Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 80 страниц)
Фатьма, хныча, потирала ушибленную руку.
Все в один голос ругали организаторов выборов. Особенно доставалось комитетским дамам и лигисткам. Ругнула их разок и Баджи, хотя в глубине души была довольна итогом. Слава аллаху! Хлеба ей теперь хватит на всю жизнь! Правильно, видно, говорится, что женщине, не имеющей мешка золота, нужно иметь два мешка хитрости!
– Ловко ты ее провела, эту ворону у ящика! – восхищенно сказала Ругя.
– Молодец Баджи, – снисходительно процедила Ана-ханум.
И даже Фатьма вслед за матерью повторила:
– Молодец!
Обман всегда находил сочувствие на женской половине, если только не ущемлял интересы ее обитательниц.
Окрыленная всеобщим одобрением, Баджи хвастливо заявила:
– Я могу провести кого угодно!
– Ну, меня ты, положим, не проведешь, – заметила Ана-ханум.
– Нет, проведу! – сказала Баджи заносчиво.
– Ну-ну, не очень-то зазнавайся! – оборвала ее Ана-ханум. – Обманула одну дуру и думаешь, что хитрей всех. Не забывай, кто ты!
«Все равно я хитрей всех!» – твердила про себя Баджи.
Долго не ложились спать в этот вечер женщины. Долго не умолкали их голоса.
На дачеДнем некуда было деться от солнца, вечером – от духоты: раскаленный камень дышал накопленным за день солнечным жаром. Нелегко было и ночью. Лежа на плоских асфальтовых крышах, на балконах, а то и просто на тротуарах, люди томились от бессонницы.
Тяготы лета особенно ощущались в узеньких переулках, в карликовых дворах и домах Крепости. Всюду пыль, вонь от гниющих отбросов. Томительная пора!
Семья Шамси в эту пору спала на крыше. Каждый вечер Баджи перетаскивала туда коврики, подстилки, подушки.
– Вот уедем скоро на дачу, а ты, дура, останешься здесь! – дразнила ее Фатьма.
На дачу!
Зажиточные люди отправляют свои семьи на Кавказские группы или в Грузию, а кто побогаче, то и за границу. Некоторые, даже если аллах не обделил их достатком, не хотят далеко отпускать свои семьи. Разве дачи в селениях на северном берегу Апшерона хуже? Где еще найти такие виноградники, фруктовые сады, цветочники, огороды, цементированные бассейны? Дома обращены к улице безоконной стеной, владения окружены каменной оградой, и сюда не проникнут взгляды чужих мужчин, не оскорбят жен и дочерей; здесь, покинув свой городской дом, жены и дочери снова оказываются в добром замкнутом мусульманском мире. На эти пригородные дачи может съездить разок в неделю на фаэтоне и сам глава семьи, не нарушив при этом хода торговли, заплатив за дорогу лишь два рубля пятьдесят копеек с человека, и, приехав, привлечь к груди ту из жен, которая ему милей. Прекрасны эти дачи на северном берегу! Жить здесь постоянно и копаться в земле и траве, как батрак, – это, конечно, не дело, но отправить сюда семью на лето – что может быть разумней?..
– Вот и уехали барыни на дачу, а я, амбал, осталась здесь! – грустно бормочет Баджи, убирая комнаты, таская воду, стирая белье, волоча на крышу тяжелый ковер Шамси.
Баджи не умела стряпать так вкусно, как Ана-ханум – не научиться было этому в доме отца. А здесь, в доме дяди, Ана-ханум ревниво хранила тайны кулинарии, и теперь чревоугодливый Шамси нередко оставлял обед нетронутым.
– Собачья пища! – ворчал он, отталкивая тарелку. – Видно, у вас в Черном городе такое жрали. Еще заболею из-за тебя!
Но в кебабную он не ходил: незачем переплачивать кебабчи́, когда в доме живет здоровая девка-служанка, – вконец разленится, дармоедка!..
Раз в неделю, под праздник, закрыв магазин на три замка, Шамси уезжал к себе на дачу. Она находилась в том самом селении, откуда был родом Дадаш.
Приятно после недели одиночества снова оказаться в кругу семьи – полакомиться яствами, приготовленными старшей женой, погладить по голове сына, измерить веревочкой, на много ль он вырос, полюбоваться красотой младшей жены. Через день, со следами свежего загара на плотной шее, Шамси возвращался в город.
В середине августа, когда поспел виноград и второй инжир, Шамси стал привозить из дачного сада высокие камышовые корзины с виноградом, переложенным листьями, и большие, как жернова, решета с пухлым спелым инжиром. С легким сердцем баловал себя Шамси фруктами из своего сада: продавать на сторону ему, городскому торговцу, непристойно, а на семью хватит вдоволь!
Баджи наблюдала, как деловито, не торопясь ощипывал он виноградную гроздь и одну за другой отправлял виноградины в рот. Иногда он совал племяннице с десяток плодов инжира или кисть винограда. Баджи никогда не ела при Шамси – мало радости, когда тебе смотрят в рот! – и, получив что-нибудь из его рук, тотчас уносила в свой угол, чтобы насладиться наедине.
Захаживал иногда вечерком Хабибулла.
Деятельность в комитете с некоторых пор перестала его удовлетворять. Что, собственно, теперь представлял собой комитет? Сборище грызущихся между собою партий и групп. Выполнять мелкие поручения комитета, участвовать в этой грызне, бегать из комнаты в комнату, вверх и вниз по лестнице, с бумажками в руках, как мальчишка-рассыльный? Нет, это было Хабибулле не но душе, этим путем далеко не уйти! Нужно, конечно, примкнуть к какой-то одной партии, служить ей не за страх, а за совесть, стать этой партии необходимым, продвигаясь вверх и достигая власти. К какой именно партии? Об этом Хабибулле задумываться не приходилось: к самой сильной, конечно, из азербайджанских партий, к самой близкой по духу, конечно, – к партии «мусават».
Обстоятельства пришли Хабибулле на помощь: он ухитрился выпросить себе задание от весьма влиятельного в партии «мусават» дяди Ляли-ханум, и оно оказалось значительно важнее того, на какое мог рассчитывать любой другой новоявленный мусаватист.
В душные вечера Хабибулла и Шамси поздно засиживались за чаем во дворике или перед домом, в тупике.
Что влекло Хабибуллу к ковроторговцу? Одно ли только желание заработать? Одна ли только надежда получить Фатьму в жены и вместе с Балой-младшим стать наследником богатого старика? Одна ли только корысть? Едва ли. Было в Хабибулле какое-то тайное чувство, напоминающее сыновнее, которое он, одинокий, неудачливый человек, готов был обратить на всю семью ковроторговца и прежде всего – на главу семьи. Была у Хабибуллы и тщеславная потребность иметь в этом наивном человеке покладистого слушателя его разглагольствований.
Поразглагольствовать же Хабибулле в это лето было о чем: на промыслах и на заводах рабочие волновались, требуя заключения коллективного договора, по городу шли толки о возможных обысках среди зажиточного населения.
– Это все большевики орудуют, вместе с их главарем Шаумяном, – вещал Хабибулла.
Шамси при одном упоминании об обысках приходил в негодование: подумать только, голытьба ворвется в его дом, будет рыться в его добре, нахально смотреть на его женщин!
– Противодействовать всему этому может одна-единственная партия – «мусават», – поучал Хабибулла. – Только одна она стремится дать покой почтенным мусульманам.
– Так говорят про себя все наши партии, – скептически заметил как-то Шамси. – Не понять, какая из них врет.
– Я докажу тебе на примере, что «мусават» не врет, – ответил Хабибулла. – Помнишь, недавно амбалы со всего города притащились к городской управе с криками: «Нет сил таскать тяжести, нет возможности жить амбалу на паек в один фунт хлеба, который вы нам выдаете, дайте нам по два фунта, не то пойдем по всем лавкам, силой возьмем!» Среди этого сброда был, к слову сказать, и твой Таги, черт бы его взял! Собрали амбалы целый митинг, бушевали. Я выступил на митинге от партии «мусават», объяснил этим собачьим детям, что все люди равны, и, значит, все должны получать поровну – один фунт. Недаром, оказал я, наша партия называется «мусават» – равенство! Я уговорил их не скандалить на улице, пойти во двор мечети Таза-пир и там спокойненько выбрать комиссию для разрешения хлебного вопроса. И что же? По дороге половина разбрелась, остальные выбрали какую-то комиссию. Когда еще комиссия эта добьется чего-нибудь от думы! Пока же спокойствие восстановлено… Теперь ты, Шамси, убедился, что «мусават» стремится установить мир и покой? Что, ловко я этих дураков уговорил? – самодовольно заключил Хабибулла.
Он имел все основания быть довольным собой: голодную, легковерную, не искушенную в политике городскую бедноту ему действительно удавалось несколько раз обмануть так ловко, что комитет «мусавата» оценил его деятельность по достоинству.
Однажды Хабибулла принес в дом Шамси новость: «мусульманский национальный комитет» примиряет кровников. Шамси задумался. Он, правда, в свое время обезопасил себя от мести кровников, но времени с той поры прошло немало, а намять у тех, кто получает деньги за отказ от мести, как известно, короткая. Почему ж не заняться этим делом, особенно если представляется случай? Масло еще никогда не испортило плова. Кому охота погибнуть так нелепо, как погиб бедный Дадаш?
Хабибулла предложил Шамси свои услуги – он, Хабибулла, организует это примирение: «национальный комитет» поручает ему вести подобные дела.
– Конечно, придется дать пожертвование в пользу комитета, – предупредил Хабибулла своего друга.
В один из четвергов Шамси объявил Баджи:
– Запирай дом на все замки, поедешь со мной на дачу!
Он думал: «Не умрет девчонка, если поможет на даче женам – и так каждую пятницу сидит сложа руки. Да и опасно в такое время оставлять на нее дом: еще откроет двери любителям обысков. Замки защитят дом лучше, чем эта дура, – взламывать дверь вряд ли кто решится».
Баджи радостно заметалась по комнате. На дачу! Вот когда посмеется она над Фатьмой!
На фаэтоне отправились вчетвером – Шамси, Хабибулла, Абдул-Фатах и в ногах у них, скорчившись, Баджи. Степь между южным и северным берегом полуострова, которую фаэтон пересек за два часа, показалась Баджи необъятной.
– Вот и я не хуже тебя – на даче! – первое, что сказала Баджи Фатьме, выползая из фаэтона и растирая затекшие ноги.
– Тебя отец завтра отправит назад, а я останусь здесь до тех пор, пока есть инжир и виноград! – огрызнулась Фатьма.
Неизвестно, что будет завтра, но сегодня Баджи – на даче.
Пока гости смывали с себя дорожную пыль холодной колодезной водой, Баджи убежала в сад.
Солнце на северном берегу Апшерона палит не менее сильно, чем в городе, но зато как чист и свеж здесь воздух! Недаром среди пыли и копоти Черного города томился по этому берегу Дадаш.
Баджи носилась по саду и цветнику. Какие здесь удивительные цветы! Красивей, пожалуй, чем на коврах Ругя. Вечером, когда никто не увидит, она нарвет себе большой букет!
Радость Баджи была омрачена Ана-ханум:
– Эй, Баджи, пойди постирай белье на море – у нас без тебя вдоволь накопилось!
Баджи спустилась к морю, держа на голове деревянную плошку с ворохом белья.
Берег здесь был не такой, как в городе: вместо серой пыли – мягкий золотой песок. Как приятно утопали в нем ноги! И море здесь тоже было иное – светло-зеленое, прозрачное, без единого мазутного кружка. Как приятно после горячего прибрежного песка ощущать освежающую прохладу волн!
Не успела Баджи вернуться и снять с головы тяжелую плошку с выстиранным бельем, как Ана-ханум заставила ее помогать в стряпне; чтоб придать примирительным переговорам больший вес, Шамси позвал в гости аксакалов – старых и влиятельных людей селения, которых, разумеется, следует угощать на славу, не то, чего доброго, откажутся содействовать примирению.
Когда солнце стало клониться к закату, на дачу Шамси потянулись сельчане – аксакалы, представители обоих враждующих родов, и просто любители повеселиться и поесть, каких немало повсюду и без которых не обходится ни одно большое торжество. В саду был разостлан узкий длинный ковер, по обеим сторонам которого чинно расселись друг против друга представители враждующих родов. Неподалеку, возле дымных жаровен, женщины готовили угощение.
Начал торжество Хабибулла.
– Пора понять, что все азербайджанцы – братья! – возгласил он патетически. – Молодые и старые, ученые и простые, богатые и бедные, хозяева и рабочие, все – братья, если только они азербайджанцы! Не должно быть между ними никаких раздоров, не должно быть и кровной мести!
Разглагольствовал Хабибулла долго. После него выступил Абдул-Фатах.
– Мир да будет среди сынов ислама! – сказал он, подняв к небу глаза и руки. – Пришел тот долгожданный час, когда они становятся едины. И если даже такие благородные противники, как закавказский муфтий, отец суннитов, и закавказский шейх-уль-ислам, отец шиитов, недавно братски обняли друг друга, то разумно ли простым смертным сохранять свою мелкую вражду? Коран ведь вовсе не настаивает на мести – есть много способов, как искупить убийце свою вину.
Абдул-Фатах тоже говорил долго, потому что не подобает почтенному мулле говорить коротко – еще подумают люди, что нечего ему сказать.
После Абдул-Фатаха заговорили аксакалы – тоже против обычая мести. За ними выступили представители обоих родов, склонные к примирению, и, наконец, наиболее упорные ревнители кровной мести, уступившие общему миролюбивому настроению. Гости одобрительно покачивали головой: неровен час, на любого из них может обрушиться этот жестокий обычай.
В итоге Хабибулла составил договор, но которому кровная вражда между Шамси и враждебным ему родом прекращается навеки. Представители враждебного рода и Шамси подписались под договором. Хабибулла, в качестве уполномоченного от комитета, и Абдул-Фатах, как духовное лицо, скрепили документ своими подписями. На нужды комитета и мечети поступило по двести рублей от каждой из помирившихся сторон. По окончании церемонии бывшие кровники обнялись и облобызались.
На радостях Шамси свершил и жертвоприношение: своей рукой зарезал двух ягнят.
– Пусть лучше, прольется кровь ягнят, нежели наша! – воскликнул Шамси, обращаясь к недавним своим врагам и обтирая о траву окровавленный нож.
Баджи видела, как кровь хлынула из горла ягненка, заливая белоснежную шерсть. Охваченная жалостью, она закрыла лицо руками и убежала.
Вскоре пир пошел горой.
Ана-ханум, как всегда, оказалась на высоте: приготовленное ею нежное мясо ягнят таяло во рту. По ее приказанию Ругя, Фатьма и Баджи подносили гостям свежие фрукты из сада, рассыпчатые печенья, душистый чай. Они ставили полные яств подносы на край ковра и тотчас убегали, чтоб, упаси аллах, кто-нибудь не заметил и не осудил их. Три слепых и рябых музыканта – кеманча, тар и бубен – играли не переставая. Гости подпевали, прищелкивали в такт пальцами, а кто помоложе – пускался в пляс. Женщины, стоя на почтительном расстоянии, наблюдали из-за деревьев, как пируют мужчины.
«Хорошая это штука – национальный комитет! – мысленно восхищался Шамси, сидя у длинного узкого ковра, уставленного яствами, и благодушно потчевал гостей, не забывая при этом и себя. – Молодежь и стариков, шиитов и суннитов, богатых и бедных, хозяев и рабочих, мстителей и тех, кому они мстят, – комитет всех старается примирить, сеет согласие и дружбу! За двести рублей я буду жить спокойно до самой смерти. Ведь сам я никого пальцем не трону – пусть только меня не трогают. Бедный Дадаш! Жаль, что не дожил до этого времени!..»
Шамси прослезился.
– Баджи! – позвал он тихим голосом, смахивая слезу. – Ешь персики, абрикосы, сколько хочешь!
Баджи не хотелось есть – за день она успела вдоволь полакомиться на кухне и в саду, – но все же, выбрав три самых крупных персика, съела их: не часто угощал ее дядя так ласково, как в этот день; она готова была простить Шамси многое…
Ночью Баджи проснулась – в комнате было душно – и тихонько выскользнула в сад.
Гроздья винограда, омытые ночной росой, блестели в лунном свете. Баджи легла возле гибкой лозы, вдохнула ее свежесть. Слышен был мягкий шум моря. Звездное небо простиралось над спящей землей, и Баджи, глядя на звезды, как обычно, принялась их считать. Она насчитала сто, и двести, и еще много звезд – очень много! И удивилась: было время, когда она не могла сосчитать все окна в фирменном доме.
О, как далек был он сейчас, этот фирменный дом, как далеко было жилище ее детства!.. Грязные стены со следами насекомых, закопченный потолок, щелистый пол… Пуст угол отца – отец у ворот; пуст угол брата – брат в школе; в углу у окна – больная мать; в углу у двери – она сама… Каким убогим представлялось ей это жилище, когда она переехала в Крепость, в дом дяди, и каким близким, родным возникло оно в ее памяти сейчас!..
В субботу утром за Шамси и его друзьями приехал фаэтон. И снова сидела Баджи на фаэтоне, скорчившись в ногах Шамси, Абдул-Фатаха и Хабибуллы.
– Теперь ты нескоро приедешь сюда! – крикнула ей вдогонку Фатьма, показывая язык.
Все лето Баджи провела в городе.
Днем некуда было деться от солнца, вечером – от духоты. Всюду пыль, вонь от гниющих отбросов. Все лето Баджи убирала комнаты, таскала воду, стряпала, волочила на крышу тяжелый ковер Шамси.
Где-то на другом берегу цвели деревья, шумело чистое море и виноградники были покрыты свежей росой. Где-то на другом берегу Фатьма целый день гуляла в тенистом саду, объедалась персиками и виноградом.
«Азербайджанцам будет теперь хорошо… – вспомнила Баджи вздыхая. – Когда же и мне будет хорошо?..»
Вместе или врозь?Осенью Юнус снова пришел в Крепость.
Шамси в этот раз не был столь покладист, как весной; долго пришлось его уламывать, прежде чем он позволил Баджи съездить на промыслы, в гости к брату.
– Не заночуй только, как в тот раз, а то домой не пущу! – буркнул он напоследок.
Когда Юнус и Баджи приехали на «Апшерон», там шел митинг.
Уже несколько месяцев волновал рабочих вопрос о присоединении промысловых районов к городу Баку. В присоединении этом рабочие и Бакинский комитет партии большевиков справедливо видели нечто большее, чем рядовое муниципальное мероприятие, – дело шло о вмешательстве промысловых рабочих и партии большевиков в городские дела, в тайное тайных буржуазного города.
«Мусават» и другие буржуазные партии, естественно, стояли против присоединения. Стремясь изолировать промысловые районы от города, они настаивали на создании земств, в которые вошли бы рабочие районы, и бросили на промыслы сотни своих агентов и агитаторов, рассчитывая найти поддержку среди азербайджанцев, особенно среди выходцев из окрестных селений.
Толпа рабочих, в большинстве азербайджанцев, обступила старую черную вышку, нижняя площадка которой служила сейчас своеобразной трибуной. Чуть выше и ниже, стоя и сидя на ступеньках лестницы, ведущей на вышку, расположились организаторы митинга и люди, собиравшиеся выступать.
Юнус и Баджи стали в задних рядах толпы. Баджи поднялась на цыпочки и с любопытством принялась наблюдать за людьми, облепившими вышку. Внезапно она схватила Юнуса за руку и, указав на площадку глазами, прошептала:
– Смотри, Юнус, смотри!
Юнус увидел Арама и Газанфара и понял: собираются выступать!..
Будучи членом районного комитета партии большевиков, Газанфар нередко посещал промыслы, чтобы сделать доклад, помочь разрешить тот или иной волнующий рабочих вопрос, подсказать на рабочем собрании правильную мысль, проверить работу ячейки, дать от имени комитета дальнейшие указания. Ни с одним из промыслов, однако, связь Газанфара не была столь тесной и дружественной, как с «Апшероном».
То ли это происходило потому, что Газанфар проработал на «Апшероне» четыре с лишним года в качестве помощника бурового мастера и был близок многим апшеронцам? То ли потому, что здесь работал его друг Арам, которого он частенько навещал, и невозможно было, просидев часок-другой за столом с Арамом и Розанной и выпив с полдюжины стаканов чаю, не коснуться дел ячейки «Апшерона», в которой Арам был не последний человек? То ли потому, что сам Газанфар жил поблизости и, часто встречаясь с рабочими-апшеронцами, любил перекинуться с ними словцом о жизни «Апшерона»?
Так или иначе, промысел этот для Газанфара был не только одним из многих в районе, которые Газанфару, работнику районного комитета, приходилось посещать, а, если можно так выразиться, «его», Газанфара, промыслом. И когда в комитете речь заходила об «Апшероне», мысли всех невольно обращались именно к Газанфару, а сам он, обычно такой покладистый и необидчивый, готовый выполнять любые поручения комитета, счел бы себя обойденным, если б делами, касающимися «Апшерона», поручили заняться кому-нибудь другому. Газанфар испытывал даже нечто вроде ревности, если отношения у кого-нибудь с «Апшероном» заходили, по его мнению, слишком далеко.
– Газанфар и Арам, надо думать, будут сейчас выступать, – объяснил Юнус сестре.
Но Баджи замотала головой:
– Нет!
Юнус не понял ее.
– Смотри на того, на другого, который сейчас говорит, – я его знаю! – пояснила Баджи.
Юнус устремил взгляд на выступающего. Незнакомый маленький человек в темных очках; коротенькие ручки болтаются, как у петрушки; подле него – два дюжих молодца с кинжалами у пояса.
«Странный человек!.. – усмехнулся про себя Юнус. – Откуда сестра его знает?»
– Это Хабибулла, он ходит к дяде! – продолжала Баджи. Она говорила взволнованным шепотом, точно поверяла Юнусу какую-то тайну.
– К дяде? – удивился Юнус. – Ты что-то путаешь!
Баджи ударила себя в грудь.
– Пусть я сдохну, если вру! Он для дяди ковры продает. Я сама ходила с ним, носила ковер Мусе Нагиеву. Это богач такой. Ни один человек в городе не имеет столько денег и домов, сколько имеет Муса. Муса с Хабибуллой за руку здоровался, хорошо заплатил ему за ковер.
Юнус понял, что Баджи не ошибается.
– Ладно… – протянул он в ответ.
Маленький человек в темных очках действительно был Хабибулла – с осени комитет «мусавата» стал поручать ему выступления на промыслах, на рабочих собраниях.
Посылая на промыслы своих агитаторов, комитет «мусавата» ставил перед ними задачу – завоевать симпатии и доверие рабочих-азербайджанцев. Сумели же найти дорогу к уму и сердцу рабочих большевики, – почему бы и им, мусаватистам, действуя тонко и хитро, в свою очередь, не добиться успехов?
Выступать здесь с мусаватских позиций Хабибулле было гораздо труднее, чем перед амбалами-одиночками, перед забитой городской беднотой. Среди рабочего люда Хабибулла ощущал неловкость, испытывал порой тайный страх, подобный тому, какой ощутил перед крестьянами после смерти отца. Он старался, однако, преодолеть малодушие, понимая, как важно для него завоевать популярность на рабочих собраниях и тем самым снискать одобрение верхов «мусавата».
– Пора, братья-азербайджанцы, подумать о наших сельчанах! – взывал теперь Хабибулла с площадки вышки. – Природа в этих краях бедная, плодородной земли мало. Сады и огороды орошаются только вручную из глубоких колодцев. В селениях нет ни дорог, ни почты, ни школ, ни больниц. Рабочих-неазербайджанцев судьба наших сельчан мало трогает, и они отказываются идти им на помощь. Это, впрочем, понятно: всякая нация заботится о себе. Но вот, оказывается, некоторые рабочие-азербайджанцы действуют заодно с этими чужаками. Братья-азербайджанцы, помните, наши сельчане протягивают к вам свои руки, моля вас не присоединяться к городу, не оставлять их на произвол судьбы!
Говорил Хабибулла, по обыкновению, долго.
Он не успел окончить, как его место занял Газанфар. Рядом с тщедушной фигуркой Хабибуллы его мужественная, высокая фигура казалась точно высеченной из камня. Газанфар оглядел знакомые лица, улыбнулся и начал:
– Есть у наших сельчан умная пословица: веревка хороша длинная, а речь – короткая! Плохо, видно, знаком с сельчанами господин мусаватист, выступавший только что перед нами и делавший вид, что заботится о сельчанах!..
По толпе прошел одобрительный шепот.
– Господин мусаватист, – продолжал Газанфар, – заботится не о сельчанах – до них и до их нужд ему нет дела! Заботится он о себе и о людях, которыми сюда послан. Не хотят господа мусаватисты и те, кто с ними заодно, чтобы мы, рабочие промыслов, вмешались в городские дела, опасаются, что не все у них там ладно на наш рабочий вкус. А мы, рабочие бакинских промыслов, думаем по-иному: мы думаем, что вмешаться в городские дела и многое там, в этих делах, перетрясти нам необходимо – пришла пора!
Шепот стал громче, с мест послышались возгласы.
– Что до крестьян, – продолжал Газанфар, – то мы, рабочие, их в обиду не дадим, как, впрочем, никогда не давали. Ну, посудите сами: кто вершит делами партии «мусават»? Наряду с нефтепромышленниками – беки и ханы, землевладельцы. У них есть причины враждовать с крестьянами – из-за земли. А кто такие люди нашей партии, партии большевиков? Такой же трудовой народ, как большинство крестьян! Многие из нас в прошлом – сами сельчане. Как же это возможно, чтоб беки и ханы заботились о своих врагах больше, чем мы, рабочие, большевики, о своих друзьях? Нет, мусаватисты только сладко говорят! А я от наших сельчан слышал: «Сколько ни повторяй «халва, халва» – сладко не будет!»
Его слова заглушил взрыв одобрительного смеха. Ну и Газанфар! Всегда бьет в самую точку!
Вслед за Газанфаром выступил Арам – тоже, разумеется, за присоединение. Время от времени из толпы вырывался возглас:
– Верно он говорит!
– Ай да старик – голова у него варит!
Хабибулла протиснулся к барьеру площадки:
– Может быть, выступавший гражданин армянин и не дурной человек, но он, как армянин, не может разобраться в наших азербайджанских нуждах… Подобно тому как мы, азербайджанцы, не можем понять нужды армян, – торопливо добавил он, заметив неодобрительные взгляды людей, окружавших вышку.
Неожиданно его поддержал голос неизвестно откуда вынырнувшего приказчика:
– Хотя я сам армянин, а гражданин, говоривший сейчас, – азербайджанец, я считаю, что он прав! Так считает и наша армянская партия «дашнакцутюн»! Каждая нация – за себя!
Юнус с места крикнул:
– Правильный человек, наш человек, разберется в нуждах другого человека, какой бы тот ни был нации!
Сколько раз Юнус убеждался в этом, дружа с Арамом и пререкаясь с Министрацем – так, с легкой руки Баджи, стали называть приказчика сначала в казарме для бессемейных, а затем и на всем промысле.
Хабибулла упрямо замахал ручкой:
– Нет, граждане, нет! Я утверждаю, что гражданину армянину, выступавшему здесь за присоединение промыслов к городу, интересы азербайджанцев-сельчан чужды!
– Много ближе, чем тебе! – снова крикнул Юнус.
Хабибуллу прорвало:
– Хватит нам слушать этих интернационалистов, которые во главе с армянином Шаумяном сеют рознь между мусульманами. Шаумян получает за это деньги от большевиков…
Юнус вспыхнул: как он смеет так говорить о Степане Георгиевиче, этот негодяй!
– Ты лучше скажи, сколько ты получаешь маклерских от Мусы Нагиева и от других богачей, которым прислуживаешь? – громко крикнул он.
Хабибулла опешил: кто-то здесь его хорошо знает. Откуда? Кто? Он вглядывался в лица окружавших его людей, пытаясь обнаружить, кто подал такую реплику.
– Ты что же не отвечаешь? – снова крикнул Юнус, и Хабибулла наконец его приметил.
«Так вот он, этот крикун!» – подумал Хабибулла, пристально всматриваясь в незнакомую высокую фигуру Юнуса.
«Чего они так сцепились?» – недоумевала Баджи.
Она старалась уловить смысл в словах спорщиков и поняла их по-своему: Хабибулла и Министрац хотят, чтобы рабочие не ездили в город, хотят навсегда разлучить ее с братом, а брат, Газанфар и Арам противодействуют этому. Баджи понимала, что заодно с братом много людей, и забытое чувство, что брат силен и бесстрашен, снова овладело ею.
Тщетно усердствовал Хабибулла – собрание вынесло решение о присоединении промыслового района к городу. Сопровождаемые насмешливыми, враждебными возгласами рабочих, Хабибулла и два его молчаливых спутника с кинжалами у пояса покинули промысел.
В ожидании поезда Хабибулла со своей свитой прогуливался по перрону. Он был зол – впервые постигла его такая полная неудача. Легко представить себе, как отнесутся в комитете к его провалу. Хабибулла перенесся мысленно в комитет… Сидят себе в мягких кожаных креслах и судачат… Попробовали бы сами поговорить с этим промысловым народом – иное бы запели!
Стремясь отвлечься от неприятных мыслей, Хабибулла блуждал взглядом по грязному полуосвещенному перрону, посматривал на немногочисленных, бедно одетых людей, сидящих на земле в ожидании поезда.
«Дурачье!» – проворчал он злобно.
Неизвестно, к кому относил он эту ругань – к людям, сидевшим на земле в ожидании поезда, к апшеронцам, вынесшим неугодное ему решение, или к комитету, направившему его на столь неверное дело. В тайниках души, однако, он с досадой и стыдом ощущал, что если уж говорить о дураках, то в дураках остался именно он сам.
Внезапно сердце Хабибуллы забилось: среди людей, ожидающих поезда, он увидел Юнуса.
«Кто этот юнец? – напряженно думал Хабибулла, прохаживаясь взад и вперед вдоль перрона. – Откуда он знает меня? И кто эта девчонка рядом с ним?» Что-то знакомое чудилось ему в стройной фигурке под чадрой.
Баджи не спускала глаз с Хабибуллы. Ее пугала назойливость, с какой он маячил перед ней и Юнусом из одного конца перрона в другой.
Подали поезд. Пассажиры на перроне встрепенулись, устремились к темным, грязным вагонам. Выждав, когда Юнус и Баджи вошли в вагон, Хабибулла последовал за ними и уселся напротив.
«Нарочно сел здесь хочет узнать, кто мы такие», и неясной тревоге решила Баджи.
Вошел кондуктор – усатый седой старичок с фонарем в руке.
– За кого детский? – спросил он, беря у Юнуса билеты.
Юнус кивнул на Баджи:
– За нее.
– А ну, покажись! – сказал кондуктор, направляя свет фонаря на Баджи, скрытую под чадрой.
– Куда ты лезешь? – вспыхнул Юнус. Сам он не придавал значения чадре, но знал, что такая бесцеремонность оскорбительна для женщины.
– А ты чего орешь? – спокойно сказал кондуктор – Прикидываются женщины-мусульманки девчатами, а мне потом отвечать перед обером.
Юнус оглядел кондуктора. Под седыми старческими усами играла добродушная улыбка.
– Открой лицо, – сказал Юнус сестре.
Баджи медлила: некуда было скрыться от темных очков Хабибуллы.
«До чего ж глупы девки – боятся себя показать», – подумал Хабибулла.
– Открой лицо, говорю тебе! – прикрикнул Юнус.
Сестра не смеет ослушаться брата, если даже он поведет ее на гибель. Ладно, она раскроется…
Свет фонаря скользнул по лицу Баджи лишь на одно мгновенье, но этого было достаточно, чтобы наполнить Хабибуллу радостью. Черт возьми, как это он сразу не догадался? Всего-навсего – девчонка Баджи! Так это, значит, она рассказала про ковер? У Хабибуллы отлегло от сердца: не так страшно! А юнец этот – ее брат, конечно. Хабибулла вспомнил, что Шамси как-то упоминал о племяннике, работающем на промыслах. Так вот каков он, этот племянничек!..
– Кто вас тут разберет? – виновато бормотал кондуктор, удаляясь. – Заховаются в свои шали, не разберешь, где бабка, где внучка!
