Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 79 (всего у книги 80 страниц)
Баджи сказала свое слово, и Мариам в тот же день подала заявление об уходе из театра. Толково, убедительно изложив причины такого решения, надеясь на поддержку Баджи и Гамида, она могла рассчитывать на понимание и согласие дирекции.
К чему было так спешить – не собиралась же она бросить сцену в середине сезона? Мариам хотела сжечь за собой корабли, чтоб сразу, как только окончится театральный сезон, подать заявление в педагогический институт.
Мовсум Садыхович пылал гневом: сколько усилий затратил он, чтоб выбить из головы Мариам вздорные мечты о работе в школе и уговорить ее пойти в театральный институт. Как гордился он затем своей дочкой: не многим выпадает такая счастливая участь – быть отцом актрисы-азербайджанки. А сколько надежд связывал он с будущим дочки? Заслуженная! Народная! И вот теперь – все идет прахом.
Кто виноват? Если вдуматься, то не так уж виновата сама Мариам – чего можно требовать от неопытной девочки? – как ее наставница, шайтан ее побери! И хотя Мариам отрицает это, – старая баба, видать, побоялась соперничества с молодой талантливой девушкой и посодействовала уходу той из театра! Такова, что ни говори, природа актрис. Вот уж на что Телли доброжелательна к Мариам – и то иной раз чувствуется, что завидует девушке. Но будь он проклят, если происки Баджи пройдут ей безнаказанно!
Мовсум Садыхович снова обратился к Хабибулле – не всегда же будет преследовать бека неудача, а человек он для щекотливых поручений весьма подходящий.
– Когда мы просили вас, Хабибулла-бек, добиться от вашей сватьи, чтоб она помогла Мариам, вы, к сожалению, оказались не на высоте… – Видя, что Хабибулла порывается возразить, Мовсум Садыхович поднял руку: – Не спорьте, не оправдывайтесь! Так уж получилось. Как дипломат вы потерпели поражение. Но может быть, вам не изменит талант журналиста?
– Выскажитесь, Мовсум Садыхович, точнее.
– Я человек не злой, многое могу простить, если поступают дурно со мной лично. Но я никогда никому не прощу, если обиду наносят моей дочке Мариам, которую я люблю больше жизни… Вам ясно, конечно, кто ее обидчица?
– Мне самому пришлось перенести от этой женщины немало обид и оскорблений, и я вполне разделяю ваши чувства.
– Нам надо найти также и общий язык!.. Я, как знаете, учился на медные гроши, писать статьи не умею, хоть и работал когда-то в типографии. А вы – старый, опытный газетчик, журналист. Вот я и хочу просить вас написать в газету статью о том, как одна наша перезрелая заслуженная травит свою молодую талантливую соперницу.
Как ни относился Хабибулла к Баджи, он понимал, что о травле девушки говорить не приходится. Понимал также, что если и существуют какие-то трения между этими актрисами, то ему не пристало выступать публично против Баджи. Он высказал это Мовсуму Садыховичу.
– Не травит? – вскипел тот. – А почему девушка оставляет сцену? Кто довел ее до этого? Кто выживает ее из театра? Вы? Я? Телли-ханум? У нас в стране много говорят: нужно бережно относиться к творческой молодежи, опекать ее. А когда доходит до дела, то молодую актрису, успешно окончившую театральный институт, вышвыривают из театра, как шелудивого щенка!
– Постойте, постойте… – Хабибулла вспомнил, что на днях где-то слышал что-то похожее… В театрах не дают ходу талантливой молодежи, затирают ее?.. Мелькнула мысль: а что, в самом деле, если написать об этом статью, в которой намекнуть и на грехи одной известной актрисы? «Травля молодой талантливой коллеги»? Нет! За такие слова могут привлечь к ответственности – Хабибулла знал это из своего журналистского опыта. «Нечуткое, формальное отношение»? Вот это как раз та формулировка, какую в данном случае можно было бы применить – за нее к ответственности не привлекут. Помимо всего, не стоит наносить большой вред Баджи: в ее руках – его внук. Но щелчок по носу следует дать – это она заслужила!
Мовсум Садыхович почувствовал, что Хабибулла колеблется, и решил подбодрить его:
– Вспомните, Хабибулла-бек, что, хотя в прошлый раз вам не удалось выполнить поручения, я подтвердил, что остаюсь перед вами в долгу. Обещаю: если удастся проучить ту, к кому и вы, как я понимаю, не питаете нежных чувств, я – дважды ваш должник! И требуйте от меня тогда чего хотите. Не медлите! Действуйте!
Сказано это было таким тоном, что Хабибулла едва не вспыхнул. «Не медлите! Действуйте!..» Что он, подчиненный, слуга, чтоб с ним говорили таким тоном? Когда-то так обращался к нему лавочник Шамси, но то было давно, в прежние времена, а теперь это вовсе неуместно… Сам того не замечая, Хабибулла мысленно апеллировал к достоинству советского человека.
Но тут на смену обидным, ранившим словам всплыли в сознании и другие, успокоившие его самолюбие… Дважды должник? Это обещает кое-что весьма существенное! А какие причины у человека, обделенного судьбой, отказываться от благ, если они плывут в его руки?
И Хабибулла, забыв о своем бекском гоноре и о достоинстве человека, ответил, как некогда отвечал на приказание Шамси:
– Будет сделано, Мовсум Садыхович!..
Нет, не изменил Хабибулле талант журналиста!
Статья в газете, подписанная вымышленным именем, называлась «Внимание к молодежи». Автор сетовал, что молодым актерам и актрисам не уделяют должного внимания, затирают их и что порой даже весьма уважаемые и талантливые деятели сцены нечутки к своим ученикам.
Одна из многих подобного рода статей о творческой молодежи! Однако соль ее заключалась не в общих словах, – указывалось, что одна заслуженная актриса Азербайджана – имя Баджи не называлось – оказала прямое содействие необоснованному уходу из театра своей ученицы, молодой талантливой актрисы М.
Хабибулла перечитал статью и остался доволен ею. Еще не все чернила высохли на кончике его пера! Есть еще порох в пороховницах!..
Попала статья и на глаза Мариам. Сразу поняв, кого имеет в виду автор, она направилась в редакцию газеты.
– Я и есть та молодая актриса М., о которой написано в вашей сегодняшней газете, – сказала она, добравшись до редактора.
– Очень рад видеть вас, садитесь! – любезно встретил се редактор, полагая услышать доброе слово за статью, берущую под защиту обиженную девушку. Чем могу служить?
– Я пришла заявить: то, что написано в этой статье о моем уходе из театра, – неверно.
– Мы получили сведения, что вы подали заявление об уходе и что причиной этому…
– Я написала заявление по собственной воле, так как собираюсь работать в другой области. И та заслуженная актриса, на которую намекает ваш автор, никакого отношения не имеет к моему уходу.
Редактор покачал головой:
– Жаль, что произошло такое недоразумение. Неприятно… Я сделаю внушение автору…
Мариам вынула из сумочки листок бумаги.
– Поскольку факты, напечатанные в статье, искажены, я прошу вас напечатать это опровержение.
Движением руки редактор отклонил протянутый ему листок и снисходительно улыбнулся:
– Мы не можем печатать опровержения по таким вопросам.
– Для меня и, во всяком случае, для актрисы, которую оскорбили в статье, это весьма существенный вопрос!
– Может быть, в статью вкралась некоторая неточность, но ведь основа материала правильна?
– В том-то и дело, что нет! Да вы прочтите, я все тут написала.
Мариам снова протянула ему листок, но редактор нетерпеливо остановил ее:
– Если в критической заметке есть хоть пять процентов правды, это уже дает ей право быть напечатанной. Критика – великая сила… Хотя бы только пять процентов правды… – повторил он внушительно.
– Но ведь это нелепо, несправедливо!
– Вы еще слишком молоды и неопытны, чтоб судить о нашей печати! – сказал редактор и уткнулся в гранки…
Взволнованная, Мариам поспешила к Баджи.
– Вот уж не думала я, что из-за меня пострадаете вы! – огорченно сказала она, вынимая из сумочки газету.
– А я и не принимаю эти обвинения на свой счет! Ты своей искренностью и прямотой убедила меня в твоей правоте и дала возможность благословить на более верный и счастливый для тебя путь!
Что другое могла сказать Баджи расстроенной девушке? Но в душе она чувствовала себя не лучше, чем Мариам. Хотелось броситься в редакцию, дать волю своему возмущению и гневу…
Она все же сдержала себя: прежде чем действовать очертя голову, следует выслушать мнение Гамида.
– Я читал эту писанину – ее состряпал кто-то хорошо знакомый с нашим театром, но сознательно исказивший положение дел, – сказал Гамид. Он задумался, не торопясь закурил. – Этого, с позволения сказать, редактора не переубедить. Подождем премьеры «Севили» она будет лучшим ответом интриганам и клеветникам!
Как все изменилосьПоиски, споры, суета – все осталось позади. Наступил день премьеры новой «Севили».
Баджи пришла в театр задолго до начала спектакля. На ней новое платье, волосы уложены по моде.
Сегодня особенный день! Четверть века назад на сцепе этого театра и в этой же пьесе она выступила в роли Гюлюш, которую сегодня играет ее ученица Делишад.
Занавес еще не поднят, и, сидя в глубине ложи, Баджи наблюдает за публикой, мало-помалу наполняющей зрительный зал. Как все здесь изменилось с той поры!..
Тогда в зале почти не было женщин. Сейчас женщины, пожалуй, преобладают, и все такие оживленные, нарядные. Правда, есть еще в платках, но их совсем немного, большей частью пожилые. И – ни одной чадры!
Тогда в уголке зала сиротливо примостилась за колонной Фатьма. А сейчас Фатьма с дочками и зятьями важно входит в ложу напротив. Баджи добродушно посмеивается, глядя на нее: яркое платье, бусы, серьги с подвесками! Увидев Баджи, вся семья приветственно машет ей, а старший зять, тот, кого Фатьма именует ученым доцентом, в знак уважения степенно склоняет лысеющую голову.
Баджи в ответ машет им всем…
А вот и бывший супруг Фатьмы пробирается на свое место в партере – по контрамарке от Баджи! Он садится в кресло и, слегка приподняв темные очки, подносит к глазам программу.
Было время, этот человек в известной мере определял путь театра. Тогда он обвинял «Севиль» во всех смертных грехах, говорил: будущее покажет, кто прав.
Что ж, будущее показало, но только не в пользу критика! Много лет шла «Севиль» на сцене театра, и вот идет сегодня в новой постановке с участием молодых актеров. А он, Хабибулла, сидит в зале никем не замеченный, никому не нужный и вспоминает, наверно, о прошлом. Даже дочки смотрят на него из своей ложи чужими глазами.
В зале много молодежи. А вот и Нинель с Абасом, с ними Мариам, вошли в ложу Баджи, уселись рядом. Пусть посмотрят, как жили прежде женщины Азербайджана!
Последний звонок. Медленно гаснут люстры над залом. С чуть слышным шуршанием поднимается занавес.
Обычно, когда шла «Севиль», Баджи была на сцене в роли Гюлюш. Сегодня сидит она в ложе, не спуская глаз с другой Гюлюш, следит за игрой Делишад с волнением и придирчивостью педагога.
В антрактах Баджи не спешит за кулисы – все идет хорошо, нет нужды отвлекать девушку. А когда Нинель и Абас предлагают пройтись по фойе, зайти в буфет, Баджи не трогается с места: ей хочется побыть одной, поразмыслить о новом спектакле…
Молодец Делишад, порадовала свою преподавательницу! Как выразительна ее мимика, как верен тон, когда она высмеивает Эдиль, которую играет другая молодая актриса, недавняя выпускница театрального института! Именно так, и только так следует в наше время играть героев «Севили»! С новым пониманием жизни, с новым толкованием пьесы…
Спектакль окончен, занавес падает, но дружные аплодисменты зала заставляют его снова и снова подниматься.
Артисты выходят на сцену, кланяются, благодарят за цветы. Баджи спешит за кулисы, и минуту спустя Делишад кидается ей на шею:
– Спасибо, Баджи-ханум, спасибо!.. – Лицо девушки пылает радостью, ей так хочется высказаться, но нетерпеливые возгласы и аплодисменты зрителей зовут ее на сцену. Она сует в руки Баджи большой букет роз и убегает.
Баджи смотрит ей вслед влажными глазами. Она слышит восторженный шум в зале, и сердце ее вдруг охватывает чувство благодарности – кому-то, за что-то… Нелегко в такие минуты разобраться в своих чувствах и понять самое себя…
В актерской раздевалке Баджи сталкивается с Телли. Та стоит перед зеркалом, надевает шапочку, а Мовсум Садыхович терпеливо ждет, держа в руках ее шубку.
– Ну как?.. – спрашивает Баджи, готовая увидеть кислую мину Телли, услышать перечисление недостатков спектакля и игры актеров – обычная реакция Телли, когда речь заходит о молодых.
Но Телли, отмахнувшись от поданной шубки, восклицает живо и искренне:
– Хороша, очень хороша твоя Делишад! Признаться, не ожидала я! Да ведь она – настоящая артистка!..
– А Эдиль? – испытующе спрашивает Баджи.
Лицо Телли становится холоднее:
– И Эдиль, к моему удивлению, хороша… Пожалуй, не хуже, чем я когда-то… – нехотя добавляет она.
Баджи вытаскивает самую красивую розу из букета, протягивает Телли:
– Вот тебе! За то, что поумнела!
Подруги растроганы. А Мовсум Садыхович все держит шубку наготове и натянуто улыбается, ожидая, когда они кончат эту чувствительную сценку.
И тут к нему подбегает Мариам.
– Какой чудесный спектакль! – восклицает она, и глаза ее сияют. – Особенно Делишад! А ведь я предсказывала ей успех в этой роли! – добавляет она торжествующе. – А ты, папа, что скажешь?
Мовсум Садыхович молчит. Хорошая у него дочка, но странная какая-то, чудаковатая. Из-под носа утащили у нее роль, выжили, можно сказать, из театра, зря пропали годы учения, а она, дурочка, радуется за эту пройдоху Делишад. Да, не от мира сего его дочка! Что стало бы с ней, не будь рядом такого отца, как он?
– Прекрасно играла Делишад, правда? – не унимается Мариам: ей хочется, чтоб отец был справедлив.
Мовсум Садыхович мямлит:
– Ну… Не скажу, что плохо… Но разве ты не могла бы сыграть лучше?
Мариам обнимает отца, смеется: до чего слепа родительская любовь! Но ей тотчас становится жалко его, и, прижавшись, она шепчет ему на ухо:
– Потерпи, я еще порадую тебя – хоть и на другом поприще! Обещаю тебе, папа!
Мовсум Садыхович молча вздыхает…
Ни с кем не прощаясь, ни на кого не глядя, прошмыгнул к выходу Хабибулла.
Да и с кем и о чем было ему говорить? О премьере? Нет спору, спектакль прошел с успехом, играла молодежь хорошо, особенно эта актриска, фаворитка Баджи. Постной дочке Мовсума Садыховича до нее далеко, ничего другого такой девице не остается, как прозябать учительницей в школе!
Но ему-то, Хабибулле-беку, что за толк от этой премьеры, если не считать нескольких минут эстетического удовлетворения? А то, что появилась на сцене талантливая молодежь, – не такая радость для него, тем более если учесть пустой выстрел со статьей «Внимание к молодежи». Теперь уж Мовсум Садыхович едва ли захочет прибегать к услугам такого неудачника… А если ко всему прибавить ссору с Абасом из-за этой проклятой роли Гюлюш! Проторчал сынок весь спектакль в ложе своей дорогой тещи и лишь в последнем антракте на минутку подошел к отцу, оказал милость…
Со дня премьеры Хабибулла замкнулся в себе, не выходил из дому, даже внука перестал навещать.
А Фатьма, напротив, уже через день, спозаранку появилась у Баджи.
– Что скажешь нового? – спросила Баджи, ставя на столик угощение. Она поняла, что гостья явилась неспроста и разговор затянется. – Как дочки?
– О них-то я и хотела с тобой потолковать… У младшей все хорошо. Муж у нее передовой, советский человек.
Баджи сдержала улыбку: не за горами день – Фатьма и в партию попросится!
– А вот у Лейлы с мужем…
– Как у Севили с Балашем, что ли? – подсказала Баджи.
– Ну, Балашам теперь не очень-то большая свобода! Как раз, когда шли из театра, затеяла дочка со своим доцентом большой разговор. Я, говорит, не Севиль, чтоб только и слышать от тебя: жена должна, жене подобает, не женского ума дело! И пока, говорит, не научишься как следует уважать свою жену – я жить с тобой не буду! Спорили до утра. Вернулись с работы, не дообедали даже – снова схватились, чуть было не разодрались.
– Ну, и чем кончилось у них?
– А тем, что зятек мой, как услышал, что Лейла готова распрощаться с ним, так и стал вилять хвостом и уговаривать – он, мол, любит ее по-своему и все такое. Но Лейлу мою не собьешь! Заявила ему: если хоть раз скажешь грубое слово прощай!
– Молодец твоя дочка!
– Ну и пришлось доценту остаться с носом! Он хоть и ученый доцент, да только темный еще!
Баджи залилась смехом:
– И я так думаю!
Смерть без слезВ тот день Хабибулла чувствовал себя прескверно. Он пришел поиграть с внуком, но едва переступил порог, как бессильно опустился в кресло, закрыл глаза.
Хотя окна были распахнуты и в комнате явно ощущалось веяние весны, Хабибулла тяжело дышал, жаловался на духоту, то и дело вытирал пот со лба. Вдруг он схватился за сердце и, отвалясь на спинку кресла, прохрипел:
– Умираю…
Врач «скорой помощи» без труда определил: инфаркт. И, как положено в таких случаях, предписал больному полный покой, настрого запретил куда-либо перевозить.
– Устроим Хабибуллу-бека в моей комнате, а я пока пошиву в столовой, – предложила тетя Мария.
Баджи не согласилась: лишать ана-джан угла? Ни за что! Но иного выхода не нашли. Не оставлять же тяжело больного человека в проходной столовой. И не поместить же его в комнате молодых или в той, где живет и работает она сама.
Привычный порядок в доме был нарушен. На Сашку, привыкшего бегать по всей квартире, поминутно шикали. Баджи ходила сама не своя: надо же, какая ирония судьбы! Именно на ее голову должен был свалиться Хабибулла, извечный ее недруг. Видно, такова уж ее доля: терпеть неприятности от Хабибуллы…
Болел гость долго и трудно.
Ухаживал за больным Абас, но тот принимал помощь сына с издевкой: другие в возрасте Абаса – уже врачи, а сынок по сей день вечный студент – никак не осилит науку!
Абаса сменяла Нинель. Присматривала за больным и тетя Мария – потихоньку от Баджи, так как та протестовала: ана-джан сама едва ходит, немало у нее забот о Сашке и по хозяйству.
Появились у постели больного и его дочери – то Лейла, то Гюльсум. Плохой отец, но все же – отец. Эти горькие слова стали привычными в мыслях и на устах у детей Хабибуллы, особенно в последние годы, когда отец старел, дряхлел и наконец слег.
Пришла однажды и Фатьма – что ни говори, отец ее детей, – но больной, собрав свои слабые силы, истерически закричал:
– Когда ты заболела, я спас тебя от смерти, а ты пришла сейчас в надежде не застать меня в живых! Видеть тебя, дуру длинноносую, не желаю!
В те часы, когда ему становилось лучше, он охотно общался с внуком, рассказывал занимательные истории.
Как-то в присутствии Абаса он стал рассказывать про своего деда. Этот прапрадед Сашки, уже давно ставший в устах Хабибуллы легендарной личностью, сто с лишним лет назад переплыл бурный Араке, покинул Россию и отдал себя под власть Персии.
– Сашка наш еще слишком мал, чтоб понять это, – мягко остановил отца Абас.
– Пусть с малых лет запоминает, что я рассказываю ему о наших предках, а вырастет – поймет! – отрезал Хабибулла.
Иногда, играя с внуком, Хабибулла и сам, казалось, впадал в детство: с блаженной улыбкой, внимательно, подолгу рассматривал он раскрашенные картинки в книжках внука, забавлялся его игрушками. Странно было видеть Хабибуллу в столь несвойственном ему состоянии…
Людей подле больного всегда хватало. Избегала общения с ним только хозяйка дома: Хабибулла, даже больной, не внушал ей доверия, не вызывал сочувствия.
И все же за долгие дни болезни случалось так, что Баджи и Хабибулла оставались в доме вдвоем, и тогда поневоле приходилось ей отзываться на жалобные стоны больного.
Хабибулла униженно благодарил, смиренно сетовал:
– Да, Баджи, не ожидала ты от меня такого сюрприза, такого подвоха!
Иногда он выражался более определенно и ядовито:
– Нелегко, вижу я, опекать классового врага в своем доме, и вполне сочувствую тебе! Но может быть, с годами ты стала мудрее, переоценила кое-какие ценности, которыми в свое время так дорожила?
Баджи не отвечала: не затевать же споры, особенно на такие темы, с тяжелобольным. А Хабибулла, не слыша возражений, распускал язык, язвил все более колко, едва не доводил Баджи до слез. Подумать только: всегда презирать и избегать этого человека, чтоб затем оказаться с ним в родстве, а теперь, вдобавок, еще и под одной крышей!
С тоской, со стыдом, Баджи думала:
«Когда всему этому придет конец?..»
Но иногда Хабибулла менял тон:
– Присядь, Баджи, поближе, выслушай меня… – говорил он просительно. – Хочу поговорить с тобой кое о чем очень важном.
Баджи присаживалась на край стула: может быть, в самом деле, хочет высказаться, сообщить что-то важное?
– Ты, Баджи-джан, совсем не знаешь меня… И всегда неверно воспринимала… – начинал он печально, не то оправдываясь, не то упрекая ее. Видно, что-то мучило его, но он не находил слов, чтоб выразить свои мысли… Может быть, он раскаивался в своем прошлом?.. И хотя все, что Баджи знала о нем, доказывало, что он не может стать другим, что-то заставляло ее робко верить в иное… Хабибулла напрягался, нервничал, начинал запинаться. Баджи вслушивалась в беспокойную, невнятную речь больного, безуспешно пытаясь понять его.
– Я принесу вам попить, вам полегчает, – предлагала она, охваченная тягостным чувством.
С каждым днем больному становилось все хуже. Стало ясно, что дни его сочтены.
Хабибулла сознавал это. И вдруг, в один из таких невеселых дней, подозвав Баджи, он с неожиданной внятностью и силой воскликнул:
– Ну, Баджи, наступил твой час – торжествуй!.. – И волчья злоба, как не раз бывало прежде, сверкнула в его глазах. – Я буду мертв, а ты – жива!.. – добавил он, скривив бескровные губы.
Страшными показались Баджи эти слова и волчий блеск в запавших глазах. Человек покидает мир, оставляя в нем сына, любимого внука, дочерей, но у последней черты мысли его почему-то обращены не к ним, к близким людям, а к ней, человеку, в сущности, чужому. Он словно прикован к ней тяжелой невидимой цепью, которую даже близкая смерть не в силах разорвать…
И вот он мертв, старый враг Баджи, а она – живая – смотрит на него, на мертвого.
Неподвижное щуплое тело Хабибуллы занимает малую часть кровати. Желтые ручки смиренно прижаты к груди и как будто говорят: баш уста – будет сделано! Челюсть подвязана белым платком, словно для того, чтобы покойник не принялся, чего доброго, разглагольствовать, – к этому он был так склонен при жизни!
Где-то, в какой-то книге, читала Баджи, что смерть придает покойному таинственное величие. Почему же мертвый Хабибулла кажется более жалким, чем живой? Может быть, еще и потому, что куда-то исчезли его черные очки?
Приходили люди, приближались к покойному бесшумными шагами, словно боясь разбудить и растревожить, и, постояв минуту, поспешно удалялись.
Фатьма, подойдя к гробу, всплакнула – из приличия, а не от горя. Да и какое, по правде сказать, горе принесла ей эта смерть? Уже многие годы супруги были в разводе, жили врозь и почти не встречались, стали друг другу чужими. А о том времени, когда они еще были вместе, – о замужестве, полном горестей и унижений, выпавших на долю Фатьмы, – не стоило и вспоминать!
Побыли подле покойного его дочки Лейла и Гюльсум. Обе в темных платьях, в темных платках – как надлежит в подобных печальных обстоятельствах. Они стояли серьезные, тихие, но глаза их были сухи. Кто знает, быть может, думали дочки, глядя на мертвеца, что в сущности никогда не знали они ни отцовской ласки, ни заботы. Прожили они без отца детство и юность. Проживут без него и взрослыми, самостоятельными.
Ляля-ханум то и дело прикладывала к глазам скомканный шелковый платочек: умер ее верный друг, единомышленник и поклонник, не сбылись их заветные мечты, с каждым днем становится вокруг все меньше и меньше настоящих людей. Но, думая так, печалилась Ляля-ханум скорей о своей собственной участи. Ушли молодые, счастливые годы. Что ищет ее впереди? Неужели такой жалкий конец?
Мало, очень мало народу пришло проститься с покойным, и Баджи удивлялась этому. Большую часть своей жизни, без малого полвека, прожил человек в этом городе, кем только не был он за долгие годы! Приказчиком у Шамси, репортером, агитатором-мусаватистом, работником Наркомпроса, директором театра и, наконец, корректором. Где только не вращался, с кем не встречался! А где же они, те люди? Почему забыли Хабибуллу, Хабибуллу-бека Ганджинского, почему не пришли отдать ему последний долг? Наверное, не оставил он по себе доброй памяти.
Да, мало кого огорчила смерть Хабибуллы, и мало было слез. Не зря говорят: если душа не пожалеет, слезы не потекут.
Только Абас – хоть он не плакал над покойным – был глубоко опечален. Много смертей видел он на войне. Тяжело пережить смерть товарища, но, пока живешь, есть надежда, что найдешь новых товарищей и друзей. А потеряешь родного отца – второго тебе уже никогда и нигде не найти.
Родной отец… С неделю назад Хабибулла велел Абасу принести ему фамильную старинную шкатулку, в которой хранились важные документы, письма и ключик от которой он всегда держал при себе, в жилетном кармане, у сердца. Он вынул из шкатулки фотографию… Вот он, Хабибулла, ласково улыбающийся, а на руках у него, обняв за шею, – малыш в огромной белой папахе, сползающей на глаза, – его сын Абас.
Фотографию эту, как ни странно, Абас видел впервые, и Хабибулла со скорбной торжественностью молча вручил се сыну, всем своим видом говоря: пусть, мол, злословят обо мне, но ты, Абас, помни родного отца!
Так было с неделю назад. А сейчас Хабибулла лежит мертвый, и сын, стоя в сторонке рядом с Баджи, вполголоса говорит:
– Я знаю, отец был трудным человеком для себя и для других. Много неприятного доставил он и вам, Баджи-ханум… Но теперь вы простите его.
– Быть может, виной всему – среда, в которой Хабибулла-бек вырос и жил… – помедлив, ответила Баджи, чтоб хоть как-нибудь утешить Абаса…
«Наступил твой час – торжествуй!» – еще звучал в ушах Баджи голос Хабибуллы.
Но она не испытывала предсказанного ей торжества. Теперь ей даже было жаль покойного: ушел из жизни неглупый, способный, образованный человек – в этом она всегда отдавала ему должное. Правда, он не применил эти свои хорошие данные во благо людям, напротив, даже вредил им. Его дети? Если они внушают уважение и доверие к себе, то лишь благодаря тому, что были свободны от влияния отца.
Впрочем, если б Хабибулла остался жить… Ведь перед смертью он силился что-то сказать, объяснить, спросить. Но она тогда так и не поняла его бессвязного лепета… Иногда человеку не хватает целой жизни, чтобы стать мудрым, постичь главное. Кто знает, если бы Хабибулле подарили еще одну жизнь, – неужели и тогда остался бы он таким нее? Нет, нет, не может человек не изменяться к лучшему! Разве не стали иными Фатьма, Ругя и, наконец, она сама?
Да, человек меняется. К лучшему. Нужно только успеть сделать это в срок, скупо отмеренный тебе судьбой.
Хабибулла, Хабибулла-бек Ганджинский не успел.
