Текст книги "Младшая сестра"

Автор книги: Лев Вайсенберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 80 страниц)

Мазутник

Бедная Сара не нашла средств, чтобы излечиться от малярии.

Лицо ее стало совсем желтым. Некогда пышная грудь отвисла, как у старухи, живот вздулся. Быстрые живые глаза совсем потускнели. Куда девалась красота бедной Сары?

А ведь Сара, бесспорно, была красавицей! Дадаш отдал все до гроша, чтобы взять ее в жены. И она была ему женой семнадцать лет, пока аллах не взял ее к себе на небо.

Земная жизнь Сары была полна невзгод и горя, но, видно, там, на небе, Саре был уготован рай, потому что она была, в сущности, хорошей женщиной – вкусно готовила мужу обед, порой одаряла лаской, родила мужу сына-первенца.

Мертвая Сара лежала в гробу.

Баджи следила, как малолюдная процессия с двумя высокими фигурами, отца и брата, впереди скрылась за поворотом. Много дней ожидали ее, эту страшную гостью – смерть, и пот явилась она незримо и унесла в дальний путь спящую мать. Тоска сжала сердце Баджи, из глаз хлынули слезы.

Пусто, тихо было теперь в комнате. Лишь затхлый запах тряпья и чеснока напоминал о той, кого навсегда увезли за ворота, кто больше не стонет: «Мне жарко, мне холодно, дай пить».

Баджи перебралась на место матери: она знала – здесь, у окна, прохладней в летнее время; подстилка здесь более мягкая; отсюда, сидя на корточках перед низеньким подоконником, удобней наблюдать улицу и пустырь. Прекрасное место было у матери – зачем она покинула его?

Спустя неделю, когда Баджи сидела на новом месте, мастеря из лоскутков платье для куклы, вошел Дадаш в сопровождении Таги.

– Иди на старое место, здесь будет спать Таги, – сказал Дадаш. – Он будет теперь жить вместе с нами… Если спросят, кто такой Таги, скажешь: дядя. И называй его дядей.

Баджи сложила свои пожитки и вернулась на старое место у двери.

Зачем привел Дадаш мазутника в свой дом?

Дадаш жалел бездомного Таги. К тому же, как не использовать освободившийся угол в комнате, в которой остались жить всего два человека и девчонка? В фирменных домах, правда, запрещалось пускать к себе квартирантов и угловых жильцов, и приходилось, слегка покривив душой, представлять заводской администрации жильца как родственника. Так было принято поступать, а если квартирохозяин был на хорошем счету у администрации, на это смотрели сквозь пальцы.

«Говоря по справедливости, разве есть для кого-либо вред от этого?» – рассуждал Дадаш.

Торговаться Дадаш не умел и сдал мазутнику угол дешево. Это был скорее гуманный, нежели коммерческий акт.

Сидя на старом месте у двери, Баджи разглядывала Таги. Он, как всегда, был в отрепьях, руки его были разъедены сточными водами и нефтяными отходами всех видов. Нехитрое оборудование – ведра, тряпка и коромысло – находилось при нем.

Называть Таги дядей?

Что-то волнующее, заманчивое таилось для Баджи в слове «дядя», почти столь же прекрасном, как слово «брат». Рожденное, взлелеянное рассказами отца о дяде Шамси, оно неизменно сочеталось с именем Шамси, вызывало представление о собственном доме с зеркалами на стенах, с райскими гуриями на потолке, с мягкими коврами на полу. Дядей также был для Баджи и Газанфар, доставлявший ей столько веселых, радостных минут; дядей был для нее и покойный машинист Филиппов, не пропускавший случая погладить ее по голове или сунуть ей в руку конфету.

Но вот Баджи навязывали в дяди жалкого углового жильца, приказывали ей называть дядей мазутника Таги! Баджи была оскорблена в своих лучших чувствах. Она невзлюбила Таги.

Больше всего Баджи ненавидела его ведра.

Таги проносил их на завод во время вахты Дадаша, обычно в сумерках, чтобы не привлекать внимания, не задерживаясь проходил в комнату Дадаша и ставил их у двери – не совать же грязные ведра под нос хозяину или его первенцу. Ведра протекали, и нередко случалось, что за ночь к подстилке Баджи подбиралась темная жирная лужица. На смену чесночному смраду пришел запах нефти. Баджи не упускала случая сорвать на ведрах свою досаду на Таги – она пинала их ногами. Ведра жалобно громыхали.

Соседи знали, что мазутник не брат и даже не родственник Дадаша, но живя с Дадашем в ладу, не доносили администрации. Знал об этом и Теймур – старший охранник, в обязанность которого входило следить за порядком среди жильцов первого коридора – там, где жил Дадаш, – но он не притеснял сторожа, опасаясь, что и у того найдется что порассказать о ночных сделках старшего охранника с владельцами ловушек на пустыре.

Однажды Баджи столкнулась на улице с Теймуром.

– Это кто у вас там живет? – спросил Теймур, желая дать понять Дадашу через Баджи, что и Дадаш не безгрешен.

– Дядя! – не колеблясь, солгала Баджи.

– Хороший же у тебя дядя, – покривился Теймур, – мазутник!

Удар попал в цель. Баджи хотела сказать, что дядя ее – Шамси, ковроторговец, и что другой дядя – Газанфар, а мазутник Таги – угловой жилец и чужой. Она знала, что Таги тогда выгонят из фирменного дома, из комнаты отца, и она снова займет хорошее место у окна. Но она боялась ослушаться отца.

– Хороший! – упрямо сказала Баджи.

– А ты любишь своего дядю? – подзадоривал ее Теймур.

– Люблю! – прошептала Баджи, чувствуя, что задыхается.

– Может быть, ты и меня полюбишь? – усмехнулся Теймур, оглядывая ее с головы до ног так, как оглядывал ее халвачи.

Баджи повернулась и убежала…

В свободное время Дадаш и Таги сидят за чаем. Баджи им прислуживает. Не так это просто: за чаем кроткий Дадаш становится властительным ханом – капризным и требовательным.

Склонившись над кухонной плитой, следит Баджи, чтоб чай не перестоял. Летом, прежде чем появится на поверхности воды первый пузырек, немало капель пота надает с лица Баджи на раскаленную плиту и, шипя, испаряется. Зимой ветер выбивает из плиты огонь, он пышет через чугунные плитки прямо в лицо. Нередко форсунка наполняется до краев, горящий мазут переливается на пол, жильцы вбегают в наполненную дымом кухню, забрасывают огонь песком. Дадаш уже не раз обращался к заведующему, чтобы тот приказал исправить плиту, но заведующий неизменно отвечал:

– Плита в порядке. Незачем раскручивать вентили. Льете мазут, как воду, – благо бесплатный.

Дадаш уходил, покачивая головой: нет, плита не в порядке…

Как заправский чайчи, споласкивает Баджи стаканы крутым кипятком, с грохотом вращая их на блюдечке, решительным движением наполняет чаем, спешит в комнату, неся на подносе стаканы, из которых валит пар: холодный чай – это не чай!

Баджи ставит поднос между отцом и Таги, сидящими посреди комнаты на паласе. Она горда, когда с требовательных уст Дадаша срывается одобрительное:

– Хороший чай!

В ожидании, пока опорожнятся стаканы, Баджи слушает разговор. Несловоохотливый Дадаш стал после смерти Сары совсем молчаливым. Таги, напротив, говорит много, и, слушая его, Дадаш изредка вставляет:

– Так делала Сара… Так говорила Сара… Сара это любила…

Едва Дадаш произносит имя Сары, Таги тотчас заговаривает о другом – о чем-нибудь смешном, веселом.

– Угадай! – говорит Таги с хитрой улыбкой. – Идет месяц, идет год, день и ночь в дороге. Что такое?

Дадаш почесывает лысину. Что-то знакомое чудится ему в загадке, а вот, поди ж ты, не угадать!

«Вода!» – знает Баджи. Знает не потому, что ей самой удалось разгадать, а потому, что запас загадок Таги ограничен, и Таги повторяет одну и ту же загадку по многу раз, рассчитывая на слабую память Дадаша. Баджи, однако, не смеет ответить и только шевелит губами, точно желая помочь отцу в затруднении.

– Вода! – говорит наконец Таги, сжалившись над Дадашем.

– Правильно! – не то с одобрением, не то с досадой соглашается Дадаш: он вспоминает, что слышал от Таги эту загадку уже не раз.

– Угадай! – предлагает Таги снова. – С горы идет, как гора; руки похожи на ветви; наклоняется воду пить; ржет, как осел. Что такое?

Дадаш тянется рукой к лысине.

– Арба! – выпаливает Баджи, не удержавшись.

– Ай, молодец! – ударяет в ладоши Таги и смеется.

Рука Дадаша медленно опускается.

– Посмей еще раз вмешаться!.. – грозит он дочери.

Баджи хватает поднос с пустыми стаканами и убегает.

– Что такое, – загадал однажды Таги: – нефтепромышленник, а сам, как осел, тащит на себе резервуары?

Дадаш мучительно думает. Задумывается и Баджи – эту загадку она слышит впервые.

– Это я! – говорит Таги, с шутливой важностью тыча себя рукой в грудь. И так как взгляды Дадаша и Баджи выражают недоумение, он поясняет: – А вон мои резервуары… – он указывает рукой на мазутные ведра.

Взгляд Баджи следует за рукой Таги. Ведра, как обычно, стоят между ее подстилкой и дверью; вокруг – темные жирные пятна; тут же тряпка и коромысло.

«Нефтепромышленник, а сам, как осел, тащит на себе резервуары…»

Баджи пристально смотрит на ведра, на тряпку, на коромысло. И вдруг Баджи осеняет: верно, верно!

И тут же ей становится ясным, что Таги ненавидит свои ведра не меньше, чем она. Она весело вскрикивает и бьет в ладоши.

– Всюду сует девчонка свой нос! – ворчит Дадаш: он считает, что Баджи помешала ему разгадать загадку.

Филипповы

Второй коридор был отделен от первого только дощатой перегородкой, но там, за тонкими досками, был словно иной мир: там жили тетя Мария и Саша.

Год назад от несчастного случая, происшедшего по вине администрации, погиб машинист Филиппов. Тетя Мария не сразу подала иск. Стремясь задобрить вдову, администрация предоставила ей место экономки в заводской конторе, оставив жить в фирменном доме.

Тете Марии вручили ключи от шкафа с чайной посудой и полотенцами, и когда раздавался обеденный гудок, она разносила конторщикам чай и завтрак. Вскоре, когда истек срок для подачи иска, тете Марии пришлось уступить одну комнату старшему охраннику, жившему до этого в первом коридоре; во второй комнате она осталась жить со своим сыном Сашей.

В тот день, когда умер машинист Филиппов, пришел к заплаканной тете Марии Дадаш и сказал, что хотя он знает, какой золотой человек был машинист Филиппов, и что он, Дадаш, по сравнению с ним песок, пыль, он, Дадаш, готов сделать все, чтоб быть сироте полезным чем-нибудь. И, склонившись, он прижал к сердцу Сашу, как сына.

А затем вот смерть явилась и в дом Дадаша.

Часто ходили друг к другу Юнус и Саша. Они были сверстники, друзья. Редко говорил Саша о покойном отце, еще реже Юнус – о матери. Каждый таил боль в сердце.

– Играй с Сашей, как с братом, – приказывал Дадаш сыну. Но излишне было говорить об этом – мальчики были неразлучны.

Баджи смотрела на Сашу и всегда удивлялась, какие у него светлые волосы. Она знала, что волосы у русских людей светлые, и всякого с такими волосами считала русским, но столь светлых, как у Саши, ей еще никогда не доводилось видеть – вот разве что у тети Марии.

При жизни Сары тетя Мария казалась Баджи далекой, чужой; она жила во втором коридоре, она была женой машиниста. Но после того как матери не стало, тетя Мария словно приблизилась. Глаза у тети Марии были синие, щеки – белорозовые, нос – слегка вздернутый. А у матери глаза были карие, щеки – смуглые, матовые, нос – прямой. Почему же напоминала тетя Мария покойную мать? Почему хотелось Баджи подойти к тете Марии, стать подле нее, уткнувшись в ее фартук, в колени?

Баджи приходила во второй коридор, стучалась в дверь к тете Марии. Все в доме Филипповых было не таким, как в доме отца: здесь стояли кровати, стол, шкаф.

Хозяйка усаживала гостью на стул. Непривычно, но интересно сидеть на стуле! Баджи старалась сидеть спокойно: тетя Мария не любит, когда ерзают, если ж сидеть спокойно и наблюдать, как тетя Мария возится по хозяйству, можно заслужить вкусный кусочек.

А вот и книжная полка и над ней – две фотографии. На одной – машинист в машинном отделении среди рабочих, на другой – среди тех же людей дома, за столом, уставленным тарелками и стаканами. И тут и там машинист выглядит очень молодым, и хотя фотографии от времени выцвели и потускнели, Баджи безошибочно различает его среди других.

Книжная полка… Покойный Филиппов был человек умный, бывалый, к нему приходили потолковать о жизни, посоветоваться, попросить книгу. От него-то и получил Газанфар книжку рассказов Горького и прочел «Песнь о Соколе», которую пересказал Дадашу.

Здесь, подле книжной полки, нередко сиживал машинист Филиппов с одним странным человеком. Одет был тот человек не по-рабочему. У него была темная бородка, глубокие внимательные глаза, темные, красиво очерченные брови. Звали его обычно Степан Георгиевич, но иногда называли товарищ Степан.

– Кто он такой? – спросил однажды Юнус Сашу, провожая взглядом Степана Георгиевича, идущего к машинисту.

Саша ответил не сразу.

– Это наш друг… – вымолвил он наконец, но по тону его Юнус понял, что Саша о чем-то умалчивает, и не стал больше расспрашивать.

Однако в другой раз, когда Юнус завел речь о том, как трудно стало жить отцу из-за дороговизны, Саша в ответ сам напомнил ему о странном госте:

– Степан Георгиевич говорил, что плохо мы живем потому, что работаем не на себя, а на хозяев… И еще он говорил, что наступит время, когда не будет хозяев и рабочие люди сами будут пожинать плоды своих трудов.

– Сами, что ли, станут вроде хозяев? – удивился Юнус.

– Так выходит.

– Было б неплохо!.. Только вряд ли такое может быть.

– Почему?

– Какой же хозяин отдаст рабочим свой завод или промысел?

– Это верно, что не отдаст. Вот Степан Георгиевич и говорит, что рабочие должны эти заводы и промысла взять сами.

– Взять сами? – Юнус хмуро улыбнулся: – Попробуй-ка, возьми!

– А что, рабочие, по-твоему, такие слабые? – задорно спросил Саша.

Юнус вспомнил, как говорил Газанфар о море, о ветре и о соколе, который поднялся высоко в небо.

– Хотел бы я, чтоб они были сильны!.. – ответил он.

Спустя несколько дней друзья проходили мимо

большой текстильной фабрики. Трубы ее не дымили, у ворот толпились рабочие.

– Бастуют! – промолвил Саша. – Требуют прибавки… Говорят, забастовка уже кончается – рабочие победили! – Гордость звучала в голосе Саши, словно в победе этой была и его доля.

В другой раз, гуляя, друзья очутились на набережной.

Бухта в тот день выглядела необычно: куда девались длиннотелые нефтеналивные суда, неторопливо бороздившие воды бухты? Куда девались суетливые баркасы? Куда исчезли дымы пароходных труб и шипящие белые струи пара у бортов? Все суда стояли на приколе, лишенные жизни, и только на пристанях, где толпились моряки, было шумно и беспокойно.

– Наверно, и здесь бастуют, – заметил Юнус.

Саша кивнул:

– Это команды моряков торгового флота. Говорят, что и здесь бастующие скоро победят.

Юнус вслушался в беспокойный гневный шум, доносящийся с пристаней. Казалось, шумит и волнуется само море.

И Юнус понял: слабы рабочие люди только тогда, когда действуют в одиночку, и сильны, когда действуют сообща…

Баджи сидит на стуле рядом с книжной полкой. Керосиновая лампа освещает обеденный стол, за которым, склонившись над толстой книгой, сидят рядом Саша и Юнус. Баджи видит освещенные лица юношей.

«Кто из них лучше?» – сравнивает Баджи, и, как всегда, во всем она отдает предпочтение брату.

Саша ей тоже нравится: он добрый, он не прогоняет ее, не улюлюкает, не кидает ей вслед камни, как мальчишки с пустыря. Впрочем, может быть, он поступает так потому, что боится Юнуса? Саша ей нравится, но брат, брат красивее, умнее, смелее всех на свете!

Баджи знает, что в книгах есть картинки, на которых нарисованы дома и растения, люди и звери, каких она еще никогда не видела. Она узнала об этом из книги брата, заглядывая ему через плечо – украдкой, словно воруя глазами чужое добро.

Вот и сейчас Баджи хочется заглянуть в толстую книгу, лежащую на столе, – картинок там, наверное, столько, что не пересчитать! Но она сдерживает себя, опасаясь вызвать недовольство брата, – он не любит, когда она мешает ему разговаривать с Сашей.

Толстая книга, лежащая на столе, для Баджи недоступна. Но, может быть, можно заглянуть в какую-нибудь другую – из тех, что на полке? Как много там книг – толстых, тонких, больших, маленьких!.. Что, если взять самую тонкую, самую маленькую? Никто не заметит!

Баджи берет с полки книжку – самую тонкую, самую маленькую, перелистывает ее.

Баджи видит на картинках: вот солдата ведут в цепях; вот солдат обнимает женщину; вот солдат бросается в воду, а женщина, подняв руки, плачет на берегу.

В непривычных к книгам руках Баджи листы мнутся, на обложке появляется липкое пятно. Раз! – неловким движением надорван лист.

– Ну нет, Баджишка! Ты мне здесь книг не пачкай! – слышит Баджи голос Саши, и книжка исчезает из ее рук.

Баджи сидит на стуле рядом с книжной полкой. Она видит освещенное лампой лицо Саши, вернувшегося к столу. Он кладет тонкую книжку на стол рядом с толстой и снова оборачивается к Юнусу.

«Он такой же, как все!» – думает Баджи разочарованно.

Теймур

Однажды, преследуемая мальчишками, Баджи забежала во второй коридор – здесь, у тети Марии, ее спасение.

Баджи рванула дверь… Аллах великий!.. В незнакомой комнате, за столом, уставленным бутылками и едой, сидели Теймур и околоточный надзиратель. Оказывается, Баджи впопыхах ошиблась дверью. Она хотела выбежать, но не решилась: мальчишки, наверно, подстерегают ее в коридоре, чтобы убить.

– Что за кукла? – спросил околоточный.

– Дадашкина дочка, сторожа, – ответил Теймур, пренебрежительно махнув рукой.

Оба были изрядно пьяны.

Старшему охраннику надлежит согласовывать свою деятельность с околоточным надзирателем, который, наряду с заводской администрацией, является его начальством. По местному обычаю, подчиненный время от времени вручает начальнику «пешкеш» – подарок, иногда в форме угощения.

Теймур в этот день вручал околоточному «пешкеш». Стоя в дверях, не решаясь двинуться ни вперед, ни назад, Баджи наблюдала. Какая красивая комната у Теймура! Ковер на полу, ковер на стене, на нем два скрещенных кинжала. На другой стене – большая красивая картина, красивей, пожалуй, чем у тети Марии: в красках. Правда, на этой картине нет знакомых людей.

– Это монархи! – сказал околоточный, видя, что Баджи не сводит глаз с олеографии на стене. – Цари, так сказать.

Три десятка монархов теснились на дешевой олеографии. Цари поважней, посолидней, сидели в креслах в первом и во втором рядах; цари помельче – стояли позади, как младшие члены семьи на семейных купеческих фотографиях. Усатый Вильгельм II и Франц-Иосиф, упрятавшийся в свои седые бакенбарды, были перечеркнуты чернильным карандашом: с Германией и Австрией – война.

Горбоносый старик в красной феске смотрел с олеографии прямо на Баджи.

– Кто это? – осмелилась спросить Баджи, пальцем указывая на старика в феске.

– Это Абдулка! – сказал околоточный и вдруг строго спросил Теймура: – Ты почему же его не перечеркнул? Мы с турком тоже воюем.

– Хочешь, зарежу его? – угодливо предложил в ответ Теймур.

Околоточный махнул рукой:

– Режь!

Теймур вынул из кармана кинжал, обвел острием фигурку горбоносого старика в феске, наколол ее и, смяв, бросил под стол. На картине, где минуту назад сидел султан Абдул-Гамид, зияла теперь дыра.

– А это кто? – спросила Баджи, указывая пальцем на человека, сидящего в первом ряду в большом кресле, на самом видном месте.

Околоточный встал покачиваясь.

– Это его императорское величество самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский и прочая, и прочая, и прочая!.. – одним духом отбарабанил он. – Наш русский царь, – пояснил он обычным тоном. – Выпьем все за царя! – воодушевился он снова. – Теймурка, налей! Барышне тоже налей!

Теймур налил три стопки водки, одну придвинул Баджи.

– Нельзя, – сказала Баджи.

– Вино нельзя, коран не велит, а водку – можно! возразил Теймур. – Смотри, я сам мусульманин – и пью!.. Он лихо опрокинул в себя содержимое стопки, закусил ветчиной.

Комментарий к корану и поведение Теймура в соответствии с комментарием привели в восторг околоточного.

– Ты, Теймурка, мне нравишься! – воскликнул он растроганно. – Абдулку зарезал, водку пьешь, свининкой закусываешь!.. Дай же, дай же и барышне выпить и закусить, чего ты жалеешь?

– Пей, барышня! – сказал Теймур с напускной учтивостью, поднося стопку к лицу Баджи.

Баджи не двигалась.

– Пей, кукла! – строго сказал околоточный. – За здоровье царя нельзя отказываться.

– Пей, дура! – прикрикнул Теймур. – А не то… – он угрожающе взмахнул кинжалом перед лицом Баджи. Сталь сверкнула.

«Убьют!»

Теймур насильно влил водку в рот Баджи. Она захлебнулась.

– Умираю… – простонала она, схватившись за голову, но по хохоту Теймура и околоточного поняла, что не умрет.

– Попляши, кукла! Ваши хорошо пляшут, – сказал околоточный, когда Баджи опомнилась, и принялся хлопать в ладоши.

– Пляши, дура! – поддакнул Теймур, снова взмахнув кинжалом. – Перед халвачи, я видел, ты пляшешь!

Баджи мелко засеменила ногами и, раскинув руки в стороны, стала плавно вращать кистями рук. Околоточный хлопал в ладоши. Теймур щелкал в такт пальцами. Время от времени зрители подбадривающе кричали. Баджи плыла в танце, улыбаясь, кокетливо играя глазами, как взрослая.

– Лихо пляшет! – восхищался околоточный.

Баджи танцевала, а зрители время от времени подавали ей со стола куски еды. Теперь Баджи было легко, ей казалось, что она куда-то летит, как птица.

Но вдруг цари и кинжалы на ковре закачались, все пошло кругом. И Баджи показалось, что перед ней не два человека, а много людей, и что все они кружатся, кружатся вместе с ней. Она побледнела и зашаталась.

– Вон отсюда! – крикнул Теймур.

В коридоре Баджи стало плохо. Она стонала. Из квартиры Филиппова на стон ее выбежали Юнус и Саша.

Юнус бросился к Баджи. Он почувствовал запах водки и понял все. Вскипев, он ударил Баджи но щеке, ударил еще раз, наотмашь. Баджи упала, скрестила руки над головой, заплакала. Юнус подошел к двери Теймура, рванул ее, вошел в комнату. Вслед за ним вошел Саша.

– Это ты дал сестре водку? – спросил Юнус Теймура.

Теймур и околоточный переглянулись.

– Видишь – едят, чего же спрашивать? – сказал Теймур двусмысленно: фразой этой обычно приглашают к столу – садись, мол, и ешь.

– Ты зачем напоил сестру? – спросил Юнус, стиснув зубы, и брови его сошлись в одну черную полосу.

Захмелевший околоточный был равнодушен к происходящему: мало ли о чем спорят между собой охранник и сын сторожа?

Ты зачем напоил сестру? – повторил Юнус, двинувшись к столу.

– Твою сестру!.. – брезгливо пробормотал Теймур в ответ и, взявшись за кинжал, вышел из-за стола.

Кровь бросилась в лицо Юнусу. Он готов был ринуться на Теймура, но Саша во-время его удержал.

– Пусти, Сашка!.. Говорю, пусти!.. – кричал Юнус, стараясь вырваться. – Я убью этого негодяя!

Но Саша крепко держал Юнуса и насильно вывел его из комнаты.

Баджи лежала посреди коридора. Тетя Мария вытирала ей лицо мокрой тряпкой. Сознание Баджи мутилось.

Юнус прошел мимо, не взглянув на Баджи. Но она его увидела и остатком сознания вдруг поняла: он, ее брат, не боится Теймура! Вот бы и ей быть такой бесстрашной она бы выцарапала Теймуру глаза!

Юнус и Саша вышли во двор.

– Ты с кем связываешься? – сказал Саша, – Ведь он – дурной человек, «кочи», бандит.

– Это ты боишься кочи, – ответил Юнус, желая уколоть Сашу: он досадовал, что ему помешали ответить на оскорбление.

Саша оглядел худощавую фигуру друга.

– Храбрец ты, я вижу! – усмехнулся он. – Кулаками на кинжал!.. Ты бы лучше отвел домой сестру.

– Не умрет! – небрежно ответил Юнус. – В другой раз не будет шляться где не следует.

– Нечего сказать, хороший брат!

– А чем нехороший? – спросил Юнус вызывающе

– Плохой!

Юнус нахмурился. Он, Юнус, плохой брат? Он, разрешавший сестре смотреть через его плечо в книгу, когда он готовил уроки? Он, деливший с сестрой каждый вкусный кусочек? Он, готовый убить ее оскорбителя? Он, сердце которого сейчас ныло, как если б ударили его самого? Он, Юнус, плохой брат?

– Не ждал я от тебя таких слов, Сашка… – только и мог вымолвить Юнус в ответ.

С этого дня, завидя Теймура, Баджи пускалась наутек. С этого дня Теймур только и ждал случая, как бы ему сцепиться с Юнусом: разве не назвал тот его при околоточном негодяем? С этого дня Теймур стал настраивать заведующего против Дадаша, говоря, что он уже стар, дремлет на вахте и что пора заменить его новым сторожем, помоложе; при этом Теймур имел в виду поставить у ворот своего человека, который не будет соваться куда не следует.

Не терпелось Теймуру разделаться со всей семьей Дадаша.