Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 69 (всего у книги 80 страниц)
Южное солнце обогрело Нинель, она окрепла и осенью, придя в школу, уже не выделялась среди подруг своей худобой.
За время, что ее не было в Баку, одноклассницы заметно повзрослели, стали поглядывать в зеркало, кое у кого в портфеле таилась пудреница. Те, кто постарше, шептались друг с дружкой о чем-то, для Нинель не вполне понятном.
Подруги охотно ходили с ней в кино, где работала Фатьма, – здесь гостеприимно встречали не только Нинель, но и ее спутниц. Перед входом в кино обычно толпились молодые люди и подростки, к которым Нинель уже успела приглядеться. Она окидывала их пренебрежительным взглядом: здоровые парни – могли бы найти себе более достойное занятие, чем дымить папиросами, глазеть по сторонам и задевать девочек всякими глупыми словами.
По дороге домой подруги обменивались впечатлениями о виденном на экране. Если фильм не был связан с войной, Нинель равнодушно слушала высказывания подруг, почти не принимала участия в беседе. Но большинство фильмов было в ту пору о войне, они возвращали Нинель к дням, проведенным в Ленинграде. Она оживлялась, с горячностью критиковала или хвалила картину…
Увлечение кино явно мешало школьным занятиям Нинель, она стала лениться, небрежно, наскоро делала уроки и спешила во второй, а то и в третий раз посмотреть понравившуюся картину. Это немало огорчало Баджи. При желании девочка могла бы учиться на «отлично». Она смышленая, начитанная, у нее прекрасная память. Вдобавок, ее избавили от работы по дому – сиди за книгой и учись! И Баджи дивилась нерадивости Нинель, и порой удивление ее переходило в раздражение и гнев: слишком легко дается все нашим дочерям – не мешало бы почаще напоминать этим лентяйкам, как тяжело давались знания их матерям!
– Не могу понять, не все ли равно: два дэ в треугольнике или три? – восклицает Нинель в ответ на упреки матери.
Баджи с жаром объясняет дочке, как ей понадобится все это в будущем, говорит о пользе геометрии, забывая, как сама ненавидела все эти а-бэ-цэ: у матерей, видно, своя правда.
– Сейчас не время утыкать нос в учебники – война! – изрекает Нинель.
– Именно сейчас долг каждого школьника учиться как можно лучше. Смотри, если не возьмешься за ум, тебя в конце концов выгонят из школы.
– Невелика беда – уйду в армию!
– Сначала надо вырасти!
– Тетя Фатьма говорила, что Абаска ушел на фронт, когда ему едва исполнилось семнадцать.
– Но не четырнадцать же!
– Я видела фильм, где мальчик лет десяти попадает на фронт… – Нинель делает паузу. – Странная ты у меня, мама: в Ленинграде восхищалась нашими смелыми ребятами, а сейчас ведешь себя совсем по-другому.
– Прекрати болтовню и сейчас же садись готовить уроки! – говорит Баджи в сердцах.
Но тут же задумывается: а как бы поступила она, Баджи, если б дочке было сейчас не четырнадцать, а семнадцать лет, как Абаске? Благословила бы она свою Нинель на подвиг? Пли хитрила бы с ней и с собой, выискивав благовидные предлоги, чтоб удержать Нинель дома, и оправдывав себя тем, что война уже отняла у нее любимого мужа?..
– Напрасно ты коришь свою дочку, – как-то сказала ей Телли. – Нинелька – хорошая девочка, а в том, что она жаждет подвигов, нет ничего удивительного, – это так на нее повлиял Ленинград. А вообще-то она – вся в тебя! Не ты ли еще в техникуме, в стрелковом кружке, вечно твердила про воинственную Хеджер, восхищалась ею? Вот и дождалась, что дочка твоя хочет стать советской Хеджер. Как говорится: что положишь в котел – то и сваришь!.. – Довольная своим заключением, Телли миролюбиво добавляет: – Никуда, впрочем, твоя Нинелька не убежит – можешь спать спокойно!
За банкетным столомЧингиз сознавал, что критиковали его пьесу в какой-то мере справедливо, и много месяцев томился над рукописью, исправляя и дорабатывая ее. Но успехи были незначительны.
Приложил к ней руку и Скурыдин, но тоже без особого результата. Чингиз пытался привлечь в соавторы писателя профессионала, по серьезные драматурги отклоняли его предложения, другие же оказывались не многим талантливей, чем автор.
Как раз в эти трудные для Чингиза дни объявлен был республиканский конкурс на лучшую пьесу. И тут вконец озлобленный неудачами Чингиз решился на дерзкий шаг: бравируя лестным отзывом того, кого он называл своим тестем, он правдами и неправдами добился, что его детище, хотя и с пространными оговорками, было отмечено членами жюри.
Оставалось воспользоваться своим положением в комитете и включить пьесу в репертуарный план, а затем, невзирая на протесты многих работников театра, продвинуть ее на сцену…
На общественном просмотре спектакля было людно – привлекало название: «Наши дни». Явилось много народу с заводов и промыслов.
Пришли посмотреть спектакль и Юнус с Сато. Юнус, правда, долго колебался, идти ли, – как всегда, дел на промысле по горло! Но все же решился: нельзя, в самом деле, «все нефть да нефть»!
До начала спектакля Чингиз в черном костюме, с цветком в петлице, расхаживал но фойе и в проходах партера, самодовольно пощипывая усики, улыбаясь друзьям и знакомым, заполнившим но его приглашению три лучшие ложи.
Но вот и «Наши дни»… На сцене ходили, разговаривали, завязывали какие-то отношения, а в зрительном зале между тем зрело недоумение: мало кто представлял себе жизнь в наши дни столь легкомысленной и пустой. В зале присутствовали и военные, уже успевшие испытать все тяготы фронта. Как могли они без досады смотреть на то, что изображало их, фронтовиков, как в кривом зеркале?
Сходное чувство волновало и Юнуса. В кои-то веки вырвался он с промысла в театр, и вот что он видит! Неужели хоть одна из этих женщин похожа на его сестру, работавшую в госпитале? Или на его жену Сато, стремящуюся сделать все для отдыха нефтяников, подбирая им хорошие книги, организуя спектакли и концерты?
Насупившись, сдвинув брови в одну полоску, – как всегда, когда он бывал чем-нибудь недоволен, – сидел Юнус рядом с Сато, не покидая кресла даже во время антракта. Он корил себя, что не спросил у сестры, стоит ли смотреть спектакль. В другой раз надо быть осмотрительней. А сейчас незачем зря тратить время, пора уходить!
Мало-помалу, не дожидаясь конца спектакля, стали покидать свои места и другие. Из-за кулис Баджи видела, как в зале то тут, то там, стыдливо пригнувшись, одна за другой, скользят фигуры к выходу…
Обычно после общественного просмотра следует обсуждение спектакля, но Чингиз, поняв, что его ожидает, предложил, за поздним временем, отложить обсуждение на один из ближайших дней. Те немногие, кто еще оставался в зале, легко приняли его предложение и заторопились к выходу.
Традиция предписывала автору устроить банкет для участников спектакля после премьеры, но Чингиз, уверовав в успех своего творения, поторопился подготовить в соседней столовой встречу уже ко дню просмотра. Кое-кто из приглашенных несмело заметил, что сейчас, пожалуй, не время для этого, по Чингиз поспешно заверил, что его друзей ждет всего лишь скромный товарищеский ужин. А тут еще разнесся слух, что завсегдатай театра и друг Телли Мовсум Садыхович прислал в подарок к ужину ящик вина. Как же можно было отказаться сесть за красиво накрытый стол, составленный из ряда столиков, за которыми актеры и театральные служащие обедали обычно по карточкам?
Тамадой избрали Чингиза – для таких случаев он самый подходящий человек. И первое слово он дал Скурыдину: его друг – критик, ему и карты в руки.
Чего только не говорил Скурыдин, удивляя всех своим азербайджанским языком! Восторженно отзываясь о талантах писателей Азербайджана, он приветствовал рождение нового драматурга, хвалил «Наши дни» – пьесу, продолжающую, по его мнению, славные традиции классиков азербайджанской драматургии.
Баджи слушала и удивлялась.
Скурыдин задал тон, а ужин и вино Мовсума Садыховича довершили его старания: полились хвалебные речи. И Баджи с унынием подумала: «Неужели только для того устраивают банкеты, чтоб льстецы приятно щекотали самолюбие виновника торжества, а аплодисменты укрепляли в нем уверенность в собственных добродетелях и талантах?»
Поднял бокал и Мовсум Садыхович – ящик отменного золотистого садиллы давал ему на это право.
Мовсум Садыхович заговорил о своей любви к театру, о давней симпатии к данному коллективу, мастерство которого особенно порадовало его в сегодняшнем спектакле.
– Перед моими глазами еще и сейчас, как живая, стоит Зумруд в исполнении нашей замечательной Телли-ханум, одной из самых талантливых актрис Азербайджана! – проникновенно закончил он свою речь, вперив в Телли восхищенный взор.
Раздались одобрительные возгласы, рукоплескания. Баджи и Гамид понимающе переглянулись. Да, Телли поистине создана для таких ролей – несмотря на пошлый текст пьесы, она сумела создать живой, даже яркий образ. Талантливая она, эта Телли, что ни говори! Сидит сейчас во главе стола, разрумянилась от похвал и вина, растрепала свою челку. Хорошенькая, моложавая. Приятно на нее смотреть!
За столом все шло своим чередом. Один оратор сменял другого, тост следовал за тостом, звенели бокалы. Иногда казалось, что поток славословий иссяк, но тамада неизменно находил кого-нибудь, готового с бокалом в руке поздравить театр и драматурга с творческой победой.
– А вы что сидите скучные, молчите, словно воды в рот набрали? – обратился Чингиз к Баджи и к Гамиду: эта пара, как всегда, – заодно. Застольные речи размягчили сердце Чингиза, захотелось вдруг проявить великодушие. – Высказывайся, Баджи, откровенно, не стесняйся – здесь все свои!
Баджи была в нерешительности. Приглашение на банкет она приняла, уступив просьбам товарищей, игравших в спектакле, но уж во всяком случае не собиралась выступать за банкетным столом, тем более что мнение свое о пьесе она достаточно ясно высказала еще на читке.
– Ну, что скажешь о нашем сегодняшнем спектакле? – со сладкой улыбкой подзадоривал Чингиз.
Баджи встала. Что ж, если он так настаивает, – пусть пеняет на себя.
– Надеюсь, на меня не будут в обиде, если не соглашусь с теми, кто расхваливал спектакль, – начала она. – Прежде всего нельзя создать подлинно хороший спектакль на слабой драматургической основе,
Чингиз отвесил шутовской поклон:
– Спасибо, Баджи-джан, за комплимент!.. Впрочем, ничего иного я от тебя не ждал… Но вот – еще один вопрос… – Он хитро прищурился: – Не скажешь ли, каково твое мнение об игре Телли?
– Все мы ценим Телли за ее талант. В свое время она создала в «Севили» замечательный образ Эдили, и многие зрители помнят его по сей день, а сегодня, но правде говоря, Телли в новой роли только повторила его… Ты, Телли, не обижайся на меня – ведь я хотела…
Телли оборвала ее:
– Знаю, знаю! Сейчас ты но обыкновению скажешь, что тебе обидно за меня, за мой талант, который я преступно растрачиваю, не развиваю, и что раз мне много дано, то и много с меня спрашивается… Надоело! Похвалы такого рода только причиняют боль.
– Хирург также причиняет боль, когда хочет вылечить! – возразила Баджи.
– Не воображай, что любому дано право брать на себя роль хирурга.
Разговор принимал неприятный оттенок, всем хотелось поскорей прекратить его.
– Может быть, теперь наш мудрый Гамид скажет свое слово? – спросил Чингиз.
Гамид, как и Баджи, не собирался выступать, но неуемные похвалы Скурыдина задели его за живое. Отставив бокал в сторону, он поднялся, лицо его стало сосредоточенным и серьезным.
– Товарищ Скурыдин говорил много лестного о пьесе и о спектакле «Наши дни»… Хочу думать, что отзывы его искренни. Но есть в них одно «но». Товарищ Скурыдин руководствуется устаревшими мерками в оценке произведений нашей литературы и искусства, а это приводит к оправданию многих наших слабостей и недостатков.
– У нас сегодня банкет, а не дискуссия, – одернул Гамида чей-то голос, но в ответ с разных сторон послышалось:
– Говори, Гамид, говори!
– Пусть доскажет!
И Гамид, подождав, пока стихнет, продолжал:
– Я верю, не за горами время, когда наши литература и искусство будут оцениваться другой меркой. А пока… бытует, к сожалению, несколько барский тон, не побоюсь сказать – покровительственный тон, когда по малому счету оцениваются наши художественные произведения. Такие оценки замедляют развитие искусства и литературы. Нам прощают, с нас не требуют… Об этом, правда, не принято открыто говорить, и я могу показаться не слишком любезным, если скажу, что ваши, Скурыдин, похвалы служат тому примером.
Гамид сел, залпом опорожнил бокал. Возникло неловкое молчание.
– Надеюсь, Андрей, ты ответишь? – обратился Чингиз к Скурыдину.
– Признаться, не думал я, что мое доброе мнение о пьесе и о спектакле обернется столь жестокой отповедью в мой адрес, – сказал Скурыдин сухо и поднялся, делая вид, что готов выйти из-за стола.
Движением руки Чингиз остановил его.
– Мой друг Андрей Скурыдин искренне любит нашу азербайджанскую культуру, и мне стыдно за тех, кто относится к нему без должного уважения! – воскликнул он.
– Боюсь, что такая любовь не идет на пользу! – ответил Гамид.
– Не забывайся! Ты посягаешь на дружбу народов!
– Напротив, креплю ее! Наш народ с гордостью говорит: в дружбе нужно быть равными или совсем не дружить!
Благодушие и веселье, недавно царившие за столом, испарились. Все разом заговорили, заспорили. Отменное золотистое садиллы Мовсума Садыховича теперь способствовало бурному течению спора.
Цветок в петлице парадного костюма Чингиза завял, поник, словно отражая чувства его обладателя…
На улицу Телли вышла под руку с Мовсумом Садыховичем. Небрежно попрощавшись с Баджи, она сказала поучающе:
– Зря идешь против своего коллектива – ничего этим не добьешься!
– На мою сторону станет высший коллектив! – с уверенностью ответила Баджи.
– Что это еще за высший коллектив?
– Наш зритель!
Телли хотела что-то ответить, но Мовсум Садыхович решительно увлек ее за собой.
Зеленый автобусДетище новоявленного драматурга оказалось неполноценным, хилым. Спектакль «Наши дни», как и предсказывала Баджи, быстро сошел со сцены – по приговору зрителей.
Те, кто с бокалом в руке славословил пьесу, мало-помалу убеждались в своей неправоте. И даже ярую ее защитницу Телли покидал творческий подъем, когда приходилось играть в почти пустом зале.
Все громче велись разговоры в кулуарах театра, в артистических уборных, в столовой, что, поставив пьесу Чингиза, театр совершил ошибку. Все чаще слышался призыв вернуть театр на правильный творческий путь.
– Наше искусство должно быть орудием против фашизма! – со страстью возглашал Гамид.
Не впервые слышала Баджи такие речи. Но с особой силой ощутила она правду этих слов в Ленинграде…
Однажды в серый осенний день она впервые увидела во дворе госпиталя зеленый автобус с бригадой артистов. С их приездом все в госпитале пришло в движение. Раненые заторопились, заковыляли в бомбоубежище, превратившееся в зрительный зал.
Она ухитрилась урвать время и заглянуть туда к началу сатирической сценки: фюрер, красуясь усиками и жидким клином волос на лбу, принимает от генерала фантастическую сводку о параде фашистских войск в Москве. Лающий голос бесноватого то и дело прерывался дружным хохотом зрителей.
Потом представлена была сцена из «Женитьбы» Гоголя. Дебелая купеческая дочка Агафья Тихоновна и трусливый надворный советник вели жеманный диалог. Какими оглушительными аплодисментами, разнесшимися под низкими каменными сводами бомбоубежища, наградили актеров люди в серых больничных халатах!
А после концерта гостей угощали пшенной кашей и сладким чаем – роскошь по тем временам!
Дебелая купеческая дочка превратилась в хрупкую миловидную женщину, по имени Лариса; актер Геннадий, игравший Подколесина, оказался ее мужем. Оба были удивлены, узнав, что их новая знакомая в халате медсестры – актриса, и стали усердно советовать ей перейти к ним на работу в военно-шефскую комиссию.
Особенно настойчив был начальник бригады Арнольд Львович, пожилой суетливый мужчина с добрым лицом. Услышав в ответ, что Баджи нравится ее работа в госпитале, он с серьезным видом стал уверять, что в его агитбригаде она найдет себе применение и как медсестра.
– Я вам сейчас перечислю наших больных, – говорил он, загибая один из другим свои короткие пальцы. – У баянистки нашей – дистрофия и такие отеки – вам и не снились! У танцора Феди – по минус восемь диоптрий в каждом глазу, за это его и не взяли в армию, как он ни просился. И теперь, когда наш Федор отбивает чечетку, я дрожу, как бы он сослепу не лягнул зрителя ногой. А у меня самого, извините, – давление ровно двести на сто!
Баджи быстро сблизилась со всей бригадой – веселые, славные люди! А Октябрьскую годовщину, после того как зеленый автобус исколесил немало дорог от одной воинской части к другой, она праздновала вместе с доктором Королевым в квартире своих новых друзей Ларисы и Геннадия.
На чистой белой скатерти, на красивых тарелках, напоминавших о лучших временах, разложена была скромная, чтоб не сказать скудная, еда, добытая сообща но карточкам. Но зато какие искренние, прочувствованные слова говорили за этим столом актеры, как верили люди, собравшиеся за бедным блокадным ужином, в победу и как горды были своим посильным участием в борьбе с врагом!
Не обошлось в этот праздничный вечер и без домашнего дивертисмента, и она, Баджи, не желая отставать от товарищей, решилась сыграть кое-что из своих ролей в азербайджанских пьесах.
– Талант! – искренне хвалил Арнольд Львович, следя за мимикой, жестами и выразительной, хоть и незнакомой речью артистки. И снова, с опаской поглядывая на доктора Королева, актеры завели разговор о том, что Баджи следовало бы работать у них в агитбригаде.
– Как человек, любящий театр, я, конечно, согласен с большинством, но как врач и начальник отделения госпиталя – протестую! – отшучивался доктор…
Новые друзья долго не давали о себе знать, и Баджи, обеспокоившись, решила их навестить.
Еще с улицы увидела она, что дом, в котором жила актерская чета, полуразрушен. Она с трудом разыскала своих друзей в уцелевшем флигеле того же дома. Они жили теперь в комнатушке, окна которой были заделаны фанерой, и тусклый свет коптилки сеял по стенам мрачные колеблющиеся тени. В углу, в железной печурке, горели обломки какой-то мебели.
Лариса, с обвязанной головой, лежала на диване, безучастная ко всему. К ней притулился, подобрав нош, укутанные одеялом, Геннадий. А рядом на стуле сидел, непривычно пригорюнившись, Арнольд Львович.
Приход Баджи их обрадовал, но ненадолго: все трое были озабочены своими делами.
– Никак не могу прийти в себя… Голова кружится, тошнит… – виновато пояснила Лариса. – Вот, отлеживаюсь перед концертом… – Она вопросительно взглянула на Арнольда Львовича.
– Никуда ты, мой друг, не поедешь – говорю тебе это в который раз! – решительно заявил тот.
Что и говорить, положение было не из приятных: часа через два бригада должна выехать с концертом в воинскую часть на передовую, а Лариса всерьез занемогла. Кто развеселит фронтовиков сценой из «Женитьбы»? Да и Геннадий не больно-то хорош – ноги ему совсем отказывают.
Геннадий, чувствуя себя ответственным за свою партнершу, с трудом поднялся с дивана.
– Может быть, сбегать к кому-нибудь из наших актрис – попросить заменить Ларису? – предложил он.
– Сбегайте, молодой человек, сбегайте, если еще не забыли, как это делается! – с печальной иронией ответил Арнольд Львович, наблюдая, как тяжело поплелся Геннадий к выходу. Затем перевел растерянный взгляд на Баджи, беззвучно зашевелил губами.
Понурый вид всегда веселого, энергичного начальника бригады вызвал у Баджи жалость.
– Арнольд Львович… А что, если мне попытаться заменить Ларису?.. – робко спросила она.
Арнольд Львович мгновенно преобразился.
– Блестящая мысль! – воскликнул он, хлопнув в ладоши. – Чем черт не шутит!
С дивана слабым голосом отозвалась Лариса:
– Но Баджи ведь даже с текстом Агафьи незнакома…
– Ошибаешься, Ларочка, в техникуме мы играли отрывки из «Женитьбы»!
– Когда это было! И играли-то вы, наверно, на азербайджанском языке?
– Но я не раз слышала, как вы с Геннадием исполняли одну сцену на русском. А на память свою я не жалуюсь!
– Не знаю, право, что сказать…
Но тут, на глазах Ларисы, Баджи вдруг превратилась в знакомую купеческую дочку. Почти не исказив текста, она произнесла несколько реплик.
Арнольд Львович вскочил с места.
– Баджи, дорогая, вся надежда на вас!.. – Он схватил со столика Ларисы тетрадку, сунул в руку Баджи. – Заучивайте текст! – И бесцеремонно усадил ее на стул поближе к коптилке.
Баджи уткнулась в тетрадку – времени было в обрез. В комнате стало тихо, и только в печурке, ярко запылав, потрескивали остатки этажерки, подброшенные Арнольдом Львовичем. Затем послышалось бормотание Баджи, она вставала, жестикулировала. А Лариса ревниво наблюдала за ней, как раненый воин, отдавший оружие в руки товарища.
Наконец вернулся Геннадий, остановился на пороге, прерывисто дыша.
– Ну как – сбегали? – с усмешкой осведомился Арнольд Львович.
Геннадий виновато пробормотал:
– Неудача.
– А у нас наоборот – удача! – Арнольд Львович кивнул на Баджи. – Немедленно начинайте репетировать! – приказал он оторопевшему Геннадию…
Всю жизнь будет помнить Баджи зимний день, темную полосу дороги по снежному покрову замерзшего озера.
Холодный ветер проникал сквозь фанерную крышу автобуса, актеры сидели, закутавшись кто во что, тесно прижавшись друг к другу. Где-то рвались снаряды.
Город давно стал фронтом, с этим ленинградцы уже свыклись. Но передовая, передний край… Что будет с дочкой, если матери не суждено вернуться?.. Стараясь отвлечься от беспокойных дум, Баджи повторяла про себя текст роли. Постепенно в воображении формировался «свой» образ Агафьи Тихоновны, новые, не «Ларисины» интонации и жесты, и она вновь ощутила себя не только случайной дублершей, но творящей актрисой.
Автобус вдруг круто остановился. Военный в белом маскировочном халате подошел к кабине водителя.
– В порядке! – сказал он, проверив пропуск. – Но ехать дальше не советую – немцы бьют по трассе.
– Не впервой, как-нибудь проскочим! – отмахнулся водитель, берясь за баранку, но его удержал Арнольд Львович.
– Погоди, сумасшедший, ты всех нас костьми уложишь! – сказал он и, выйдя из кабины, объявил: – Вынужденная задержка, товарищи!
Актеры вышли на дорогу поразмяться. Притопывая, гулко похлопывая себя, пошагали взад и вперед. Затем снова расселись по местам.
Время шло, а обстрел не прекращался.
– Мы опаздываем… – прервал молчание Геннадий.
– Вам, видно, не терпится оставить вашу Лару вдовой! – оборвал его Арнольд Львович. – Забываете, что за всех здесь отвечает ваш начальник Арнольд Львович!.. Вот если бы снаряды грозили только ему одному, он давно бы проскочил через этот идиотский обстрел!
Ему не возражали.
– Можно мне, Арнольд Львович, сказать свое мнение? – вырвалось у Баджи. – Я, правда, здесь человек случайный, но…
– Случайных в нашем агитавтобусе нет!
– В таком случае скажу, что вы обижаете ваших товарищей, когда отделяете их от себя!
– Отделяю от себя?.. – Арнольд Львович опешил: такая мысль никак не приходила ему на ум. – В конце концов, поступайте, как вам угодно! – сказал он. – Что, мне надо больше, чем всем вам?.. Поехали!..
Не проехали и полкилометра, как автобус занесло на повороте и он едва не столкнулся со встречным грузовиком. Сто-оп!
Из грузовика выпрыгнул летчик, чертыхаясь подошел к автобусу. Узнав, что едут артисты, он смягчился.
А увидя скрюченных, полузамерзших пассажиров, предложил:
– Направьтесь-ка, товарищи, сначала в нашу летную часть – здесь, рядом. Летчики окажут вам великое гостеприимство – обогреют, накормят, напоят. И не только кипятком! – Он многозначительно подмигнул.
Артисты заколебались. Но теперь начальник бригады твердо стоял на своем:
– Не забывайте, товарищи, что нас уже ждут!
Летчик высказал сожаление, и Баджи, высвободив из-под пушистого платка лицо, шутя сказала:
– Пообещайте нам, товарищ летчик, что собьете немецкий самолет за то время, что мы будем на концерте, тогда мы на обратном пути приедем и к вам!
Летчик лихо козырнул:
– Есть сбить немецкий самолет!
И машины разошлись…
Спустя полчаса автобус прибыл на место. Его встретили офицер и два бойца с маскировочными халатами в руках. Бойцы помогли выгрузить скромный походный реквизит, и актеры, облачившись в халаты, направились в блиндаж, где должен был состояться концерт.
Блиндаж был забит людьми до отказа. Многие явились на концерт прямо с переднего края и держали в руках автоматы.
На одном конце блиндажа с бревенчатого наката свисали плащ-палатки, служившие занавесом. За ними – наскоро сколоченный помост – эстрада, и закуток – актерская уборная. Гримировались актеры на нарах, при свете коптилки: шальной снаряд перед самым прибытием бригады перебил провод. Было холодно, тесно.
Но вот вспыхнул электрический свет, раздались радостные возгласы, хлопки: молодцы связисты – не подвели! Актеры заторопились: чего доброго, снова погаснет. Начальник бригады, как боевой командир, скупо и точно определял очередность выступлений актеров, зорко осматривал каждого, выходившего на «сцену».
Баджи с волнением ждала своей очереди, твердила текст роли.
– Ну, ни пуха вам ни пера! – услышала она наконец шепот Арнольда Львовича, почувствовала легкий толчок в спину и очутилась рядом с Геннадием на сцене.
Блиндаж то и дело содрогался от разрыва снарядов, но зрители, увлеченные спором между Агафьей Тихоновной и Подколесиным, не обращали внимания на то, что творится за стенами блиндажа…
На обратном пути агитбригада завернула в летную часть. После концерта к Баджи подошел летчик – тот самый, который встретился по дороге.
– Мы тоже выполнили свое обещание! – тоном заговорщика сказал он ей…
Утром, придя в госпиталь, Баджи поспешила в ординаторскую, рассказала Королеву о вчерашнем дне.
– Прежде чем брать на себя такое совместительство, необходимо спросить разрешения начальства, – охладил он ее пыл. – Поглядите в зеркало, – на кого, извините меня, вы стали похожи?
Баджи посмотрела в зеркало над умывальником… Да, не слишком хороша! Щеки ввалились, под глазами темные круги, нос вытянулся.
– Конечно, я немного похудела… – признала она. – Как все…
– А ну, взвесьтесь-ка, благо весы рядом!
Баджи осторожно ступила на металлическую площадку, двинула гирьку к привычной цифре своего веса. Клювик упал вниз. Легкими толчками Баджи повела гирьку назад… Еще, еще. Аллах великий, в самом деле, какая же она стала легкая!
– С этого дня часть своего донорского пайка я буду отдавать вашей дочке. Не спорьте, сестра Баджи! У меня есть для этого достаточно оснований… – сказал Королев, бросив взгляд на весы.
