Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 50 (всего у книги 80 страниц)
Порой Баджи вспоминала, как было в ее жизни до того памятного дня, когда Саша остался у нее, и прошлое почему-то напоминало ей весну. А теперь, казалось, наступило в ее жизни лето.
Как любила Баджи именно эту пору – родное знойное азербайджанское лето! И всегда удивлялась она людям, особенно северянам, сетовавшим на жару. В стужу человек зябнет, простужается, ходит с красным носом. То ли дело тепло, летний зной! Какой может быть от них вред, если даже солнце переусердствует немножко в своей заботе о простывшей за зиму земле?..
Вот идет она с Сашей по улице, а навстречу им движется группа школьниц, учениц Саши.
– Здравствуйте, Александр Михайлович, здравствуйте! – радостно приветствуют они, словно не видели Сашу целую вечность, окружают его тесным кольцом, забрасывают вопросами.
Баджи лестно, что Саша пользуется любовью у своих учениц. Но беседа кажется ей чересчур затянувшейся, а тон, каким они говорят с Сашей, излишне фамильярным. Баджи хмурится, нетерпеливо переступает с ноги на ногу.
Расставшись со школьницами, Саша говорит:
– Шустрая эта высокая!.. Хорошенькая, не правда ли?
– Нет!.. – неожиданно отрезает Баджи.
– А эта рыженькая – понравилась?
– Тоже нет!..
Они молча продолжают путь.
– Уж не ревнуешь ли ты меня? – спрашивает Саша полушутя.
– К этим девчонкам?.. – Баджи пренебрежительно усмехается, равнодушно пожимает плечами…
Ревность!
Кто из смертных, в ком течет кровь, а не вода, не ощущал ее злых укусов?
Девочкой Баджи завидовала Фатьме, когда Хабибулла приносил той подарки, и было в ее зависти нечто похожее на ревность. Став женой Теймура, она ревновала его к той рыжеволосой с накрашенными щеками и золотыми зубами и заработала тогда за ревность тумаки. А ведь оба они – и Хабибулла, и Теймур – были ей ненавистны! Как же ей не ревновать того, кого она любит?
Баджи ревнует Сашу ко всем – к тете Марии, к Юнусу, к Натэлле Георгиевне, даже к Кюбре-хале.
– Ревность – наследие старого мира, пережиток собственнического строя, – укоряет ее Саша.
– Это так на лекциях говорят и в книжках пишут! – возражает Баджи. – А у меня ревность – в крови, вот здесь! – Баджи указывает на свое сердце, и в тоне ее Саша улавливает нечто вроде самодовольства.
– Ты настоящий Отелло в юбке!
– Кто любит – тот не может не ревновать! – упорствует Баджи.
– Ревность оскорбляет человека – того, кого ревнуют и того, кто ревнует.
Баджи в ответ машет рукой…
К этой теме они возвращаются не раз. Порой, теснимая доводами Саши, Баджи готова признать его правоту, но стоит ему день-два не появиться, как упрямая ревность вновь прокрадывается в ее сердце. И Баджи одолевают сомнения: может быть, он говорит так о ревности лишь для отвода глаз, а сам ту же песню поет не только ей?
«Пережитки собственнического строя?..»
Ему-то, Саше, хорошо, поскольку у него этих шайтановых пережитков, по-видимому, не водится. А что делать той, у кого они поедом грызут сердце?
ГорькийВсе вокруг говорили о Горьком: он сейчас здесь, в Баку!
Оказывается, Виктор Иванович встречался с Горьким еще лет тридцать назад, в Самаре. Горький работал тогда сотрудником «Самарской газеты», а Виктор Иванович был начинающим актером местного театра.
Встречаться им доводилось в одном скромном гостеприимном доме, где собиралась демократическая интеллигенция города – журналисты, врачи, адвокаты, педагоги, актеры, городские и земские деятели, «неблагонадежная» молодежь и даже ссыльные, каких в ту пору немало было в Самаре. Бывали в этом доме и писатели – Чириков, Скиталец, Гарин-Михайловский. Народу всегда набивалось до отказа. Здесь читали, играли в шахматы, дружески беседовали, горячо спорили, смеялись, пели. В конце вечера в маленькой столовой приветливо шумел самовар, на столе красовались две-три бутылки пива, селедка, отварной картофель, тарелка с чайной колбасой – на большее не хватало.
Как обычно, Виктор Иванович рассказывал мастерски, увлекательно, и картина провинциальной Самары девяностых годов и на ее фоне фигура молодого Горького живо представала перед слушавшими.
– Он ходил тогда в темной рубашке с кавказским пояском и вот таким движением отбрасывал свои длинные волосы, падавшие ему на лоб, – вспоминал Виктор Иванович. – У меня сохранилось несколько памяток о той поре – письма, фотографии, театральные афиши, и есть одна из них, которую я особенно ценю.
Виктор Иванович раскрыл принесенную с собой старенькую папку с надписью «Самара» и бережно вынул из нее ветхую, аккуратно подклеенную на сгибах газету.
Над одним из столбцов все увидели полустертую надпись карандашом:
«Славному Вите – величайшему и талантливейшему актеру современности – Иегудиил Хламида».
– Ну, это, разумеется, шутливое преувеличение, ибо величайшему и талантливейшему актеру современности едва исполнилось тогда двадцать лет и выступал он на театральных подмостках как профессиональный актер впервые, но в нашей компании в ту пору принято было изъясняться таким штилем, – пояснил Виктор Иванович.
– А при чем тут… Иегудиил Хламида? – удивленно спросила Баджи,
– Этим именем в ту пору подписывался в газете Алексей Максимович… – Виктор Иванович указал на отчеркнутые синим карандашом столбцы газеты: – Вот, здесь, как видите, небольшой рассказ Горького «Первый дебют». Он в свое время произвел на меня огромное впечатление, показался мне, начинающему молодому актеру, весьма поучительным… Впрочем, я думаю, что рассказ этот не устарел и сохранил известное значение и поныне.
– Прочтите его нам, Виктор Иванович! – попросил Гамид.
Это был рассказ о молодой актрисе-дебютантке, мечтавшей о том, как она выйдет на сцену и просто, без ложного пафоса произнесет слова своей маленькой роли. Слушая, публика будет думать: «Как это верно! Вот истинное искусство! Вот как надо изображать жизнь души!» Но когда настал день спектакля, девушка почувствовала, что зрители смотрят на нее лишь с любопытством людей, жаждущих развлечения, и что между ними и ею не может возникнуть духовной связи. Она скомкала свою роль, проговорила слова, лишив их смысла…
Печальный рассказ!
Какое счастье для актрисы, что теперь не те времена, не те зрители, не тот театр! Об этом свидетельствовал спектакль «Визирь Сарабского ханства», это подтвердила «Тетка Чарлея».
– Виктор Иванович, дайте мне этот рассказ на денек, – попросила Баджи, когда Виктор Иванович, аккуратно сложив газету, собирался спрятать ее в папку «Самара». – Мне хотелось бы еще раз прочесть его.
Виктор Иванович помедлил, словно не решаясь даже на день расстаться с тем, что он так бережно хранил в течение трех десятков лет, но, взглянув в просящие глаза Баджи, протянул ей ветхий, подклеенный на сгибах листок старой самарской газеты…
В тот же день Баджи узнала, что с Горьким встречалась и Натэлла Георгиевна – много лет назад, девочкой.
Она жила тогда в Тифлисе на так называемой Вэре, и там, у соседей, снимал комнату какой-то веселый русский человек. Он помогал няньке Матрене на кухне и забавлял веселыми выдумками маленькую долг, хозяйки, тезку Натэллы – Наташу. Лишь несколько лет спустя, став взрослой девушкой, Натэлла Георгиевна узнала, что этот веселый высокий русский человек был Горький…
Было в тот день о чем рассказать и Юнусу – ему привелось участвовать в беседе Горького с промысловыми рабочими, давать пояснения о глубоких насосах.
Приятно и лестно было услышать, как Горький, внимательно наблюдая за выплескивающейся струйкой нефти, одобрительно и многозначительно пробасил:
– Настоящее жидкое золото!
Что ж, с этим нельзя было не согласиться. Но затем пришлось с Горьким и поспорить, когда тог сказал:
– Вижу, товарищи, как стихия работает на вас: вот сидит и подремывает смазчик, а эта качалка-богомолка кланяется, кланяется и дает нефть.
Стихия работает, а смазчик подремывает? Если бы так! Нет, дорогой товарищ Горький, он, Юнус, сам не один день проработал подле этих глубоких насосов и хорошо знает, что смазчику некогда дремать. Слов нет, глубокие насосы – не желонки, с ними рабочему легче, но до дремы еще далеко!
Обо всем этом Юнус рассказал сестре, приехав к ней в тот же вечер в город, – не терпелось ему поделиться о встрече с Горьким.
– И в Доме культуры он был, в библиотеке, у Сато! – сообщил Юнус.
– Ну, а как с ним держалась Сато? – поинтересовалась Баджи. – Не струсила?
– Ничуть!.. Сама провела его к полкам и только все извинялась, что его книги очень затрепанные, – ответил Юнус таким тоном, как если б сам присутствовал при этой встрече.
– А Горький – что?
– Сказал, что это хорошо, когда книги затрепанные: значит – читают! Ну, тут Сато совсем расхрабрилась и от имени библиотеки заявила: нужно, чтоб в библиотеку поступало больше новых хороших книг, а они-то уж здесь не залежатся, быстро станут затрепанными!
– А Горький – что?
– Засмеялся, сказал, что Сато права!
Еще вчера собиралась Баджи съездить на промыслы– посмотреть, хорошо ли брату живется с молодой женой. Хотя, если судить по его счастливому лицу, едва он произносит имя Сато, пожалуй, и ездить туда незачем. Любит, любит он свою книжницу Сато!
– А каков Горький собой? – полюбопытствовала Баджи.
Она, конечно, видела его фотографии в газетах, но разве по этим снимкам составишь представление о человеке? Вспомнить, как однажды изуродовали ее самое, – превратили в старую мегеру!
– Каков он собой?.. Как тебе объяснить? Высокий, худой. Фигурой вроде как наш отец… С усами.
– Старый?
– Не похоже на то, хотя и не молодой.
– Наверно, очень важный?
– Простой! Вроде Сергея Мироновича. Видать, хороший человек. Алексей Максимович всем нашим пришелся по душе!
Баджи улыбнулась: с чего это брат называет Горького по имени-отчеству, словно старого своего знакомого, – видел-то он писателя всего лишь один раз? Уж не хочет ли он выставить себя перед сестрой в лучшем свете?
Все вокруг говорили о Горьком – где только не побывал он за эти три дня, любознательный, неутомимый!
Был он на промыслах, и на нефтеперегонных заводах, и на знаменитой отвоеванной у моря Бухте Ильича. Ездил он и на северный берег Апшерона, наблюдая по пути за военной игрой у горы Степана Разина, куда, но преданию, три века назад добрался удалой донской казак. Был Горький и на заседании Бакинского совета, и в детских яслях, и на встречах с писателями и рабкорами.
Все вокруг говорили о Горьком – этот Горького видел, тот с Горьким беседовал, этот был у него в гостинице и пил с ним чай, а к тому писатель сам пришел в гости и играл с детьми.
Впрочем, кое-кто, наверно, привирает – хвастуны и врали на земле еще не перевелись! И только она, Баджи– если говорить правду, – в глаза не видела Горького: только с ней он не беседовал, и не была она у него в гостинице, и не пила с ним чаю, и сам Горький не был у нее в гостях. И она не называет его, как своего старого знакомого, по имени-отчеству, Алексеем Максимовичем, – нет у нее к тому, увы, никаких оснований!
Алексей МаксимовичНо вот разнесся слух, что Горький будет присутствовать на торжественном заседании, посвященном шестой годовщине нового азербайджанского алфавита, – в городском Доме культуры.
Баджи радостно хлопнула в ладоши: ей повезло! С неделю назад среди ряда других работников театра она получила пригласительный билет на это заседание. Уже само приглашение казалось немалой честью, а тут еще – Горький!
Когда Баджи и Телли подошли ко Дворцу культуры – зданию бывшего «Исмаилие», – у входа толпилось множество людей. Далеко не все, как видно, имели пригласительные билеты, но всеми правдами и неправдами стремились пробраться внутрь.
Среди толпы выделялась группа девушек азербайджанок с книгами и портфелями в руках, по виду – студентки. Завидя молодых актрис азербайджанок, девушки весело приветствовали их по имени.
– Они уже знают нас по сцене! – самодовольно шепнула Телли и театральным жестом помахала девушкам в ответ.
– Надо бы им помочь пройти! – сказала Баджи, бросив озабоченный взгляд на контроль и милиционеров у входа, пытавшихся сдержать натиск людей.
Уговорить, перехитрить контроль для Баджи не составляло, впрочем, особого труда: она наловчилась в этом, когда была активисткой женского клуба и особенно студенткой техникума – в ту пору она умудрялась на два-три билета провести в театр, на концерт, в кино с десяток подруг и знакомых.
Баджи мигнула девушкам, и те поняли ее. А спустя минуту, пробившись внутрь здания и наспех поблагодарив Баджи, они с веселым шумом устремились вверх по лестнице, устланной коврами, в большой, залитый светом зал и заняли первые ряды.
Многие места, судя по бумажкам, предусмотрительно положенным на спинки кресел, были, очевидно, для кого-то предназначены, но молодежь это не смущало.
Зал быстро наполнялся, и вскоре один за другим стали появляться законные претенденты на эти места. Безбилетные девушки-студентки смущенно привставали в готовности освободить кресла. Телли делала вид, что не имеет к ним никакого отношения: то, что могут позволить себе студентки и что проделывала она сама, будучи ученицей техникума, не подобает актрисе. Но Баджи жестами и мимикой удерживала девушек на месте: не уступайте, авось, сойдет!
Вот в дверях зала появился Хабибулла, прошмыгнул куда-то вперед. Баджи вспомнила, как лет десять назад в этом же зале, на «чашке чая», угодливо юлил он среди столиков богачей. Всегда и всюду поспевает он, этот пролаза.
А вот показалась высокая, статная фигура. Газанфар! Зал был уже полон, и Газанфар глазами искал свободное местечко. Баджи едва не кинулась ему навстречу – как не уступить место такому человеку, как Газанфар! Эх, если б не эти безбилетные девицы, которых она опекает и которых ни на миг нельзя оставить одних!
Подошел незнакомый красивый мужчина в сером, тщательно выутюженном френче со значком ЦИКа на груди.
– Это, кажется, места для гостей? – спросил он нерешительно.
Баджи смутилась. Но взгляд мужчины показался ей добрым, приветливым, и она в ответ лукаво спросила:
– Извините, товарищ, а разве мы – не гости?
Теперь на мгновение смутился мужчина.
– Да, пожалуй… – сказал он, кротко улыбнувшись, и отошел.
Баджи проводила его взглядом. Как-то неловко получилось с этим человеком! Она успокоилась, когда он, побродив по залу, нашел себе наконец хорошее место.
Потом подошел еще один мужчина – тучный человек в добротном синем костюме с пухлым желтым портфелем в руке – и стал настойчиво требовать, чтоб освободили его место.
Баджи с укором сказала:
– Пора бы вам, товарищ, приобрести уважение к женщинам и не тревожить их, когда они сидят!
В ответ мужчина вытащил из портфеля какой-то документ, стал раздраженно размахивать им перед лицом Баджи. При этом его шея под высоким крахмальным воротничком побагровела.
– Скоро мужчинам от вас совсем не станет житья! – пробурчал он.
Глаза Баджи сузились: вот ты, оказывается, какой! Она еще глубже уселась в кресло и, небрежно отмахнувшись от документа, безмятежно сказала:
– А нам и без ваших бумажек хорошо!
Когда же мужчина в гневе удалился за распорядителем, стремясь добиться своего, Баджи с усмешкой бросила ему вслед:
– Попробуйте нас отсюда согнать!
Нет, никто не согнал с занятых мест ни Баджи, ни Телли, ни безбилетных девушек-студенток, и, потеснившись, все в конце концов как-то разместились, даже почетные гости. А Горький уже стоял на трибуне.
Ах, Юнус, Юнус! Ну и описал же ты своей сестре Горького! Совсем, оказывается не такой он, каким она представляла себе его но твоим рассказам, хотя и верно, что он высокий, худой и фигурой напоминает Дадаша.
Взволнованным, задушевным и странным для слуха Баджи окающим говором обращался Горький с трибуны к переполненному, затаившему дыхание залу:
– Я принадлежу к людям, которые, как все вы или большинство из вас, верят, что духовные средства человека, его стремления к лучшему непобедимы и что эти стремления приведут его к справедливой и красивой жизни на земле. Сила, которая возникает из среды трудового народа, велика – она ломает все старые предрассудки и освобождает от того, что крепило старый мир.
Горький внимательно оглядел зал, словно ища кого-то, пристально всмотрелся в первые ряды, и Баджи показалось, что он остановил свой взгляд на ней.
– Я вижу здесь освобожденных женщин азербайджанок, – можно ли было об этом мечтать пятнадцать – двадцать лет назад?
Баджи слушала, и мысль ее напряженно работала… Пятнадцать – двадцать лет назад? Да ведь даже десять лет назад, во время «первого общекавказского съезда мусульман», когда она, девочкой, пришла сюда с Хабибуллой за ковриком Шамси, в зале были только мужчины, а женщинам милостиво разрешалось тесниться на хорах, в третьем этаже. Она, Баджи, все это хорошо помнит, как если б это было вчера.
– Вы слишком погружены в будничную работу и поэтому ее недооцениваете, – звучал голос Горького с той самой трибуны, с которой тогда, десять лет назад, губернский казий мулла Мир-Джафар-заде мрачным, низким голосом вещал о том, что присутствие азербайджанок на съезде противоречит корану и является преступлением. – А ведь вы заняты животворящим трудом! – продолжал Горький. – То, что делаете вы сегодня, – завтра, послезавтра будут делать все народы на Востоке. Вот здесь начинается действительно мировая культура, – ведь вы становитесь первой волной, мощным новым движением, потрясающим народы!
«Первой волной? Мощным движением?..»
Да ведь это о ней, о ее брате Юнусе, о Газанфаре, о всех ее друзьях говорит сейчас Горький!
Баджи слушала, и окающий волжский говор, вначале казавшийся странным и чуждым, мало-помалу становился для нее незаметней и наконец совсем исчез.
– Будущая история великолепными словами напишет о том дне, когда ваш народ так решительно и смело сорвал с цепи ненужную обузу чужого ярма, мешавшего вам говорить и чувствовать. Много радостного видел я за последнее время, но эта минута – потрясающая, это одна из великих минут.
Весь зал громко зааплодировал, и особенно громко хлопали в ладоши женщины азербайджанки, за те добрые слова, какими с недавних пор стали их баловать и какими так щедро одарил их сейчас с трибуны этот высокий русский человек. Баджи старалась хлопать громче всех,
Горький вынул из кармана платок… Что такое?.. И у самой Баджи на глаза навернулись слезы…
Беседа с Горьким продолжалась и во время перерыва заседания – в кулуарах.
Протиснувшись сквозь плотное кольцо людей, окружавших писателя, Баджи услышала знакомый скрипучий голос.
Так и есть: все тот же пролаза Хабибулла! Он уже успел завладеть вниманием Горького и, стараясь снискать его расположение, развивал мысль, что основное дело советской литературы – обличать пороки людей, сурово их судить.
Ему не повезло: выслушав, Горький спокойно заметил:
– Литература наша, милый человек, – не знаю, как ваше имя, – не трибунал. Она должна воспитывать людей, а не наказывать их.
Хабибулла продолжал настаивать на своем, и Горький с ноткой досады воскликнул:
– Да поймите вы, что если человеку все время твердят: «ты дурен, ты дурен», ничего хорошего из этого получиться не может! Этим вы становитесь на позицию буржуазной литературы, которой, поймите, выгодно выставлять человека мерзавцем, чтоб держать его в угнетении. А ведь вы находитесь здесь не в окружении врагов, а среди своих товарищей. Не так ли?
Он кивнул на окружавших его и Хабибуллу людей, остановил свой взгляд на Баджи, словно в ожидании ответа, и Баджи с горечью подумала: если б он знал, на кого тратит свои золотые слова!
Как хотелось Хабибулле высказать все, что он думает, начистоту! Но осторожность взяла верх. И лишь когда Горький покинул вестибюль, он решился сказать:
– Максим Горький – крупный писатель, об этом уже много говорилось, но, если быть откровенным, нужно признать, что для нас, для азербайджанцев, он мало понятен, мало доступен.
Хабибулла говорил с плохо скрываемым раздражением – разговор с Горьким оставил в нем чувство неудовлетворенности, обиды, и его давняя антипатия к Горькому, как к писателю, усугубилась неприязненным чувством к Горькому, как к человеку.
Где-то рядом послышался удивленный голос Гамида:
– Алексей Максимович мало понятен? Мало доступен? Да ведь в нашем театре уже третий год с явным успехом идет «На дне»! Мы считаем эту пьесу вкладом в наш репертуар. Кто, как не вы, Хабибулла-бек, работник управления театрами, Наркомпроса, должны были бы это хорошо знать!
Гамид говорил не без яда. Глаза Хабибуллы вспыхнули злым огоньком. Он, Хабибулла-бек, уже не раз сталкивался с этим неприятным молодым человеком на диспутах об искусстве в техникуме. И вот теперь этот бойкий малый, попав на работу в театр, возомнил о себе невесть что и задирает его, стремясь вновь скрестить оружие? Что ж, он, Хабибулла, готов принять бой!
– «На дне» – неплохая пьеса, она обошла ряд театров, имела в свое время известный успех, – начал Хабибулла. – Но насчет того, что она, как вы выражаетесь, подлинный вклад в репертуар нашего театра, – в этом я позволю себе усомниться.
– Интересно узнать – почему?
– Очень просто! Четверть века назад Максим Горький обратил внимание на такое явление, как русское босячество. К слову сказать, русский босяк не имел ничего общего ни с французским апашем, ни с итальянским камористом, ни с любым другим представителем этого типа людей. Появились у Горького рассказы – «Макар Чудра», «Челкаш», «Мальва». А потом писатель свел воедино все, что им было написано о босяках, и получилась пьеса «На дне». В ту далекую пору русское босячество было интересным явлением, пьеса нравилась публике. Но, скажите на милость, какой интерес может представлять такая пьеса теперь, спустя четверть века, да еще для нашего советского азербайджанского зрителя? Впрочем, даже четверть века назад в России многие считали пьесу неудачной.
Гамид не перебивал. Казалось, он хотел дать Хабибулле высказаться до конца с тем, чтоб опровергнуть все сказанное одним ударом. По-видимому, такая минута наступила.
– Кто же считал «На дне» неудачной пьесой? – спросил он.
– Ну, хотя бы виднейший русский писатель Мережковский, – помедлив, ответил Хабибулла.
– Вот именно, что Мережковский – этот реакционер и мракобес! И считал он так потому, что «На дне» – пьеса не о русских босяках, как вы полагаете, а о ненависти к рабству, о гордости свободного человека, об обреченности капиталистического общества, о надвигающейся победе пролетариата! А все это было чуждо и ненавистно Мережковскому и, напротив, понятно и близко нашему советскому азербайджанскому зрителю!
Послышались голоса:
– Правильно, молодой человек!
– Верно!
– Совершенно справедливо!
И Баджи, вспомнив, что говорил Горький с трибуны, невольно кивнула головой…
Горький давно покинул Дом культуры, но разговор о нем еще долго не умолкал.
А спустя несколько часов, поздно ночью, на вокзале, к поезду, отправляющемуся в Тифлис, снова собралось множество народа – писатели, актеры, рабочие, студенты.
На перроне, среди провожающих, тесным кольцом окруживших Горького, была Баджи. Как и многим другим, ей хотелось быть к нему поближе, заговорить с ним, услышать ответное слово. О чем? Она сама ясно не знала.
Но вот послышались звонки, люди на перроне засуетились, заволновались. Откуда-то издалека донесся паровозный свисток, залязгали вагонные сцепления, и поезд тронулся. Стоя на площадке, заполненной цветами, Горький протягивал руки к людям, шагавшим рядом с поездом, словно не в силах был расстаться.
– До свидания, товарищ Горький!
– До свидания, Алексей Максимович!
– Счастливого пути! – неслось вслед с перрона.
Поезд стал набирать скорость. И вдруг будто что-то подтолкнуло Баджи – она ускорила шаг, побежала, стараясь не отстать от поезда. Поровнявшись с площадкой, на которой все так же, с протянутыми руками, стоял Горький, она замахала платком и неожиданно для себя громко крикнула:
– До свидания, Алексей Максимович, до свидания! Счастливого пути!
