Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 70 (всего у книги 80 страниц)
Баджи взяла телефонную трубку, набрала номер. Слабый старческий голос матери Гамида сообщил, что у сына воспаление легких.
Как жаль, что Гамид болен! Огорчительно и то, что болен он именно сейчас, когда все в театре только и говорят, что репертуар пришел в упадок. Гамид своим авторитетом сумел бы многого добиться в комитете. Пора, давно пора перейти от слов к делу.
Баджи с минуту постояла у телефона, не расставаясь с трубкой, прислушиваясь к коротким сигналам. И вдруг ее осенило: а что, если ей самой пойти в комитет поговорить от своего имени и от имени тех, кто с ней согласен? А если она потерпит неудачу, – пойти еще выше! В конце концов, это ее право, ее долг: она же актриса!
В комитете Баджи быстро прошла по красной ковровой дорожке мимо ряда дверей с названиями отделов, пока наконец не очутилась у цели. Молоденькая секретарша, обменявшись с ней двумя-тремя фразами, скрылась за дверью с табличкой «Председатель комитета». Из кабинета послышался голос, показавшийся Баджи знакомым:
– Пусть войдет!
Она перешагнула порог и остановилась в изумлении: у огромного письменного стола, покрытого зеленым сукном, стоял Чингиз.
– Не ожидала?.. – спросил он, наслаждаясь ее смущением. – Доброе утро, Баджи! Счастлив видеть тебя. Проходи, пожалуйста!
С подчеркнутым радушием он протянул ей обе руки.
– Сожалею, что побеспокоила… Я пришла не к тебе… – холодно промолвила Баджи.
– Понимаю… Видишь ли, начальство наше вчера отбыло в отпуск, и я временно замещаю председателя… Да ты садись, не смущайся! – Чингиз почти силой усадил ее в кресло, а сам сел а стол. – Я слушаю тебя…
Его взгляд был полон внимания, но Баджи молчала.
– Учти, Баджи, комитет высоко ценит тебя как актрису и как человека. И не забудь, что ты сейчас находишься не просто в кабинете начальника, но и друга. Скажи откровенно: что привело тебя к нам в комитет?
– Да я и не думаю скрывать! Пришла я сюда по многим делам, между прочим и по поводу твоей пьесы.
К удивлению Баджи, лицо Чингиза сохранило спокойное внимание.
– Да, с пьесой моей получилось неладно… – со вздохом заметил он. – Теперь я признаю правоту твоих выступлений на обсуждении, на банкете, да и вообще… Но, как знаешь, человек слаб! Тогда я был охвачен честолюбием, возымел желание стать драматургом, купаться, как говорят, в лучах славы… Теперь все это – позади!.. – Он сделал жест, как бы отмахиваясь от досадного прошлого. – И мой долг – исправить свои ошибки!
Баджи слушала и не верила своим ушам: неужели это говорит Чингиз? Куда девалась его самонадеянность?
– Кстати: мы снимаем с репертуара «Наши дни», – продолжал Чингиз. – А в дальнейшем я буду счастлив помочь театру, чем только смогу… И при этом я очень рассчитываю на поддержку таких людей, как ты, как Гамид… – Чингиз назвал еще несколько актерских имен, которыми заслуженно гордился театр.
Баджи не сразу нашлась что ответить, а Чингиз между тем, нагнувшись над ящиком письменного стола, вытащил оттуда какой-то листок.
– Я тут наметил перечень будущих постановок… Пьесы Мирзы Фатали Ахундова, Джафара Джабарлы… «Фархад и Ширин»… «Отелло» и «Гамлет»… И советские русские пьесы…
– Надеюсь, ты не забыл пьесы русской классики? – спросила Баджи.
– А не перегрузим ли мы тогда репертуар театра иностранщиной?
Баджи широко раскрыла глаза… Годы назад, в гостях у Али-Сатара ей довелось как-то увидеть в его альбоме старые фотографии: Али-Сатар в роли Осипа в «Ревизоре», он же – в роли Кнурова в «Бесприданнице», в роли Луки в «На дне». Переворачивая страницы альбома, словно страницы истории родного театра, она еще тогда убедилась, сколь неразрывно связан азербайджанский театр с русской классической драматургией.
– Тебе, Чингиз, видному деятелю комитета по делам искусств, пора бы знать, что русская классика для нас – не иностранщина! – сказала она.
Чингиз спохватился:
– Ты неверно истолковала это слово – я просто обмолвился. Ну кто же, как не комитет, знает и ценит огромное значение русской передовой драматургии и вообще прогрессивное влияние русской театральной культуры в целом и так далее?
«Вообще, в целом и так далее!..»
– Гамид говорил как-то, что мечтает поставить «Грозу» Островского. Что ж, я всячески поддержу его. Он хотел бы, чтоб ты играла Катерину. И здесь спорить с ним не приходится: ну кто же более тебя достоин стать «лучом света в темном царстве»? – Чингиз засмеялся, довольный своей остротой.
Положительно, в то утро Баджи не узнавала его!..
Проводив Баджи до дверей, Чингиз вернулся к столу, вынул папиросу, но так и не закурил ее – задумался. Не сегодня-завтра, по злой иронии судьбы, придется ему собственноручно подписать приказ о снятии «Наших дней» с репертуара.
Немало унизительных минут пережил Чингиз в разговоре с Баджи, но подобно тому, как некогда легко смирился со своей неспособностью быть актером, так и теперь он не впадал в отчаяние от неудачи на стезе драматургии.
Наконец он зажег папиросу, втянул в себя дым и, увидя на зеленом сукне стола список пьес, вписал в него «Грозу». Откинувшись в кресле, он окинул взглядом богатое убранство кабинета начальника и пришел к неожиданному утешительному выводу, что руководить искусством значительно легче, чем творить самому.
Баджи тем временем спускалась по мраморным ступенькам лестницы.
«Похоже, что у Чингиза хватило ума, а может быть, хитрости, чтоб круто повернуть политику, – размышляла она. – Но, так или иначе, отныне ему придется действовать в интересах театра, искусства!.. – Она вдруг вспомнила о Гамиде. – Нужно скорей проведать беднягу, поделиться с ним новостями, обрадовать его. А затем – в театр, к товарищам!..»
Выйдя на улицу, Баджи встретилась со Скурыдиным.
– Ласкающий твой лик блистает, как заря! – с шутливым пафосом приветствовал он ее стихом классической поэзии и в то же время давал понять, что не придает значения их недавним столкновениям. Но, увидев ее холодное лицо, он перешел на прозу: – Видели вы новое начальство?.. – Скурыдин кивнул на здание комитета. – Как там выглядит наш Чингиз? Не заважничал? Я еще не видел его в председательском кресле.
– Полон новых идей и планов… Ждет помощи от друзей… Вы, наверно, к нему?
– Мы – друзья, как знаете.
– Да, в друзьях люди всегда нуждаются!.. – И, уже уходя, добавила: – В добрых друзьях, конечно!
Тяжелое ранениеСоветская Армия двигалась вперед, нанося врагу сокрушительные удары.
Зимой того года полностью была снята блокада Ленинграда. Весной освобождены были Одесса, Севастополь. В разгар лета – Минск, Вильнюс, сотни и тысячи населенных пунктов. Все чаще раздавались в Москве победные салюты.
В один из знойных июльских дней к Баджи явилась Фатьма с письмом в руке.
– Не знаю, радоваться или плакать… – сказала она, протягивая письмо, а слезы так и лились по ее щекам. – Сейчас получила… Вот, прочти…
Оказывается, Абас ранен, уже две недели находится в Баку, в госпитале. Хочет повидаться с родными.
«Радоваться или плакать?.. – с болью в сердце подумала Баджи. – О, если б Саша, пусть даже тяжело раненный, появился в Баку так же, как Абас!..»
– Радоваться нужно, Фатьма-джан, радоваться! – ответила она, обнимая Фатьму. – Шив он, а раны заживут!
Да и что другое могла она сказать, если месяц назад пришло известие, что Саша убит. В семье, казалось, уже и не ждали иного, но горестный листок со словами «погиб смертью героя» обрушился на всех как неожиданный удар.
– Спасибо тебе, Баджи, за добрые слова… – сказала Фатьма, вытирая слезы. – Что ж, пойду в госпиталь, повидаю моего мальчика.
Она направилась к двери, но Баджи остановила ее.
– Я пойду с тобой! – сказала она: уж если не дано ей счастья увидеть Сашу, то хотя бы приобщиться к радости других.
А вслед за матерью попросилась и Нинель:
– И я с вами! Можно?..
Все они пришли в госпиталь. Но в палату пустили только Фатьму – мать раненого.
Дожидаясь ее, Баджи и Нинель уселись на скамье в чахлом больничном садике. Июльский зной, разморив их, не располагал к разговору, и Баджи, полузакрыв глаза, молча наблюдала за соседними скамьями, где сидели раненые в больничных халатах и пижамах, курили, играли в домино.
Вот медленно прохаживается по садовой дорожке юноша с рукой в лубке, на перевязи. За ним, втянув забинтованную голову в плечи, тяжело передвигается другой. В шлепанцах на босу ногу, опираясь на палку, ковыляет третий. Знакомая картина… Скорей пришел бы конец войне!
А вот широко шагает высокий мужчина в белом халате, в белой! шапочке, по-видимому – врач. Как он напоминает Королева!..
Не один месяц работала она бок о бок с доктором Королевым. А что знала она о нем? Порой ее тянуло поговорить с ним запросто, по душам, но всякий раз что-то удерживало ее. Она словно оказывалась перед дверью с надписью: «Посторонним вход воспрещен».
Но вот однажды во время ночного дежурства, когда канонада утихла, а госпиталь был уже погружен в сон и вызовы из палат стали редки, она и доктор разговорились.
– Мой отец родился в Белоруссии и звали его – не удивляйтесь – Гершка Кениг… – сказал Королев.
И Баджи узнала, что мальчиком лет десяти Гершка был похищен «хватунами» поставщиками малолетних рекрутов в царскую армию. Обычно похищенных обращала в православие, но Гершка, не столько из верности богу своих отцов, сколько из чувства протеста, не давал себя окрестить. Не сломили упрямца ни карцер, ни побои. Но имя и фамилию ему все же переменили в полковой канцелярии на Григория Королева – незачем будущему николаевскому солдату носить имя Гершка и фамилию Кениг.
Три десятка лучших лет своей жизни отдал Григорий Королев службе в царской армии, немолодым освободился от суровой солдатчины и женился. Как николаевский солдат, он получил право жить в столице, обосновался в Санкт-Петербурге и поступил рабочим на Путиловский завод. Проработав там четверть века, он накрепко связал себя с заводским людом, превратился из солдата в питерского пролетария и лишь на закате жизни снова взялся за оружие и у Пулковских высот сложил седую голову от пули белогвардейца.
Сына своего он давно определил в петербургскую гимназию, но окончить ее Якову не удалось – началась революция, гимназист ушел в Красную Армию, на фронт. После гражданской войны Яков поступил на медицинский факультет, стал врачом.
Баджи не стала расспрашивать, есть ли у него семья. Он сам рассказал, что женат, что есть у него дочка, ровесница Нинель.
– Они здесь, с вами? – спросила Баджи.
– Жену с дочкой и тещей война застала на даче в Белоруссии. С той поры нет от них никаких вестей, – ответил он, и лицо его потемнело…
Так было тогда в Ленинграде.
Теперь, сидя в садике рядом с Нинель и машинально вертя в руках засохшую веточку, Баджи взглянула на дочку… О чем она думает?
А думала Нинель тоже о войне, приносящей людям столько горя, о погибшем отце. Не пощадила война даже Абаску, из-за которого сидит она сейчас в этом больничном садике.
Она не очень-то дружила с черномазым подростком, не упускавшим случая дернуть ее за косу, дать тумака, бросить вслед дерзкое слово. Не в пример своим благонравным сестрам Лейле и Гюльсум, он плохо учился, с трудом переходил из класса в класс, водился с самыми отпетыми мальчишками. Она даже побаивалась и избегала его.
Но теперь Абас – раненый солдат-фронтовик, может быть даже герой! Обидно, что ее не пустили к нему в палату и приходится жариться здесь на солнце, дожидаясь, пока выйдет тетя Фатьма…
Ну вот, наконец-то!
На садовой дорожке показались Фатьма с Хабибуллой, который успел, по-видимому, пройти в палату до нее. Жестикулируя, о чем-то споря, они приблизились к скамье.
– Лежит Абасик на койке… Не может двигаться… Ноги в каком-то аппарате… – Фатьма тяжело опустилась на скамейку и принялась пересказывать услышанное от Абаса, искажая название местности, где он был ранен, и путая обстоятельства, при которых это произошло.
Хабибулла хмуро слушал, не поправляя Фатьму, – что понимает эта дура? Но стоило ей сказать, что вид у Абаса, несмотря на ранение, бодрый, как он вскипел:
– А чего стоит этот бодрый вид, если у мальчика тяжелый осколочный перелом голеней?
Баджи вспомнила: такое же ранение было у Багдасаряна, и бедняге угрожало остаться калекой на всю жизнь. Незавидна в таком случае и доля Абаса.
Но Фатьма, к удивлению Баджи, возразила Хабибулле:
– Доктор сказал, что с такими ранениями поправляются – нужно только терпеливо и упорно лечиться.
– Доктор сказал!.. – передразнил ее Хабибулла. – Эта глупая женщина не понимает, что сказал он это для того, чтоб утешить мамашу. А мне он шепнул, что положение серьезное и нужно быть готовым к худшему…
Баджи не дала ему договорить:
– А вы, Хабибулла-бек, как вижу, не делаете секрета из того, что сказано было вам на ухо, хотя доставляете этим лишние страдания матери!
– Такая мать заслуживает их!
– Не понимаю вас.
– А что тут понимать? Она в свое время восхищалась пылом мальчишки, поощряла его фантазию стать героем. Теперь пусть пожинает плоды!
– Странно слышать такое в наши дни! А вы что же, считаете, что родители не должны внушать своим детям любовь к родине?
– Патриотизм проявляется в умении заставить детей сидеть за книгой!
Вывернулся, шайтан его возьми! Ведь именно к этому призывала она сама свою дочку и даже ссылалась на правительственное постановление.
– Уж если говорить о книгах… Пристрастить сына к чтению следовало скорее вам, Хабибулла-бек, как человеку образованному. Впрочем, я помню, как вы обучали в свое время вашу супругу.
– В ту пору грамота женщине была не нужна… Так или иначе, но не я толкал сына на смерть. Теперь пусть мальчик поблагодарит свою мамашу, что ему раздробили ноги, а не голову!.. Вот, полюбуйтесь, каков… – Хабибулла бесцеремонно кивнул на раненого с забинтованной головой, присевшего на скамье напротив.
Хабибулла говорил раздраженно, зло, и Нинель, не выдержав, вставила:
– Война не бывает без раненых и убитых.
Казалось, Хабибулла только сейчас заметил ее – до того удивленным стало его лицо. Мало, что ли, Фатьмы и Баджи – так еще эта нахалка!
– А у тебя, позволь узнать, откуда взялся такой воинственный пыл? – спросил он с кривой усмешкой: только что узнала о гибели отца, а ей хоть бы что! Ни дать, с маменькой одного поля ягоды!
– Во всяком случае – не от вас! – отрезала Нинель и отвернулась.
Выходя из садика, Нинель задержала взгляд на здании госпиталя. Три этажа. Окна, окна! Интересно, где окна палаты, в которой лежит Абас?..
А Абас, проводив взглядом уходящих родителей, думал о своем. Две недели оттягивал он свидание с матерью и отцом – боялся расстроить их видом своих неподвижных ног и тем, что надолго будет прикован к больничной койке.
И вот он встретился с родными… Отец, вместо того чтобы обрадоваться, чем-то недоволен, дуется, брюзжит. Мать, хотя и рада видеть сына, расстроена, молчалива… Нет уж, в своей дивизии, на фронте, по правде говоря, куда легче!..
С предгорий Кавказа, в тумане, в снегопад, начала свой путь эта азербайджанская стрелковая дивизия. На крутом берегу Терека солдаты подняли походные кружки с вином, дали клятву водрузить красный флаг над Берлином. Отбросив врага от ворот Кавказа, дивизия вышла к Черному морю, освободила Таганрог, с боями двигалась на запад, форсировала Днепр, освобождала Одессу.
Все дальше, все дальше продвигалась дивизия на запад! А вместе с нею продвигался и молодой солдат Абас Ганджинский. Сначала – с винтовкой в руках, затем с автоматом. А теперь, увы, на госпитальной койке с газетой в руках. Он внимательно читает газеты и порой узнает кое-что и о своей дивизии – 416-й Таганрогской. Придет час, он вернется под ее знамена…
Абас вдруг вспомнил о Баджи и о ее дочке – мать сказала ему, что и они хотели его навестить. Обидно, что их не пустили в палату, интересно было бы повидаться с ними. Тетя Баджи – славная женщина, она часто давала ему контрамарки в театр. А плакса Нинелька? Сколько лет сейчас девчонке? Наверно, уже большая, лет пятнадцать. Абас улыбнулся, вспомнив, как он дергал ее за косы и с каким отчаянным визгом она убегала от него.
С кем он, Бала?Хабибулла ошибался, когда говорил, что врач предсказывает выздоровление Абаса лишь из жалости к Фатьме. И напрасно тревожилась Баджи, считая, что Абаса постигнет печальная участь Багдасаряна.
Прав оказался опытный госпитальный врач, когда утверждал, что больные даже с более тяжелыми ранениями поправляются, если только обладают терпением и волей к выздоровлению.
А как было не иметь терпения и волн молодому солдату Советской Армии Абасу Ганджинскому? Его 416-я Таганрогская, освободив Кишинев, с боями пошла от виноградников Молдавии к холмам южной Польши и, отбрасывая оккупантов, двигалась все дальше на запад.
Трижды безропотно ложился Абас на операционный стол, терпеливо изо дня в день в физиотерапевтическом кабинете вертел на аппарате отекшими ногами, ни единым словом не перечил врачам. Наконец он поднялся с койки и, сначала на костылях, а затем с палкой, взад и вперед заковылял по госпитальному коридору. Конечно, много быстрей шагала но дорогам войны его 416-я Таганрогская стрелковая, но Абас делал все, чтоб ее догнать.
Он поправлялся, доступ к нему стал свободней, и теперь в каждый приемный день его запросто навещали родные и друзья.
Однажды отец и дед пришли к Абасу одновременно. Сидя на деревянном диване в коридоре и дожидаясь его, Хабибулла и Шамси молча косились друг на друга. Глядя на них, трудно было поверить, что в прошлом они друзья.
Но когда к ним подошел, опираясь на палку, Абас, завязался общий разговор о долгожданном втором фронте, о близкой уже победе – о том, о чем повсюду теперь толковали. По мере того как победа становилась все более ощутимой, Хабибулла все меньше и сдержанней высказывал свои мысли, все глубже прятал свои сокровенные чувства. Порой он даже похвалялся отвагой сына воина, восхищался его стремлением вернуться после госпиталя в армию.
В этот день, расхваливая Абаса перед Шамси, он зашел особенно далеко. Абас досадливо морщился, останавливал отца, но тот не унимался. А Шамси внимательно слушал и с удовольствием поддакивал Хабибулле, – какой дед не радуется, когда хорошо говорят о его внуке?
Но вдруг Шамси прервал Хабибуллу:
– Ты все только об Абасе… – в словах старика прозвучала обида за кого-то другого, не менее достойного.
Абас понял эти слова по-своему.
– Да никакой я, дедушка, не герой. Таких, как я, тысячи! – сказал он, стыдливо оглядываясь – не услышал бы кто-нибудь, как расхваливают его отец и дед.
А Хабибулла, во власти своих новых чувств, удивленно уставился на Шамси:
– Только об Абасе? А о ком же еще мне говорить?
– О ком, как не о сыне моем Бале? – воскликнул Шамси, в свою очередь удивляясь.
– Ах, вот ты о ком!.. – понял наконец Хабибулла. Что за черт! Мало того, что, поддавшись отцовским чувствам, он проявил слабость и принялся восторгаться подвигами советского солдата, он, оказывается, настроил на этот лад и старика. Следовало бы вправить мозги старому дуралею! Но здесь, в госпитале, среди раненых солдат, не место распространяться на такие темы.
Тем не менее он злобно хмыкнул:
– А сын твой Бала вовсе и не герой!
Шамси показалось, что он ослышался:
– Не герой… Как это так?..
– Не герой! – грубо подтвердил Хабибулла.
Абас с укором взглянул на отца: к чему этот нелепый спор?
А Шамси насупился.
– Твой сын – герой, а мой – нет? – спросил он с вызовом, в надежде, что Хабибулла пойдет на попятный.
Но тот уже не мог остановиться.
– Бала, твой сын, предался Гитлеру, немцам и теперь воюет в мусульманских белых частях против Красной Армии! – понизив голос, прошипел он.
Глаза Абаса широко раскрылись: что за чушь плетет отец про дядю Балу?
Очевидно, до Хабибуллы дошли какие-то слухи о Бале. Вряд ли верил он, что молодой способный советский архитектор, ведущий: большую, интересную работу, сулящую ему прекрасное будущее, мог стать предателем. Но, вопреки трезвому рассудку, неизменное восхищение Германией, давним другом «Великой Турции», заставляло Хабибуллу предполагать, что любой человек, оказавшийся в положении Балы, не мог не признать превосходства немцев, не мог не перейти на их сторону. И сейчас эти свои измышления он с легкостью выдал за факт.
Седые брови Шамси грозно сдвинулись: его сын Бала предался Гитлеру, воюет против Красной Армии?
– Ты, черные очки, поменьше врал бы! – сказал он, сжав свои большие кулаки. Он был очень стар, Шамси Шамсиев, ему в том году исполнилось восемьдесят, однако кулаки его не предвещали ничего доброго.
Хабибулла опасливо отстранился:
– Твое дело верить или не верить…
Нет, Шамси не хотел верить, не хотел слушать такое о своем сыне. Губы его дрожали от обиды за Балу, за себя.
– Ну что ж… – сказал он, тяжело вздохнув, и повернулся к Абасу: – Ты поправляйся, внучек. А я пойду… – Взявшись за палку, он поднялся с места.
– Я провожу тебя, дедушка, – предложил Абас и, в свою очередь берясь за палку, зашагал вслед за стариком.
У выхода Шамси остановился. Он тронул своей палкой палку внука и, грустно улыбнувшись, сказал на прощание:
– Старый – что малый!..
Хабибулла встретил вернувшегося Абаса с усмешкой:
– Не знал я, что ты такой почтительный внук! – Он чувствовал, что сын осуждает его.
– А я, извини меня, не знал, что ты такой жестокий!.. – Лицо Абаса было сумрачно. – Ты что же, прикажешь мне не уважать деда? – спросил он резко.
– Он – отец твоей матери, не спорю… Но достаточно ли этого для уважения? Неграмотный лавочник, невежественный человек, слепая жертва мошенника Балых-аги!.. О, был бы жив твой дед Бахрам-бек – да пребудет он вечно в раю! – его-то ты должен был бы уважать по его делам, не мог бы не гордиться им! Убили его елисаветпольские мужики, мерзавцы!
– Я не знал покойного деда, возможно, он был достоин уважения. Странно, однако… За что же убили его крестьяне?
– За что? – с яростью вскинулся Хабибулла. – За то, что твой дед хотел, чтоб его земля была его землей и чтоб после его смерти навечно владели ею его дети и внуки и оставались бы беками-землевладельцами! – одним духом, захлебываясь, выпалил Хабибулла. – Пора понять это тебе, внуку Бахрам-бека, да пребудет он в раю! Не маленький ты уже, слава аллаху, – солдат!
Хабибулла закашлялся, платком вытер пот со лба. Абас дал ему успокоиться, потом сказал негромко, но решительно:
– Я не верю, что дядя Бала предался немцам!
– Задолбил ты: дядя Бала, дядя Бала!.. – хрипло произнес Хабибулла. – А он и дядей-то тебе едва приходится: матери твоей он ведь не родной брат, а сводный, от этой деревенщины Ругя. Как говорится у русских: седьмая вода на киселе!
Абас стоял на своем:
– Дело не в том, седьмая или восьмая вода, а в том, что человека зря обвиняют в измене родине!
– Зря или не зря – увидим!
– Увидим!..
Так спорили между собой отец и сын, сидя на деревянном диване в коридоре госпиталя, а Шамси тем временем неторопливо шагал к дому.
«Зачем Бала уйдет к немцам воевать против русских?» – рассуждал он. И так как дорога к дому была дальняя, то времени у Шамси хватало, чтоб поразмыслить об этом обстоятельней.
В самом деле… Его сын Бала детство и юность при жил в Баку в соседстве с русскими, с армянами, с евреями, – а что плохого видел он от них?.. Бала мусульманин, а они неверные? Правильно. Но по правде сказать, не слишком-то верит сын в аллаха и в пророка Магомета, как и многие русские – в своего Иисуса, а евреи – в своего Моисея. А если б даже и верил, то немцы, как известно, – тоже неверные… Русские пьют водку? Но теперь и Бала в компании не отказывается от рюмки… Русские женщины ходят с открытым лицом? А поглядите на азербайджанок – многие давно забыли чадру. Вот разве что Ана-ханум по сей день прячет свои морщины да кости, чтоб не пленился ими, упаси аллах, какой-нибудь мужчина…
– Нет никаких причин у Балы, чтоб перейти к немцам и воевать против русских! – убежденно проговорил Шамси, подходя к воротам Крепости. – Врут, бесстыдно врут черные очки!
