Текст книги "Младшая сестра"
Автор книги: Лев Вайсенберг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 73 (всего у книги 80 страниц)
Прошли еще две недели, а Нинель все не возвращалась домой и только звонила по телефону бабушке.
Да, не думала Баджи, что дочь окажется такой упрямой, доставит столько огорчений. В доме, по негласному сговору, о Нинель почти не упоминали.
Однажды тетя Мария сказала:
– Когда я выходила замуж, мать чуть не прокляла меня: у Филиппова – ни кола ни двора… А прожили мы жизнь с Мишей счастливо, душа в душу… – Задумавшись, ока со вздохом заключила: – Каждой матери хочется, чтоб дочь была счастлива, да не каждая знает, где это счастье лежит.
Правда, имя Нинель и сейчас не было упомянуто. Но как не понять, кого и что имела в виду тетя Мария? Почему-то почудилось Баджи и другое: в сердце свекрови она давно утвердилась как дочь, и сейчас тетя Мария, быть может, давала понять, что ради счастья Баджи она готова видеть на месте Саши другого человека…
Не поддержал Баджи в ее столкновениях с дочерью и Юнус.
– Решать свою судьбу должна сама Нинель! – скапал он коротко в ответ на сетования сестры.
Баджи опешила.
– Быстро же ты забыл, кто такой Хабибулла! – запальчиво бросила она.
– Нет, сестра, я не забыл, поверь!
Да, Юнус помнил, по какую сторону окопов был Хабибулла в дни мартовского мятежа. Помнил делишки Хабибуллы на промыслах в дни мусавата. Помнил, что из-за него сидел в смрадной тюремной камере на Шемахинке. Помнил, как лежал связанный на полу, а Хабибулла бил его по окровавленному лицу и брезгливо вытирал носовым платком свою барскую ручку. Помнил даже о пригласительном билете с оскаленной волчьей мордой на обложке. Все помнил, все знал Юнус о Хабибулле-беке и никогда не обольщался им.
И все же он сказал:
– Выпали зубы у старого волка.
– Выпали, да, к сожалению, не все!
– Пожалуй… Но ты, сестра, должна смотреть вперед, а не копаться в прошлом. А если смотреть вперед, то по всему видно, что Нинелька твоя будет счастлива со своим солдатом.
Юнус произнес последнее слово слегка небрежно, а на деле был преисполнен доброй зависти к Абасу. Его, Юнуса, военная карьера окончилась во время подавления мартовского мятежа, когда ему было восемнадцать лет, но он и поныне считал любого храброго солдата героем, заслуживающим большего уважения, чем он, Юнус, хотя и снискавший добрую славу за помощь фронту, но всю войну проведший в тылу подле нефтяных качалок.
– Смотри, сестра, вперед, в будущее – там найдешь, что ищешь! – убежденно повторил он.
Да, таков закон, которому должен следовать человек, и Баджи хотелось согласиться с братом, но мешала обида, нанесенная дочерью.
Когда-то Баджи рассказывала Юнусу о своей работе в ленинградском госпитале. Теперь, в связи с упреком, брошенным дочерью, показалось нужным подробнее рассказать о Королеве.
– Ты, сестра, против того, чтоб породниться с Хабибуллой. Так? Я хорошо понимаю твои чувства, отчасти даже согласен с тобой… Но… – Юнус медлил, выбирая слова. – Будь справедлива и скажи, не горько ли было б твоей дочери видеть на месте ее отца другого человека?
– Да я и не собираюсь выходить замуж или заводить романы, хотя Нинелька именно в этом подозревает меня! – воскликнула Баджи, вспыхнув. – Однако не грех было бы ей помнить, что тот человек помогал нам в тяжелейшие минуты, и я не намерена отказываться от дружбы с ним из-за капризной девчонки. Он – замечательный человек!
Баджи искренне возмущалась: с чего это они взяли, что она готова сойтись с Королевым? Жила семь лет одна, может прожить еще семь лет и вообще сколько угодно. С годами чувства и вовсе угаснут, она станет бабушкой и будет возиться с внучатами. Обычная история!
Так убеждала себя Баджи. Но сердце ее томилось в тюрьме, которую она сама себе создала…
О Нинель был у Баджи разговор и с Гамидом.
– А еще толкуют, что у нас нет «отцов и детей!» – начал Гамид, выслушав жалобы Баджи. – Дети всегда останутся детьми, а матери – матерями.
– Чем же мы, матери, плохи? – спросила Баджи, почувствовав, что и Гамид готов встать на защиту Нинель.
– Тем, что постоянно твердите своим детям, какими хорошими и умными вы были в молодости.
– Если только в этом наша вина…
– Увы, это лишь малая часть!
– А в чем же остальная?
– Вот ты, Баджи, играешь в «Грозе» Катерину. Помнишь, конечно, ее конфликт с Кабанихой? Ты, может быть, думаешь, что кабаних в наше время не существует? Ошибаешься. Конечно, теперь они потеряли свою былую силу, обрели иное обличье, так сказать модернизировались, но они существуют, в этом отчасти и заключается тот интерес, который «Гроза» по сей день пробуждает у нашего зрителя.
Глаза Баджи сузились:
– Как я понимаю, ты хочешь сказать, что на сцене я – Катерина, а в жизни – модернизированная Кабаниха?
– О нет, нет! – Гамид испуганно замахал руками. – Я этого не говорил!
– В таком случае говори прямо, начистоту!
– Не обидишься?
– Не считай меня дурочкой!
– Ну что ж… Позволь сначала задать тебе вопрос: есть ли, по-твоему, у Кабанихи чувство материнской любви?
– Далась тебе Кабаниха!.. Есть, конечно…
– Приносит ли эта любовь вред ее великовозрастному чаду?
– Приносит.
– И происходит это, как ты сама понимаешь, по той простой причине, что мыслит мамаша Кабаниха с отсталых позиций.
– Ах, вот ты куда! Но, может быть, скажешь, с каких это пор ненавидеть мусаватиста означает мыслить с отсталых позиций?
– Если ненависть слепит разум, она теряет смысл, приносит вред живым человеческим чувствам, свободе и…
– Ненависть к врагу может принести только пользу!
– Не забудь все же, что твоя дочка хочет выйти замуж не за Хабибуллу, а за его сына.
– Слышала уже это!
– Нинель все равно с тобой не посчитается. Помнишь, как в «Ромео и Джульетте»?
Любовь не останавливают стоны,
Она в нужде решается на все!..
– Еще бы не помнить! Ты ставил тогда «Сцену у балкона», а мне предложил роль Джульетты.
– Помню, какой прелестной ты была в этой роли… Джульетта!.. Я перевел и поставил эту сцену, только и думая о тебе.
– Знаю.
– Я ведь влюбился в тебя в первый же день, как ты появилась у нас в техникуме.
– И это знаю. И тогда уже знала. Однако ты почему-то считал нужным скрывать от меня свои чувства.
– Ты была для меня слишком хороша… – Гамид грустно улыбнулся. – И еще… Если уж говорить правду… Я нанес бы своей матери тяжелую рану, отдав свое сердце актрисе. Ведь моя мать, как знаешь, была старого закала.
– Ну, а как же «любовь не останавливают стены»? Почему ты не сломал те стены, не перешагнул через них?
Жестокая нотка прозвучала в топе Баджи: Гамид на стороне Нинель, за свободу и победу ее любви. А сам?..
Гамид не отвечал, и Баджи нанесла второй удар:
– Как же прикажешь следовать твоим поучениям, если ты сам не в ладу с ними?
Она произнесла это с легкой издевкой, глядя на Гамида в упор и торжествуя, что ему теперь не выбраться из тупика, куда он так неосмотрительно попал. Но Гамид нашелся:
– Внимай речам мудреца ухом души, даже когда со словами его не сходны его поступки! В этом духе, если не ошибаюсь, говорил Саади.
Баджи рассталась с Гамидом раздраженная, злая: и он прошв нее! А ведь она ждала дружеского совета, была полна надежд, что он поймет, поддержит ее…
Ах, Нинель, Нинель – сколько огорчений принесла ты своей матери!
А ведь если посмотреть на твоего Абаса со стороны… Что нашла ты в нем? Маленький рост, тщедушная фигура, унаследованные от папаши, длинный нос – от матери… Далек, очень далек твой избранник от идеала мужской красоты! Ты говоришь: он – настоящий воин, герой. С этим можно не спорить. Но скажи: нет, что ли, других молодых людей, показавших себя на войне не меньшими героями, чем он? Многие из них, как и он, демобилизовались, вернулись домой, учатся, хорошо работают. Чем прельстил тебя Абас, почему ты хочешь именно с ним связать свою жизнь, поступясь своей матерью? Любовь? Но так ли уж велика эта любовь в твои восемнадцать лет? Может быть, правильней будет реже встречаться с Абасом, чтоб в конце концов вырвать эту любою, из сердца? Ты и сама должна все понять – ведь ты неглупа…
А осень между тем близилась.
Уже поспел в окрестных садах виноград, белый и черный, и дважды поспел инжир, и Нинель вдоволь всем по лакомилась, проведя лето на даче вместе с Телли.
Со дня на день ждала Баджи возвращения Нинель в город, и беспокойство ее росло: что же решит дочка? Баджи стала нервной, раздражительной. Ей хотелось шла лить день встречи.
Но когда Нинель вернулась – загоревшая, похорошевшая, полная жизни, – Баджи охватила радость. И тут она почувствовала, что перед этой молодостью и силой жизни ей не устоять.
Ни одна из них не решалась первой заговорить о том, что их мучило, и они осмотрительно подменяли главное и важное второстепенным и незначительным.
Но избежать главного было невозможно.
– Мама, я хочу что-то сказать тебе… – начала Нинель, и Баджи, уже зная, о чем пойдет речь, и готовая ко всему, тихо ответила:
– Я слушаю тебя, дочка.
Нинель решилась:
– Мы любим друг друга еще сильней… – промолвила она и виновато опустила глаза.
Что могла Баджи ответить? Год назад она поставила дочери условие, и та честно выполнила его. Больно, очень больно, что дочь осталась при своем. Но, видно, и в самом деле любовь не останавливают стены!
Абас, зять БаджиСвадьбу решено было отпраздновать скромно: Нинель, удовлетворенная одержанной победой, не настаивала на шумном торжестве.
Не стремилась к этому и Баджи. Театр готовился к гастролям в Москве, и все мысли и заботы ее сосредоточились на предстоящей поездке.
Пригласить на свадьбу решили только ближайших родственников. Со стороны невесты будет ее дядя Юнус с семьей. А со стороны жениха – мать, сестры с мужьями и дед Шамси.
Осложнения вызвал вопрос о Хабибулле. Баджи не могла себе представить, что он окажется в ее доме, среди самых близких ей людей. Нинель молила мать не наносить Абасу такую нестерпимую обиду, тетя Мария поддерживала внучку.
Снова обратилась Баджи к Юнусу: хотя старшие братья и потеряли былую власть над сестрами, однако нелепо впадать в крайность и думать, что вообще не следует считаться с мнением старшего брата, особенно такого, как Юнус.
Поначалу Юнус готов был поддержать сестру: сидеть за одним столом с мусаватистом, будь он даже трижды бывший? Ни в коем случае! Но, поостыв и вспомнив недавний разговор о Хабибулле, махнул рукой:
– Уж будем, сестра, последовательны до конца: пригласить его придется – хотя бы только ради Абаса. Парню, правда, не повезло с родителем, но ведь тот все же его родной отец. Шайтан с ним, в конце концов, с этим Хабибуллой – пусть приходит!
И Баджи с болью в сердце уступила…
Нинель хотела видеть на своей свадьбе и Телли – ведь та так горячо способствовала ее браку. Баджи и в этом уступила: видно, пришла для нее пора – уступать.
А Телли, как ни странно, заартачилась: в последнее время она вдруг стала ревновать Мовсума Садыховича к Нинель и дулась на нее. Оснований к тому не было, просто Мовсум Садыхович был любезным мужчиной, и к тому же со средствами, и он не скупился на знаки внимания и маленькие подарки хорошенькой девушке.
Однако Телли недолго упрямилась. Ревность ревностью, но пропустить веселую свадьбу было бы слишком глупо…
Все приглашенные охотно явились – свадьба молодых сулит веселье. Осталась верна себе только Ана-ханум: обойдутся без нее! Что она потеряла на этой свадьбе, скажите пожалуйста?
Все, кто пришел, любовались невестой. Как прекрасно выглядела она в этот свадебный вечер! Она была в белом воздушном платье с золотым пояском, в изящных белых туфельках. Каштановые кудри падали на чуть угловатые девичьи плечи, счастливая улыбка не сходила с ее губ. Жених тоже радовал своих близких. В отлично сшитом черном костюме он казался возмужалым, серьезным, медали на груди довершали это впечатление.
Время от времени Баджи останавливала на молодом придирчивый взгляд. Получилась неплохая пара! И Баджи вспоминала черный день своей свадьбы с Теймуром и светлый день, когда она соединилась с Сашей, и ей хотелось верить, что счастье дочери будет долгим…
– Любуешься? – услышала она вдруг подле себя знакомы скрипучий голос Хабибуллы и вздрогнула.
– А что же еще делать матери? – уклончиво спросила она в ответ, не расположенная вступать с ним в разговор.
Но Хабибулла был настроен иначе.
– Я рад, что такая славная девушка, как твоя дочь, войдет в семью Ганджинских! – начал он.
– Мне думается, ваш сын уже давно вошел в нашу семью, – сказала Баджи. – И случилось это, на мой взгляд, в тот день, когда мальчик очутился вне семьи Ганджинских, а со своей матерью, моей двоюродной сестрой.
Хабибулла смекнул: говоря о «нашей» семье, Баджи, конечно, имела в виду не столько своих родственников, сколько семью «простых советских людей» – как теперь принято выражаться, – чуждую, по мнению Баджи, ему, Хабибулле-беку Ганджинскому.
– Так или иначе, теперь у нас с тобой общие задачи – сделать наших детей счастливыми! – произнес он торжественно. – Надеюсь, твоя дочь подарит моему Абасу сына, и род наш, род Ганджинских, продлится… – Чтоб позлить Баджи, Хабибулла добавил: – А с годами мало ли что может произойти? В жизни ведь все бывает!
– Не тешьте себя, Хабибулла-бек, пустой надеждой: то, о чем вы мечтаете, никогда не случится! – гневно сказала Баджи и отошла.
Но разговор на этом не кончился. За ужином, возбужденный вином, Хабибулла вконец разошелся:
– Ну, сватья, где же твоя хваленая классовая принципиальность? – зубоскалил он, склоняясь к уху Баджи. – Дочь твоя замужем за сыном бывшего мусаватиста, за внуком бывшего крупного ковроторговца!.. – он кивнул в сторону Шамси, который сосредоточенно расправлялся с куском курицы из свадебного плова.
Баджи не ответила. Подумать только: с давних пор сколько зла причинил ей этот заядлый мусаватист, и даже теперь, постаревший, ничтожный, жалкий, он старается побольнее укусить ее. Нет, нет – еще не все зубы выпали у волка.
Ах, как хотелось Баджи вышвырнуть это тощее тельце из своего дома – раз и навсегда! Но усилием воли она сдержала себя, боясь омрачить радость дочери. К тому же гостеприимство предписывает если не уважение, то хотя бы терпимость к нежеланному гостю. И этот добрый древний обычай пока никем не отменен.
Плохо, плохо вел себя отец жениха, а Фатьма, видя это и понимая чувства Баджи, делала все, чтоб рассеять сгущавшиеся тучи.
– Абас мой, к счастью, не в отца – не курит, не пьет, не играет в азартные игры, скромен с девушками, имеет уважение к старшим, – на все лады расхваливала она сына.
Баджи кивала: да, похоже, что так. Зять почтителен с ней, любезен, услужлив. А какую тещу не радуют такие добродетели зятя?
Ее тревожило иное. Уж пусть лучше Абас чадит папиросой, не страшно, если выпьет лишнюю рюмку или перекинется с друзьями в карты, или ласково улыбнется посторонней девушке, – на то он мужчина! Пусть даже иной раз огрызнется на тещу – она простит ему это. Только б не имел он сходных взглядов со своим папашей, только б не проникло в его душу влияние отца…
Спустя несколько дней после свадьбы, в присутствии Баджи и Нинель, зашел у отца с сыном разговор об опубликованной недавно в газетах ноте Советского Союза Турции. Как всегда, когда речь заходила о Турции, Хабибулла оживился:
– Не ценят в Советском Союзе, как благородно вела себя Турция во время войны, соблюдая нейтралитет! – воскликнул он, казалось, забыв, с какой тоской, с каким страстным нетерпением ждал он в ту пору дня, когда Турция нарушит нейтралитет и выступит на стороне Германии.
– Соблюдая нейтралитет? – Абас с сомнением покачал головой. – Да кто же не знает, что во время войны Турция помогала Германии сырьем, пропускала немецкие суда через Дарданеллы, давала приют фашистской агентуре! А в самые трудные для нас дни грозилась выступить против Советского Союза и этим заставляла нас оттягивать часть нашей армии к турецкой границе! Она, правда, не участвовала в военных действиях и проделывала все это под маской нейтралитета, но нейтралитет тот был дружественным фашистской Германии и враждебен – нам!.. У тебя, отец, в отношении Турции, как всегда, весьма ошибочные представления… – заключил Абас с чуть виноватой улыбкой.
– Ошибочные? – выкрикнул Хабибулла. – Ты забыл, что говоришь с отцом!
– Извини, если обидел, но в этом вопросе я остаюсь при своем мнении.
– Спасибо, если только в этом вопросе! Ведь ты теперь во всем заодно со своей маменькой и с ее друзьями. Вконец обабился!
– Прошу тебя, отец, оставь мою мать в покое! Она достаточно наслышалась от тебя подобных слов. И друзей ее оставь в покое.
Сказано это было так твердо и решительно, что Хабибулла сник.
– Вижу, что мне, старику, одно остается – умереть! – пробормотал он, печально опустив голову.
Нинель стало жаль его.
– Право, Хабибулла-бек, Абас не хотел вас обидеть. Он ведь только…
Хабибулла встрепенулся:
– А ты не суй нос в спор между мужчинами – не подобает это порядочной женщине!
Баджи, молча слушавшая весь разговор, едва не вспыхнула. Как смеет он повышать голос в ее доме, говорить с ее дочкой таким тоном! Надо бы проучить нахала!
Но Баджи снова сдержала гнев: ведь она дала себе слово избегать всего, что может внести рознь в семейную жизнь дочери. И ода не пожалела об этом, ибо сама Нинель не склонна была дать себя в обиду.
– Извините, Хабибулла-бек, если попрошу вас вспомнить, что вы говорили недавно по такому поводу в доме Телли-ханум, – с деланной кротостью произнесла Нинель.
– Не могу я помнить все, что говорил, а стенограмму своих высказываний я не веду!
– Позвольте вам напомнить… Вы спорили с Мовсумом Садыховичем, в спор вмешалась Ляля-ханум. И вы похвалили ее за ум: благодаря ее вмешательству воцарилось, как выразились вы, взаимопонимание. Так ведь?
Хабибулла выжидающе молчал: что еще скажет эта выскочка?
– А если так, – продолжала Нинель с хитринкой, – как вяжется это с выговором, который вы только что сделали мне?
Хабибулла пробурчал что-то невнятное. А Баджи готова была захлопать в ладоши: молодец Нинель!
Абас весело рассмеялся, обратив все в шутку:
– Как видишь, отец, моя Нинель оказалась не глупей твоей Ляля ханум: вот и среди нас тоже воцаряется взаимопонимание.
– Взаимопонимание!.. – язвительно передразнил Хабибулла.
Раз от раза споры между отцом и сыном становились горячей. Баджи прислушивалась к ним, никогда не вмешиваясь, но каждый раз мысленно одобряя позицию Абаса.
Она наблюдала за своим зятем настороженно, неотступно. Как он относится к Нинель? Как разговаривает с тетей Марией?
Казалось, она упорно ищет в нем пугающие ее черты, возможно унаследованные им от отца: они оправдали бы ее подозрительное и недружелюбное отношение к зятю.
Ее раздражала его мальчишеская манера ввертывать в речь немецкие словечки, вроде «гут», «найн», «цум тойфель», подхваченные им на фронте. Но она забывала о них, когда видела, как он сидит допоздна над книгой, наверстывая упущенное в войну.
В день свадьбы, сказав Хабибулле, что его сын давно вошел в ее семью, она бросила это только в ответ на колкости недруга, чтоб не остаться перед ним в долгу. Но вот сейчас она поняла, что в тех словах таилась еще не осознанная ею большая правда: Абас и в самом деле вошел в ее семью!
И Баджи проникалась к Абасу благодарностью и робким желанием ответить ему за это материнской лаской.
Впервые в Москве«Странно, – думала Баджи, – дожить до моих лет и ни разу не быть в Москве…»
Но так сложилась жизнь. Много лет назад ее поездке в столицу на театральную олимпиаду помешала малютка-дочь. В сорок нервом собралась было Баджи побывать с Нинель в Москве на обратном пути из Ленинграда – разразилась война.
Были за долгие годы и другие препятствия, помехи к поездке, и Баджи, словно в этом была ее вина, стала даже злиться на себя.
Но теперь, надо думать, никто и ничто не стоит на пути поезда, мчащего ее в столицу и с каждым километром приближающего желанную минуту. Баджи с волнением вглядывалась в мелькавшие за окном вагона подмосковные поселки, заводы, строения.
На московском перроне бакинцев встретили с букетами в руках известные актеры, деятели культуры приветствовали собратьев по искусству. Толпились у вагонов и люди южного типа – это азербайджанцы-москвичи пришли по видать своих бывших земляков. Среди них Баджи сразу увидела двоих:
– Газанфар! Ругя!
– Ты присутствуешь тут, конечно, как один из ветеранов азербайджанского театра? – пошутила Баджи, обнимая Газанфара. – Помню, ты рассказывал, что играл когда-то в рабочем драмкружке и благодарные зрители даже качали тебя после спектакля.
Газанфар рассмеялся:
– Было такое! Но теперь-то, надеюсь, будут качать кого-нибудь другого – из вашей братии!
Когда возгласы, смех, расспросы утихли, Ругя шепнула:
– Будешь жить у нас, Баджи-джан! Найдется о чем вспомнить, о чем потолковать!
Баджи замялась, оглянулась на своих спутников – они уже ждали ее. Газанфар тронул Ругя за руку:
– Баджи знает, что более дорогого гостя, чем она, для нас нет, – ласка и приют для нее в нашем доме обеспечены. Но вправе ли мы отрывать Баджи от ее товарищей по театру? Не обидит ли она их, если отделится? Думаю, ей сейчас лучше быть с ними, а нам пусть даст слово, что но первому зову она – у нас. Что скажешь на это, гостья?
Баджи молча протянула руку ладонью вверх – знак согласия, а Газанфар, как в таких случаях принято, мягко шлепнул по ней своей широкой ладонью.
– До скорой встречи, Баджи!..
Телли тоже увидела на перроне знакомое лицо.
– Мовсум Садыхович! Здесь, в Москве? Какими судьбами? – восклицает она с игривой улыбкой, принимая от него огромный букет цветов.
Для всех ясно, что свидание ее с Мовсумом Садыховичем в Москве заранее обусловлено. Да, он прибыл в Москву днем раньше, снял номер в гостинице, где должны остановиться бакинцы. И хотя в театре хорошо известны истинные отношения этой пары, сцена, разыгранная Телли на перроне, позволяет ей считать, что необходимые приличия соблюдены.
Эта гастрольная поездка в столицу – не первая в житии театра. Но для Баджи она – первая встреча с москвичами, с театральной Москвой. Обычное волнение, сопутствующее артистам, когда они показывают свое искусство незнакомому зрителю, здесь превращается у Баджи в тревогу: ведь выступать предстоит перед людьми, но знающими азербайджанского языка. А в репертуаре – такие серьезные пьесы, как «Вагиф», «Гроза», «Двенадцатая ночь»… Выдержит ли театр экзамен перед искушенными московскими зрителями? Укрепят ли эти гастроли дружеские и творческие связи между Азербайджаном и Москвой?..
В свободное от спектаклей и репетиций время актеры осматривают достопримечательности столицы то в одном конце города, то в другом. Баджи досадует, что машина идет слишком быстро: глаза хотят задержаться на всем, что видят впервые.
Вот машина выехала на Ленинградское шоссе, и кто-то сказал, что оно ведет прямо в Ленинград. Серый асфальт приковал к себе взгляд Баджи. Ленинград так близок! Побывать бы там вновь, посмотреть, каким он стал, повидать людей, с которыми она сроднилась!
«И доктора Королева…»
Интерес, который проявляет Баджи к жизни столицы, вызывает у Телли улыбку превосходства. В Москве Телли уже в третий раз: дважды прилетала она сюда с Мовсумом Садыховичем и теперь то и дело подчеркивает, как все здесь знакомо ей.
Зато с ревнивым вниманием следит она за каждым шагом, за каждой даже маленькой удачей Баджи. Стоит, скажем, Баджи рассказать подруге, что она провела утро в театральном музее и увидела много полезного для себя, как та, не дослушав, сообщает:
– А мы с Мовсумом ходили по комиссионкам, а после – забрели в коктейль-холл. Познакомились мы там… – Телли называет фамилию известного киноактера. – Мовсум широко всех угощал, понравился всем. Было очень, очень весело! Мы сговорились со всей компанией встретится там завтра… Баджи-джан, пойдешь с нами? – радушно предлагает она.
«В коктейль-холл?..»
Возможно, там действительно очень весело. Но что он собой представляет, этот коктейль-холл? Баджи не имеет об этом никакого представления. Она мнется не хочет показаться в глазах Телли невеждой.
– Ну так как же ты? – торопит Телли.
– Спасибо… Если будет свободное время.
