
