Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 55 (всего у книги 80 страниц)
Ругя поверила обещаниям Шамси.
Но Шамси понял ее слова по-своему и впал в крайность: ковры, приносимые в «Скупку» на продажу, он стал оценивать ниже их стоимости.
– Нет, Шамси, – сказала тогда Ругя, – так тоже у нас с тобой дело не пойдет! «Скупка» – не частная лавочка, не шайтан-базар, где людей объегоривают, а советский государственный магазин, и значит, нужно оценивать вещи так, как они того стоят.
Шамси безнадежно махнул рукой: на Ругя не угодишь! Зазналась женщина – только делает, что поучает его, старика.
– Ты-то уж больно государственная стала, товарищ заведующая магазином! – ответил он, вкладывая в свои слова сознание собственного превосходства и яд насмешки.
Но тут же испугался сказанного: не ровен час, обидится Ругя на такие речи и прогонит его из магазина. Исподлобья поглядывая на Ругя, он ждал ответа.
Но Ругя не обиделась.
– Государственная? – переспросила она и тут же спокойно ответила: – Что ж, может быть, так оно и есть! Спасибо, что похвалил!
Шамси удивленно раскрыл рот: он всегда плохо понимал женщин и уж никак не ожидал сейчас такого ответа. Спасибо, что похвалил?.. Он облегченно вздохнул: пронесло!
Спустя несколько дней явился в «Скупку» человек с двумя персидскими коврами на продажу.
Эго был купец иранец, в свое время державший на набережной лавку сушеных фруктов, а ныне закрывший свою торговлю и собиравшийся уехать на родину.
Ковры иранца, раскинутые на прилавке, показались Ругя красивыми, хорошего качества. Ее лишь смущала цена, запрошенная их владельцем. Ругя убеждала его уступить, но он упрямо стоял на своем.
– Поверьте, ханум, ни за что не расстался бы я с такими замечательными коврами, если б не уезжал отсюда навсегда, – говорил он. – Добра у меня, слава аллаху, хватает, но не тащить же все с собой на пароход… Вы только взгляните, ханум, на эти ковры – кому, как не вам, понять их красоту! – и порадуйте свой взгляд.
Он говорил с заученной любезной улыбкой торговца, напомнившую Ругя улыбку, некогда порхавшую на лице Шамси, когда тот вел разговор с покупателем, стремясь выгодно продать свой товар.
Ругя колебалась: ей не хотелось переплачивать, но и жаль было упустить из «Скупки» два хороших персидских ковра.
Посоветоваться с Шамси? Она всегда так поступала в подобных случаях, но Шамси уже несколько дней прихварывал, не выходил из дому, и не хотелось лишний раз тревожить его из-за двух ковров.
Случилось, однако, так, что Шамси, почувствовав себя лучше, заскучал дома и сам заглянул в «Скупку».
– А ну, Шамси, скажи-ка свое слово насчет этих ковров! – воскликнула она, обрадовавшись его приходу.
Шамси внимательно осмотрел ковры иранца, назначил цену. Она оказалась почти вдвое ниже той, какую запросил их владелец и с какой уже готова была согласиться Ругя.
Ругя бросила на Шамси недовольный взгляд: видать, не пошли впрок ее давешние слова насчет заниженных оценок.
А иранец, приняв Шамси за случайного посетителя магазина, с преувеличенным возмущением воскликнул:
– Да вы, уважаемый, как я вижу, в коврах ничего не смыслите! Ведь это же настоящие персидские – я сам покупал их в Тавризе еще до войны!
Шамси снисходительно улыбнулся и тоном, каким взрослые говорят с детьми, сказал:
– Отец мой, слыша такие речи, отвечал: даже в саду аллаха не все сплошь красавицы! А от себя я добавлю: тавризский ковер тавризскому – рознь!.. И вот почему… Помню, был у меня один старинный «тавриз», от роду этак лет двухсот, не меньше. Шелковый, мягкий, как пух, редкостного по красоте рисунка и расцветки. Посредине было три медальона винно-красного цвета, один внутри другого, на синем фоне. Загляденье!
В словах Шамси прозвучала нежность. Но, снова взглянув на ковры, раскинутые на прилавке, он продолжал уже совсем иным тоном:
– Так оно было когда-то… А вот после того, как понастроили в Тавризе чужеземцы свои ковровые фабрички, да стали красить ковровую шерсть анилином, да на свой лад и вкус коверкать старинные рисунки – что осталось от настоящего персидского ковра? Одно название!.. Вот вы, уважаемый, выхваляете свои ковры: персидские, мол, тавризские. А я так вам скажу: за старинный «тавриз» дать хорошую цену не жалко, а вот за такие, как эти… Не обижайтесь!
Шамси не договорил и безнадежно развел руками, но для Ругя и этого было достаточно, чтоб сделать вывод…
Из «Скупки» Шамси и иранец вышли одновременно.
– Не знаю, старик, что плохого я тебе сделал, что ты мне так навредил? – начал иранец с обидой в голосе. Знал бы я, что у тебя такой вредный язык, – дорого дал бы за твое молчание.
Шамси отшутился:
– Выходит, люди правильно говорят: молчание – золото!
– На твоем-то молчании двое, во всяком случае заработали бы – ты да я.
– Зато кто-то третий потерял бы!
– Перепало бы и этой толстой бабе, заведующей магазином, – без этого ни одно дело не делается среди нас, купцов.
– Да не про нее я! – оборвал Шамси в сердцах: его задело, что иранец так непочтительно говорит о Ругя.
– А про кого же ты? – удивился тот.
Шамси помедлил и с важностью ответил:
– Про государство.
Иранец небрежно отмахнулся:
– Думать людям нужно прежде всего о себе! Так меня с малых лет учили. А если уж говорить о государстве, – как здесь у вас теперь водится, – то много ли значит для этого вашего государства две сотни рублей?
Шамси вслушался… Почему так знакомы ему эти слова? Шамси напряг память… Да ведь он сам этими же словами возражал Ругя, когда она пробирала его за ковер Рустам-аги – будь тот неладен!
С неделю назад Шамси затруднился б найти достойный ответ на подобные слова иранца. Теперь, подражая Ругя, он уверенно, строго сказал:
– Много ли значит, говоришь ты, две сотни рублей? А беречь нужно, уважаемый, каждую государственную копейку!
Иранец изумленно оглядел Шамси… Не похоже, что старик сильно советский. Скорее всего – наоборот, сам из бывших торговцев, судя по тому, как оценивал ковер. Хорош же он в таком случае!
– Видать, советская власть тебя так сильно обласкала, что ты печешься о ней больше, чем о нашем брате торговце! – сказал иранец со злой усмешкой, стремясь побольней уколоть того, кто только что был ему помехой, принес немалый убыток, да к тому ж еще издевается сейчас над ним!
Шамси и впрямь почувствовал боль: неужели прав иранец и незачем ему, Шамси Шамсиеву, бывшему владельцу коврового магазина, так уж воевать за эту «Скупку»? Что дала она ему, старику, эта «Скупка»? Деньги от продажи чужих ковров, плывущие мимо него в чужие руки? Унижение перед женщиной, бывшей женой? Досаду на этого бестолкового малого Ильяса?
Но он тут же опомнился и, стараясь не выдавать своего волнения, степенно промолвил:
– Мы оцениваем товар по справедливости: «Скупка» – не лавочка, не шайтан-базар, а советский государственный магазин. Понятно?
Он не стал дожидаться ответа и, не простившись с иранцем, перешел на другую сторону улицы.
ШтатныйВ один из ближайших дней Шамси занялся оценкой большой партии ковров, поступившей в «Скупку» за время его болезни. По обыкновению, ему помогал Ильяс
Была уже проделана немалая часть работы, когда Шамси приказал:
– А ну, Ильяс, принеси-ка из кладовой большой текинский, который так расхваливала Ругя-ханум, – посмотрим, что это за товар!
Ильяс вышел и спустя минуту вернулся, нося на плечах большой, свернутый в трубку ковер.
– Да не этот же, а большой текинский! – с досадой промолвил Шамси, едва Ильяс опустил ковер на пол.
Ильяс отнес ковер в кладовую и вскоре вернулся с другим ковром.
Шамси побагровел:
– Да ты что это – издеваешься над стариком? Я тебе ясно сказал: большой текинский! А ты что приволок? Сначала эрсаринский, а сейчас – иомудский. Башка баранья!
Ильяс огрызнулся:
– Чего вы меня, товарищ Шамсиев, ругаете? У вас, я слышал, уже ваш дед торговал коврами, а у моего отца я, кроме рваного паласа, никаких ковров в глаза не видывал.
– Ну, и незачем, значит, было лезть работать в «Скупку»! В этом деле нужна голова! – Шамси для убедительности постучал пальцем по лбу. – Да и зарабатывал бы ты в другом месте не хуже, чем здесь.
«Незачем было лезть в „Скупку‟?»
Казалось, эти слова не столько обидели, сколько удивили Ильяса.
– А вы, товарищ Шамсиев, знаете, как я сюда попал?
Шамси пожал плечами: ему-то что за дело, как сюда попал этот парень? Своих забот хватает! Он, Шамси Шамсиев, – эксперт-специалист но ковровым изделиям, его дело – оценивать товар, а не болтать с рассыльным.
– Хотите, я вам расскажу? – предложил Ильяс, не дождавшись ответа.
И так как большая часть работы была уже проделана и наступил час перерыва, когда следует освежиться чаем, за которым приличествует беседа, то Шамси великодушно произнес:
– Ну что ж, так и быть, рассказывай… Только сначала позаботься насчет чая…
Матери своей Ильяс не знал: произведя на свет худенького недоношенного младенца, она скончалась от родильной горячки – бессильны оказались песнопения муллы и заклинания бабки-повитухи у постели больной.
Отца своего, бедняка-крестьянина Ленкоранского уезда, Ильяс помнил смутно. Не будучи в силах прокормить себя и сирот нищенским заработком батрака, тот решил заняться охотой. Вооружившись заржавленным старым дробовиком, вышел он однажды к низовьям Куры. Там неожиданно встретился он с большим барсом, вступил с ним в смертельную схватку. Никто, кроме птиц, не видел их поединка, но рассказали о нем людям не птицы, а истерзанный труп отца Ильяса и потемневший кровавый след зверя, потерявшийся в речной заросли.
Сироту взял на воспитание мулла, рассчитывая: вырастет мальчишка, станет покорным преданным работником, слугой. Но мулла ошибся: он обращался с сиротой жестоко, и тот, едва достигнув двенадцати лет, сбежал. Куда? Куда глаза глядят! Ильяс беспризорничал, попрошайничал, скитался по селениям и городам, попал в Баку. Без крова, без родных, он и здесь беспризорничал, попрошайничал, летом спал на бульварных скамьях, зимой – в котлах, в которых плавят асфальт и где долго, иной раз до рассвета, сохраняется тепло. Здесь, в Баку, Ильяс заболел.
– Спасибо Ругя-ханум – доброе сердце! – подобрала меня на улице, едва живого, устроила в больницу, а когда я выздоровел, приодела меня и взяла к себе в магазин… «У моего сына Балы, сказала, два отца, а у тебя, у бедняги, – ни одного…» И теперь мне Ругя-ханум как родная мать…
Голос Ильяса дрогнул.
– Вот ты, оказывается, какой… – протянул Шамси, удивленный, что Ругя никогда ему об этом не говорила, и почувствовал неловкость: зря обидел он парня; сироту. Однако он тут же с опаской подумал, не потерпит ли урон его родной сын Бала от доброты Ругя к этому чужому парню? И еще он с укором подумал, что не следовало Ругя болтать с мальчишкой о двух отцах Балы.
Снова заговорил Ильяс:
– Вот вы меня, товарищ Шамсиев, ругаете, что я в товаре плохо разбираюсь. А как же мне в нем хорошо разбираться, если никто никогда не обучал меня этому? Ругя-ханум, правда, иной раз кое-что объяснит, но ведь дел у нее и без того хватает, чтоб еще со мной возиться.
Шамси почувствовал упрек. Уж не намекает ли этот парень на то, что у него, у эксперта-специалиста, мало дел и что он, Шамси, обязан этого чужого парня обучать?
– Дел теперь у всех хватает! – буркнул он.
Но так как ему льстила репутация знатока ковров и он всегда был не прочь похвастать своим опытом и знаниями, он с неожиданным задором добавил:
– А ну, иди-ка за мной!
Ильяс с готовностью пошел с Шамси за перегородку, где лежали отобранные на экспорт ковры.
– Вот, гляди… – сказал Шамси, указывая на ковер, лежащий поверх других.
Среднее поле ковра было усеяно «миндалем», разбросанным по синему фону. «Миндаль» был нежных, светлых согласованных тонов, поле обрамлялось тремя полосами, средняя из которых включала орнамент с элементами куфического шрифта.
– Это – старинный ковер нашего бакинского района! – с гордостью пояснил Шамси.
И он принялся рассказывать, чем характерен бакинский ковер, как его распознать и как оценить.
Затем он широким жестом отогнул угол ковра, почти до половины приоткрыв лежавший под ним второй ковер, и взору Ильяса предстал иной рисунок, иная ткань и расцветка.
– А это…
И Шамси рассказал Ильясу про второй ковер и, так же отогнув угол этого второго, а затем третьего, четвертого и пятого, стал рассказывать обо всех коврах. Он словно перелистывал страницы большой сказочной книги и, водя пальцем по цветной узорной ткани ковра, казалось, читал на этих страницах написанное на языке, понятном лишь ему одному.
О чем говорили эти страницы? Какой неведомый мастер вложил в них свой кропотливый труд и талант? Что вдохновило его фантазию, дало точность глазу и сноровку рукам? Зеленые богатства Кубы? Извилистые тропы Карабаха? Тенистые орешники Закатал? А может быть, песнь ашуга или сказка, услышанная от дряхлой бабки в зимний вечер у тлеющего камелька?
Шамси говорил с увлечением. И в голосе его, обычно низком, глуховатом, сейчас то и дело прорывались звонкие нотки, а фигура, к старости грузная и неуклюжая, казалось, вновь обретала подвижность, гибкость. Впервые за время совместной работы видел его таким Ильяс.
Не знала его таким уже многие годы и Ругя, вернувшаяся из правления и остановившаяся в дверях при виде столь необычной картины. Она стояла, с удивлением глядя на Шамси, вслушиваясь в его слова, обращенные к Ильясу. Он ли это, важный, неразговорчивый эксперт-специалист Шамси, никогда не снисходивший до бесед с посыльным Ильясом?
Шамси почувствовал ее взгляд и обернулся… Ругя! Он смутился, словно пойманный на месте преступления, и промолвил оправдывающимся тоном:
– Вот… Разбираем мы тут с нашим рассыльным ковры…
С этого дня, сам того не замечая, а может быть, и не желал замечать, Шамси мало-помалу втягивался в поучительные беседы с Ильясом. И тот, кого он считал бестолковым малым, оказался понятливым, весьма способным учеником.
Порой Шамси устраивал Ильясу нечто вроде экзамена. Стоило кому-нибудь принести в «Скупку» необычное ковровое изделие, как Шамси, делая вид, что занят каким-нибудь неотложным делом, обращался к Ильясу:
– А ну, Ильяс, разберись-ка в товаре и дай оценку!
Одним глазом он все же оглядывал товар, и нередко приходилось ему поправлять Ильяса.
И все реже ошибался Ильяс, и все чаще одобрительно кивал головой Шамси, вслушиваясь в его оценки. И – странно! – получив от Ильяса правильный ответ, Шамси испытывал нечто вроде горделивой радости за того, кого и не думал и не желал он называть своим учеником…
Однажды Ругя сказала:
– Ты, Шамси, оказывается, настоящий педагог!
Шамси не понял последнего слова, подозрительно,
но складам переспросил:
– Пс-да-гог?
– Педагог – это учитель.
– А-а…
Шамси не знал, лестно ли для него это слово: учителя, правда, люди ученые, но, как известно, аллах не слишком жалует их богатством, а богатые, как ни расхваливай ученость, – всегда стояли выше учителей.
– В правлении считают, что ты лучший в Баку знаток ковров, и там меня спрашивали, не согласишься ли ты подучить работников наших магазинов. Директор просит тебя взять на себя это почетное дело.
Приятно слышать, что тебя считают знатоком! Но какой почет в том, чтоб обучать ковровому делу тех, кого он, Шамси, считает в этом деле неучами?
И, как обычно, прежде чем дать согласие, Шамси уклончиво ответил:
– Я подумаю…
Шамси стал думать и пришел к выводу, что следует согласиться. В самом деле: неумно отказывать начальству, к тому же, надо полагать, за эту работу будут платить, а лишний рубль, как известно, никогда не оказывается лишним. И наконец: не тащить же с собой в могилу все, что ты знаешь о коврах, – пусть люди, которых ты обучишь, вспомнят когда-нибудь о тебе добрым словом!..
К весне Шамси был зачислен в штат.
В день, когда произошло это событие, Шамси долго не мог уснуть, размышляя о своей жизни. Странная она штука – жизнь!
Светлым, теплым, весенним утром казалась теперь ему пора его молодости и солнечным знойным летним днем пора зрелости – преуспевания в торговле, любовной близости к младшей жене, отцовских чувств к сыну от любимой. Прекрасная, вовек невозвратимая пора!
И темной, холодной, зимней ночью представлялась ему его жизнь в первые годы советской власти. Тяжело было потерять магазин, свое дело, тяжело было отпустить молодую любимую жену в дом к чужому человеку, расстаться с малолетним сыном. О, как больно сжималось в те дни его сердце, как жалобно оно стонало! Немало жгучих слез от обид и унижений смахнул он тогда со своих глаз – украдкой, чтоб не порадовались злые люди этим слезам.
Все отняла у него в ту пору новая власть – спасибо, что оставила кров над головой. Не позарилась она лишь на ворчливую старую Ана-ханум да на никчемную Фатьму – видно, хватило у советской власти ума понять, какой товар ценный и какой залежалый, с гнильцой!
Темной, зимней, холодной ночью была для Шамси та пора, и все же, подобно тому как в природе день сменяется ночью, а ночь – днем, так и в жизни человека бывает, что во тьме его ночи вдруг забрезжит издалека свет, тьма пойдет на убыль, и ночь минует. Предвестие ли этот свет ясного утра и солнечного дня или зарница, мелькнувшая на темном небосводе, чтоб вслед за ней вновь воцарилась тьма, – кто знает?..
Зачисление в штат!
Шамси попросил дать ему выписку из приказа, завернул ее в толстую пергаментную бумагу и всюду носил с собой. Однако он ее никому не показывал. Да и кому показывать? Ана-ханум, что ли? Мулле Абдул-Фатаху? Соседям, бывшим торговцам, оставшимся не у дел? Еще поднимут его на смех: штатный!
Однажды он все же не выдержал. Это случилось в тот день, когда Бала показал ему свидетельство об окончании школы. Шамси долго разглядывал его с почтительностью, с какой всегда относился к официальным документам.
Вернув Бале свидетельство, он озабоченно спросил:
– А дальше что будешь делать, сынок?
Бала не замедлил ответом:
– Поступлю в вуз.
– Куда? – не понял Шамси.
– В высшую школу, в политехникум.
– А-а… Ты, надо думать, как и все у вас там на промыслах, пойдешь по нефтяной части? – спросил Шамси не без яда: чудной этот промысловый народ – видит свое счастье в том, чтоб копаться в нефтяной жиже!
Теперь Бала ответил не сразу:
– Нет, отец, не но нефтяной… – Словно боясь обидеть кого-то, он тут нее поправился: – Добывать нефть, конечно, – одно из важнейших и почетнейших дел в нашей республике… Но… если говорить откровенно, скажу, что нефтяное дело мне не совсем по душе. Хватает у нас людей, любящих это дело! А я, отец, хотел бы обучиться совсем другой науке.
Шамси насторожился: чего доброго, придумает юноша какое-нибудь никчемное занятие – теперь сыновья не очень-то слушаются разума своих отцов и не столько радуют родителей, сколько огорчают.
– Какой же это науке? – спросил Шамси.
– Хочу стать архитектором – строить дома, – ответил Бала.
И он стал говорить о том, какая это интересная наука – архитектура.
– Что ж, это дело хорошее, доходное, – признал Шамси. – Не хуже, пожалуй, чем докторское. – Вспомнив про свои телесные недуги, он с усмешкой добавил: – И к тому же не щупать чужим людям животы!
Видя, что отец одобряет его выбор, Бала оживился.
Он стал рассказывать о старинных интересных зданиях – мечетях, шахских дворцах.
Услышал Шамси и о древних башнях в окрестных селениях – в Мардакянах, в Раманах. И он удивлялся, как мало знал он об этих башнях, хотя не раз видел их своими глазами.
Рассказал Бала и о нухинском ханском дворце, построенном, как говорят, без единого гвоздя, а сплошь на деревянных скрепах, о его расписных потолках с позолотой, о мраморных водоемах, о затейливых переплетах подъемных окон «шебеке». И Шамси думал: богато, красиво жили ханы, не то что простой трудовой народ!
Но больше всего Бала рассказывал о зданиях, которых еще нет, но которые будут – о новых дворцах культуры, о жилых домах, каких вскоре понастроят в Баку видимо-невидимо.
Бала рассказывал, а Шамси слушал, радуясь, какой у него умный сын, и умиляясь. И, придя в хорошее расположение духа, он самодовольно заметил:
– Это у тебя, сынок, от меня – любовь к красоте!.. Ну и от матери, конечно… – великодушно добавил он, вспомня о коврах Ругя.
Но вдруг Шамси стало обидно за себя. Он полез в карман за выпиской из приказа, извлек ее из толстой пергаментной обертки, сунул Бале и чванливо промолвил:
– Ты не больно-то хвастай своей бумагой об окончании школы, домостроитель, – отец твой тоже кое-что стоит!
Прежде, бывало, уславливаясь с сыном о встрече, Шамси говорил:
– Приезжай, сынок, когда хочешь, я всегда дома… – Иной раз он с горечью добавлял: – Да и куда мне идти?
Но в этот день, прощаясь с Балой, Шамси деловито вынул из кармана памятку и, долго в ней разбираясь, озабоченно произнес:
– В среду и в субботу не приезжай – в магазине у нас большая приемка. Дел – вот столько! – Он провел рукой над головой, невольно подражая Ругя. Но тут же, словно найдя выход из затруднения, он бодро закончил:
– Приезжай-ка лучше, сынок, в воскресенье – в свободный день!
Не так уж много дел у эксперта-специалиста в магазине «Скупка ковров», чтоб не найти время повидаться с единственным сыном, но Шамси нравилось изображать из себя человека, занятого но горло. Он, действительно, чувствовал себя теперь очень деловым, занятым человеком. Ведь он – эксперт-специалист. И притом – штатный!
